Людмила Спроге, Вера Вавере.    Роман Аустры Озолини-Краузе о русской эмиграции

 

         Проблема русской эмиграции в предвоенной Европе не была проигнорирована в латышской печати межвоенного периода. Одним из откликов на эту тему явилась статья поэта и критика Юлийса Розе "Kas noteik krievu ēmigrāciā ("Что происходит в русской эмиграции")1. В статье затрагивалась специфика литературы изгнания и обсуждался политический аспект эмиграции. Статья Ю. Розе начинается со стереотипной констатации: "На русских эмигрантов, не только у нас, но и в других новых государствах глядят как на бывших людей, неудачников, потерпевших кораблекрушение - чуточку с состраданием, чуточку с высокомерием, но и с некоторой опаской. Сострадание эмигранты заслужили своими бедствиями, горемычной судьбой изгнанников. Высокомерие порождается сознанием, что новые народы создали новые государства, а граждане старой России свое потеряли, отчего напрашивается вывод, что старые ничтожнее новых, молодых, более слабые политики. Опасаться же эмигрантов заставляет тревожная мысль, что они могут когда-нибудь снова сесть в свою лодку, и неизвестно еще, как тогда будет новым народам. Хотя бы из этих опасений и латышам не мешает заглянуть, что творится у эмигрантов"2.  
         На разных этапах межвоенного периода с большей или меньшей частотой латышская печать уделяла внимание современной русской литературе, как советской, так и эмигрантской.
         На этом фоне интерес представляет в настоящее время забытый роман латышской писательницы Аустры Озолини-Краузе (1890 - 1941), женщины яркой и драматической судьбы, в восприятии некоторых современников и потомков, - латышской Маты Хари. Сегодня вряд ли можно говорить о внимании историков и литературоведов к облику и творчеству этой удивительной личности, и тем не менее, на наш взгляд, настало время для обстоятельного исследования жизни и творчества этой писательницы и переиздания ее произведений.
         В художественном творчестве Аустры Озолини-Краузе есть по крайней мере два произведения на тему русской эмиграции: это остро гротескная пьеса "Ķīra grib spēlēt karu" ("Kира хочет играть в войну", 1932), которая начинается с авторского приветствия Международному антивоенному конгрессу, созванному Роменом Ролланом и Анри Барбюсом. Местом действия "современного гротеска в 9-ти картинах" является Париж, событийное время, по авторскому замыслу, - "с 1930 года, который, как известно, начался с похищения генерала Кутепова - до 1932 г., который еще не кончился и еще неизвестно, чем он кончится"3. Примечательны "говорящие" имена действующих лиц в этой пьесе: русские генералы в Париже - Кулебяков (т. е. Кутепов), которого похищают, и фон Триллер (т. е. Миллер), журналист Надуваев и т. п. Пьеса начинается с игры в войну генеральского сынка Киры, "противники" которого - дворничихин сын Рико и денщик Гаврила. Реваншистский уклон этой ребяческой баталии отчасти дан в свете "прибалтийской проблемой": "Рико: Ваше превосходительство, наша доблестная артиллерия взяла Ковно. Кира: (имитирует жест поглаживания бороды) Хорошо. Очень хорошо. Пррекрасно. - Господин адъютант, подайте мне флажки. […] (показывает на стол. Втыкает флажок в Ковно) Видишь, я втыкаю флажок. Так это всегда делают. А теперь (снимает фуражку и крестится) перекрестись ты тоже. […] Нам еще надо занять Ригу. […] Заберем быстро Ригу. […] (становится в воинственную позу, подымает саблю) Вперед, вперед ребята. За царя и неделимую, православную… […] (Рико связывает Гаврилу. Кира вскакивает на стул). А теперь приведи мне пленников из Риги. […] Латыш. Латыш из Риги. Гаврила: Молодой барин, делай, что хочешь, но ругать себя не разрешу. Кира: Молчать! Латыш! (дает ему пинок) Латыш! Приседай, вставай, приседай, вставай. […] Ага. Царя убили. Бунтовали"4.  
         Второе произведение на тему русской эмиграции, на котором остановимся более подробно, - роман Virpuļu durvīs" ("В вертящихся дверях", 1929), который через год вышел в переводе на русский язык в СССР5.  Перевод был осуществлен латышским поэтом и публицистом Петерисом Свирисом (1891 - 1943), жившим в СССР и работавшим в латвийской секции Коминтерна (в 1937-м он был репрессирован, реабилитирован посмертно).
         Советское издание романа сопровождалось предисловием с острыми политическими инвективами; приводились обличительные "факты", которые, мягко говоря, не соответствовали действительному положению дел, - в частности, отрицался факт издания романа в Латвии на языке оригинала: "С усилением фашизма в буржуазных странах уделом многих - не только левых писателей, осмеливающихся так или иначе критически относиться к порядкам буржуазного общества, поддерживаемого социал-демократией, является отсутствие каких бы то ни было издательских возможностей. Об этом ярко свидетельствует участь некоторых писателей такой небольшой, но придушенной полицейским режимом страны, как Латвия. […] Как ни странно, но даже такая вещь, как "В вертящихся дверях", ни с какой стороны не касающаяся отечественной, т. е. латвийской буржуазии и ее "демократических ценностей", не могла быть издана в "свободной" Латвии. Дело здесь в том, что Аустра Озолин осмелилась коснуться такой святыни, как бывшее русское высшее общество, князья и княгини, бывшие сановники и слуги двора "его величества", сейчас всеми отвергнутая белая эмиграция"6.  
         Обличительная риторика достигает своего апогея, когда между двумя "оскудевающими мирами" русской эмиграции и буржуазной Латвии автор предисловия ставит знак тождества: "Сумерки русской эмиграции, ее оскудение как физическое, так и умственное, ее прозябание в заграничных кабаках, притонах и игорных домах, […] ребяческие чаяния интервенции, полный разброд и полное разложение, как это умелой рукой показано в "Вертящихся дверях", - конечно, не могли прийтись по вкусу латвийской буржуазии, ретиво оберегающей царские законы бывшей российской империи и доселе применяющей их у себя дома против рабочего класса"7. Тенденциозность предисловия и нелепость характеристик и романа, и отношения к нему "латвийской буржуазии" достойны особого исследования. Здесь же необходимо отметить, что роман, вышедший за год до этого в Риге, в издательстве "Кultūras balss", сразу же собрал достаточное количество отзывов в латышской периодике. Среди рецензентов романа - ведущие латышские критики и писатели. Вот некоторые характерные отклики:
         Альфред Гоба в издании "Ilustrēts žurnāls" в год выхода романа дает положительную характеристику мастерству писательницы, ее художественному чутью, но делает оговорку, что мир, изображенный писательницей, чужд для латышей, и замечает, что талант автора созрел вне границ латышских культурных традиций. Касаясь своеобразия повествования, А. Гоба отметил импрессионистские черты, язык полунамеков, психологическую мотивированность действий персонажей романа и заключил свою рецензию сообщением, что роман печатается также на русском и французском языках (о французском переводе романа нам ничего неизвестно).
         Более критичен отзыв Карлиса Рабацса, прежде всего касающийся языка романа, охарактеризованного как искусственный, изобилующий журналистскими клише, - и все же критик не отрицает ценность попытки ввести в латышскую литературу современную европейскую тематику. Он подчеркивает, что Озолиня-Краузе удачно преодолела шаблонные описания монте-карловских развлечений, при этом идею произведения он находит скорее экзотичной, чем оригинальной8. 
         Андрея Упита роман привлек всецело мужским восприятием отражаемого в нем: "Она кидает смелый взгляд на водоворот современной социальной жизни и выхватывает оттуда свежий, до сих пор нетронутый ценный материал для литературного произведения. Никто из латышских писателей еще не писал о русской эмиграции. Сквозь вертящуюся дверь мы впервые видим всех этих деклассированных князей, генералов и врангелевских офицеров в их жалком прозябании где-то на французской Ривьере. В романе длинной […] чередой проходят все эти авторы меморандумов, жаждущие интервенции, содержатели борделей, […] все эти дегенерированные благородия. […] Но жизнь эмигрантов для Аустры Озолини всего лишь призма, в которой отражается также прозябание и разврат западной капиталистической культуры"9. 
         Сознательно обходя ряд вопросов, связанных с рецепцией русской версии романа Озолини-Краузе латышской критикой, - и всего того, что составляет метатекстовый пласт произведения, - укажем, что в третьем номере "Норд = Оста" за 1931 год появилась информация о советском издании романа, более того, - был дан сжатый пересказ произведения. Приведем основные сюжетные коллизии из тезисного изложения романа: "Долина Кондамин у подножия скалы, увенченной игорным казино Монте-Карло - неверное убежище прошедшего все этапы эмигранта кн. Илариона Изюмова. С ним жена, занимающаяся перепиской нот для русского кабачка "Казбек". Сам князь, в сильно потертом элегантном костюме занимается, собственно говоря ничем, если не считать занятием редких и всегда беспощадно неудачных посещений рулетки и темных своднических комбинаций с сестрой Ириной. Впрочем, также призрачно существование и других эмигрантов Монте-Карло и соседней Ниццы, где центр жизни политической, финансовой и всякой другой - "Казбек" с дежурящим у дверей в швейцарской ливрее Даниилом Акакиевичем - б. Председателем св. Синода. Вкрадчиво и внушительно расхваливает он пьяному посетителю любовный опыт, "высокую школу", "северной Клеопатры" мадам Софи. Но суть, конечно, не в мадам Софи и не в порошке кокаина, запрятанном за услужливым обшлагом, а в том, что в затуманенной старостью памяти Даниила Акакиевича сверкают великолепные имена. Среди них - маркиза Мондавид - имя, покрытой пудрой, и славой, старухи - обладательницы обширных аппартаментов в Hotel de Paris. У зеркальных дверей отеля стоял черный швейцар Хабиб. В обманчивом стекле вращающихся лопастей часто виделись ему отражения, затерявшихся в Африке, сына и жены. Только он, да еще король бостонских скотобоен - мистер Бокскальф не поражены бесплодной смертной страстью игры. Только ему, застрявшему в Европе, негру претил запах тления старого тела маркизы Мондавид. Сердце Европы - величала маркизу на своих столбцах "Жизнь Монте-Карло". Мистер Бокскальф приехал на Ривьеру подышать легчайшим воздухом Средиземного моря. Что ему мистическое "шипение" рулетки, к которому, затаив дыхание, прислушивается весь этот европейский сброд и молодой Вальдис Юкстынь - чемпион "петушиного веса" из Риги направляющийся на фашистский слет в Рим и кн. Иларион Изюмов. Мистера Бокскальфа игра не прельщает; может быть он еще не научился играть или для игры еще не созрел. Он занят продукцией мясных консервов, ему нужны новые рынки и этот бедный русский он может пригодиться. Князь Изюмов торжествовал: мистер Бокскальф подал ему два пальца, сказал - хорошо и взял предложенную папиросу. Весть о знакомстве князя с американцем разнеслась со стремительной быстротой. […] "Молокосос Ларька" волею случая стал вождем, - стал зачинателем новой игры. […] На five o clock'e маркизы Мондавид собирался цвет европейского общества. […] Маркиза, распросив князя о родословной Изюмовых, просила его быть на ближайшем приеме и многозначительно добавила: "ей будет приятно позаботиться, чтобы на этот раз присутствовал и мистер Бокскальф." Впрочем, не только политика, не только конспиративная переписка с дипломатами всей Европы были приятны маркизе, не лишен приятности был также и лифт-бой негретенок Персей, обученный и отшлифованный в "индустриальной секции отелей общества христианских юношей". […] Но в безупречной монтекарловской игре произошла заминка. Хабиб бросил свой пост у вращающихся дверей отеля де Пари. Хабиб получил наконец долгожданное письмо. "Пути господни неисповедимы, - писал миссионер из негритянской деревушки в Сенегале... Получив расчет в Декаре, Аза (жена Хабиба) начала на собственный риск блуждать по портам и гаваням ... предаваясь вожделениям плоти ... обученный в индустриальной секции отелей...носит нареченное ему в святом крещении имя Петр Браун..." Петр Браун Персей ... его сын, его Бениб. В это время Персей в номере 404 развлекал маркизу Мондавид. Файф-о-клок не состоялся. Отшвырнув в сторону искушенного во всех тонкостях Европейской культуры, Персея, Хабиб в осенившем его возмущенную душу прозреньи, чуть было не задушил "сердце Европы" "ее бессмертие" - маркизу Мондавид. Явившемуся засвидетельствовать свое соболезнование князю Илариону Изюмову в приеме было отказано. Теперь не до него, никчемного эмигранта. Слишком стара была маркиза для того, чтобы помнить скитавшихся по Европе предков своих и ей ли предчувствовать судьбу недалеких потомков. "В последней европейской ночи" - название девятнадцатой - последней главы романа. Хабиб в тюрьме. В припадке безысходного отчаяния он пытается повеситься. Белоснежный аксельбант обвился петлей вокруг его бычьей шеи. Но слишком тяжело тело Хабиба, непреодолимо притяжение еще неисхоженной им земли. Вместе с оборвавшимся аксельбантом спадают с него последние путы старой зачарованной игрой Европы. "Хабиб, выпрямился во весь свой исполинский рост, его могучие плечи победно врезались в решетку". "Через моря и земли - красный роковой путь" расстилался перед ним"10. 
         Обратимся к структурным особенностям романа Озолини-Краузе.
         Роман "В вертящихся дверях" состоит из 20 озаглавленных частей (в переводной версии роман состоит из 19 глав), выстраивающих кольцевую композицию произведения: первая глава озаглавлена, как и двадцатая - "Pēdējā Eiropas nakts" ("Последняя европейская ночь"). Мотив заката старой Европы - один из доминантных в идеологии произведения: ночь - это не только аллегория последнего часа Европы, это время наибольшей активности персонажей романа, столпившихся у рулетки, и счастливцев, потягивающих сладчайший коктейль, названный "Миллион долларов". Суточный цикл в романе четко детерминирован - вместо южного солнца - пронзительные лучи пятиконечной люстры казино: "Неизбежным самоубийствам распорядок казино отводил свое официальное время - предрассветные часы, когда европейская ночь всего темнее, чтобы к восходу солнца успеть очистить великолепное казино от щебня, попавшего под колесо счастья". Неоднократно маркированный образ европейской ночи напрашивается на некоторую, вполне возможно, несознательную соотнесенность с известным берлинским стихотворением Вл. Ходасевича, давшим название циклу стихов 1927 года - "Европейская ночь":

О чем? Забыл. Непостижимо,
Как можно жить в тоске такой!
Он вскакивает. Мимо, мимо,
Под ветер, на берег морской!

Колышется его просторный
Пиджак - и, подавляя стон,
Под европейской ночью черной
Заламывает руки он11.  

         Эти мотивы и жест - странным образом - сопутствуют сюжетным коллизиям персонажей романа.
         Американский коммерсант Бокскальф в ожидании более азартной игры - войны, которая ему, владельцу консервной фабрики и скотобойни, пригоршнями бы подбросила доходные ставки в рулетку жизни и смерти, - мрачно скучает в роскошном пространстве игорного дома, вокруг которого, словно тени, бродят потерпевшие фиаско русские эмигранты. Некогда русский князь, сын советника императорского двора, Иларион Владимирович Изюмов (Ларя), - теперь промотавшийся игрок, - стремится втереться в доверие к американцу, интуитивно предугадывая в Бокскальфе свой последний жизненный шанс. Судьба Изюмова маркируется знаками географического пространства русского рассеяния на протяжении десятилетия: "Князь и гвардейский офицер, гордый в первые дни эмиграции в Белграде, не сбавил спеси еще и в Праге, но в Австрии он - уже рассыльный сомнительного бюро "Ночная Вена", занимавшегося ловлей приезжих иностранцев. В Германии, казалось, князь снова пошел вверх. Новая демократическая республика, испугавшись равноправия [...] снова возводила на почетные пьедесталы старых титулованных аристократов, не делая исключения и для русских князей 12. [...] В Париже все началось сначала[...] та же "Ночная Вена", те же вербовочные клубы, те же кавказские наложницы, гаремы, кокаин… Только конкуренция отчаянней и полиция настороженней". Ларя Изюмов, страстный игрок, существует в рулеточном вихре, просаживая и сомнительные заработки своей сестры, княжны Ирины, и жены, Анны Андреевны, получающей скудную плату за переписку нот для оркестра казино.
         Бокскальф тоже игрок, и, сознавая свое могущество и возможность изменить судьбу промотавшегося русского эмигранта, американец переносит игру за пределы игорной залы: от скуки он интригует князя.
         Все сюжетные коллизии текста так или иначе пронизаны артефактами игорного пространства13: это и игры между разными кланами политической эмиграции, это и ловля счастливого случая обслуживающим персоналом отеля, это тотализатор и мелкая, обывательская игра в картишки с жалкими ставками, рядом с гигантом игровой индустрии, и, наконец, - это суеверие игрока и регламентация жизни по законам игры. Так, дешифрующим кодом становятся "сигнатуры" поля рулетки: "красное" и "черное" или определенный набор чисел (например, номера апартаментов отеля) - наиболее частотная комбинация, влияющая и на развитие сюжетных коллизий. Князь Изюмов ставит последнюю ставку из нищенского жалованья Ани и проигрывает этот последний шанс после катастрофического крушения своих грандиозных планов.
         Эрзацем воплощенного "счастья в вертящихся дверях" Отеля де-Пари является "ее бессмертие" маркиза Мондавид - дряхлая и растленная, как Европа, не случайно родословная бессмертной аристократки связана генеалогическими узами со всеми аристократическими домами Европы: "Большая семья эта давала чуть ли не каждой европейской стране по руководящему патриоту, каждой нации по горячему националисту, каждой династии по убежденному легитимисту, каждой конспиративной организации по закаленному конспиратору. Для ее старческой дряблости самым живительным был именно воздух Монте-Карло, насыщенный страстью прожигания жизни, страстью к большой игре. Здесь вокруг шипящего колеса рулетки были собраны искатели приключений и охотники за счастьем со всех концов мира".
         История рода князя Изюмова - лишь фрагментарно соприкасается с изысками европейской фортуны, что сразу же оценивается маркизой: "Как? Неужели его прямым предком был тот самый Изюмов, который в 1893-ем году сорвал банк Монте-Карло, а в 1894-ом проиграл там же три имения? А в 1895-м преподнес всем парижским балеринам Гранд-Опера по чучелу, лично пойманных в Сахаре страусов? Ну, а княгиня Изюмова, которая в висбаденском кургаузе демонстративно плюнула перед каким-то нигилистом Тургеневым, - действительно ли она получила первую премию за идеальнейше воспитанную самку бульдога? Как же, это была его бабушка с русским прозвищем Душка, фрейлина двора его величества. Будучи в Смольном институте, она поднесла последнему царю-мученику букет лилий. А тот Изюмов, что приобрел мировую известность коллекцией спичечных коробок и в Ницце по главной улице водил на цепочке ученую черепаху с золотыми передними зубами? А золотые зубы вошли в моду с того времени".
         Шаржированному облику эмигрантов и рижскому парню Валдису Юкстыньшу, националисту в традиционной серой рубашке, едущему в Рим на конгресс фашистской молодежи, но проигравшему все на "зеро" и застрявшему в Кандоминской долине, противопоставлен негр-швейцар Хабиб, смело восставший против европейского мрака в лице бессмертной маркизы: он - возмездие и сокрушитель старой Европы.
         Роман Озолини-Краузе первый отразил, как складывается картина русской эмиграции в художественном сознании современников иной культуры. Ее взгляд в В вертящихся дверях - отчасти отражение общей тенденции конца 1920-х годов и вместе с тем своеобразный комментарий общественной позиции автора романа.

 

1 "Daugava", 1931, Nr. 1. К тексту

2 Ibidem, 121 - 123 lpp. К тексту

3 Austra Ozoliņ, "Ķīra grib spēlēt karu. Laikmeta groteska deviņas spēlēs", Rīgā, 1932, 6 lpp. К тексту

4 Фрагменты пьесы были переведены на русский язык и опубликованы в просоветском рижском журнале "Норд = Ост", 1932, № 3, с. 4. К тексту

5 Аустра Озолин, "В вертящихся дверях", М. - Л., 1930. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием в скобках страниц. К тексту

6 Там же, с. 3 - 4. К тексту

7 Там же, с. 4. Ср. характерный язык предисловия со сходной риторикой журнала "Норд = Ост", когда речь заходит о русской эмиграции; в рецензии на очередной номер религиозно-философского журнала "Новый Град" читаем: "Русская эмиграция продолжает, как и раньше, завершать цикл своего политического разложения" ("Норд = Ост", 1932, № 10, с. 15). К тексту

8 "Zaļā Vārnā" 1929, Nr. 3, 145 lpp. К тексту

9 "Domas", 1928, Nr. 10, 379 - 380 lpp. К тексту

10 "Аустра Озолинь. "В вертящихся дверях". Москва, Госиздат 1930 г. Перевод с латышского П. Свириса", in: "Норд = Ост", 1931, № 1, с.29 - 31. В цитате сохранены все грамматические и пунктуационные особенности текста. К тексту

11 Вл. Ходасевич, "Стихотворения", Ленинград: Сов. писатель, 1989, с. 159. К тексту

12 Характерный эпизод "берлинского" периода жизни Лари Изюмова - это связь с кинематографом, "сделанной в Германии русской фильмы" (с. 35) на сенсационный сюжет о чудесном спасении великой княжны Анастасии, которую играет "звезда" кинематографа, "сумасшедшая женщина". История превращения польско-немецкой мещанки в цесаревну - один из распространенных "сюжетов", получивших отражение и на страницах русских эмигрантских изданий (см.: С. Литовцев, "Правда о Лже-Анастасии", in: "Сегодня", 1928, №№ 245 - 254, 10 - 26 сентября, с перерывами). В романе этот эпизод высвечен в духе антисемитских настроений аристократической ветви русской эмиграции: "Ей-богу, сумасшедшая женщина. А еще немка. И выступает в роли чудесно спасенной великой княжны. Просто жидовка и ничего больше. Истинно-жидовская мудрость всегда становится на пути истинно-русского человека" (с. 36). К тексту

13 Пространственные "знаки" в романе особенно маркированы: "географические" пространства сводятся до сигнатур политического шифра в главе "Чертеж на песке" (с. 41-49). В этой связи интересна актуализация новых топосов: "Ларя удовлетворенно прочитал передаваемое через Ригу сообщение о продовольственных затруднениях в Саратовской губернии. [...] Бокскальф ткнул в сторону телеграмм сигарой, - что это Саратов? Это не в Рижском штате? [...] Нет, это не то. Тут нет ничего общего с Ригой. То есть, Саратов находится в Саратовской губернии, а Рига - в Лифляндии. Здесь нет ничего общего. - Как? Телеграмма дается из Риги. Голод ведь в Риге, разве вы не видите? [...] Рига уже не в России. То есть в настоящее время... - О, да, я слышал: Литва. Но голод... - Нет, - еще более виновато прервал Ларя, - Литва это другое. Есть, видите ли, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша... - загибая поочередно все пять пальцев, как грехи на исповеди, пересчитывал Ларя" (с. 44 - 45). К тексту

 

 

© Людмила Спроге, Вера Вавере, 2002 - 2003.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2003.


 

Литеросфера

 

Статьи и исследования

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2001 - 2003