Сергей Минцлов      Поездка в Ковно


         Высокие, крутые горы, изорванные глинистыми, красноватыми оврагами; глубокою пропастью их рассекает долина, вся заполненная свежею зеленью дубов, ясеней и кленов; на дне ее, на желтых песках, нежится широкий, серо-голубой Неман; будто разбросанные по край мира драгоценные ожерелья, блестят его извивы. А в бездне внизу паутиной стянулась к воде путаница узких улиц, иззубренная домами, хибарками и древними костелами.
         Это Ковно; зачарованному путнику долго не оторвать глаз от вида на нее с береговых гор. А занесло меня в нее желание ознакомиться с ее природой, людьми и памятниками старины.
         Мимо бывшего православного, византийского стиля, собора автобус промчал с вокзала меня с женой вдоль еще молодой и малотенистой аллеи Свободы, обставленной двумя рядами небольших двух- и одноэтажных домиков провинциального типа; позже я узнал причину последнего обстоятельства: до Великой войны в Ковне, как в крепости, чтобы не дать неприятелю точек для пристрелки, не разрешалось строить более высоких зданий. И в то же время, и в той же крепости возвели чудеснейшую казенную мишень — громадный собор.
         Первый визит был нами нанесен старому городу, где еще по-средневековому вьются кривые, тесные улочки, где с квадратной желтой площади взирают на суету сует у подножия их ослепительно белые громады старинного костела и ратуши; где чуть в стороне супится мощный, темно-красный костел, видевший еще Витовта Великого; он полон сумерек и неясных видений в образе стрельчатых сводов, древних икон, росписей, резьбы и прочего.
         Закоулки с игравшими курчавыми и полуголыми ребятишками вывели нас за город; впереди засияла Вилия, впадающая в Неман под самым городом; на невысоком мысу между двумя этими реками, будто на кургане, серели развалины с менее чем до половины уцелевшей башней; от стен остались только фундаменты — это все, что дошло до нас сквозь огонь и кровь пяти веков от знаменитого ковенского замка.
         Место его двора теперь занято мирными хибарками и садиками; вместо рыцарей по солнцепеку гордо разгуливают петухи да куры.
         Из прошлого мы вернулись в мир настоящего и к 4 часам дня уже сидели за чайным столом в маленьком уютном домике известного литовского поэта и критика Л. Гиры в компании литовских писателей и профессоров; разговор шел оживленный — конечно, об истории, о Витовте, о молодой литовской литературе; из внимания к нам все говорили по-русски, все доброжелательны и приветливы, чувствовалось, что все захвачены строительством новой жизни и литературы. А там, где кипения, там и достижения!
         И мне невольно вспомнилась заря XIX века на Руси, когда так же, как сейчас в Литве, выковывался литературный язык, а с ним из хаоса и борьбы вырастал Пушкин и звезды его плеяды.
         К концу чая у крыльца домика Л. Гиры рыкнул автомобиль, присланный любезным министром народного просвещения для осмотра нами окрестностей Ковны. Мощная машина легко понесла нас по пологой дороге на Зеленую гору — там, среди могучих дубов, уже наметился новый, европейского типа, город.
         По глубокому тенистому ущелью, именуемому долиной Мицкевича, очень любившего эти места, мы спустились к Неману, перенеслись через длинный мост на левый берег и принялись то взлетать, то нырять по зеленым ухабам гор. Местами леса распахивались, и с высоты птичьего полета развертывались сказочные дали. Показались главы Пожайского монастыря; мы полюбовались им и повернули в обратный путь.
         Около 12 часов следующего дня к нам забежал Л. Гира с пуком литовских и русских газет, где были помещены статьи о нашем приезде и фотографические снимки с нас. Говорю «забежал», а не зашел, потому что это слово по отношению к Л. Гире не применимо: подвижный поэт ходить не умеет и всегда мчится, что-то обдумывая и обгоняя поминутно кланяющихся ему прохожих; там, где много снимается шляп и где развевается над плечами светлая борода, издалека можно определить место пролета знаменитого писателя.
         Вместе с Л. Гирой мы отправились осматривать военный музей. Это длинное одноэтажное временное здание с четырехъярусной красной башней, вытянувшееся среди сада; вход в него сторожат поднявшие к небу свои полуразбитые зевы чудовищные пушки: на башне развевается трехцветный флаг Литвы. В музее охватывает тишина и полусумерки; все видно, но все неясно... видны орудия, всадники в полном вооружении; всюду гнездится прошлое. Но вот вспыхивают электрические лампочки, и все сразу делается явственным, четким; будто окна в минувшее глядят со стен картины — мистический, несущийся над землей бледно-огненный всадник, пир рыцарей в Мариенбургском замке с грозно задумавшимся Витовтом, пожар Ковны и клятва Витовта, глядящего со своим отрядом на пылающую крепость, похищение Бейруты, — дивная история великой эпохи. И по мере того, как мы шли по совершенно безмолвному музею, открытому в тот день специально для нас, электрические лампочки за нашими спинами гасли, сумерки завешивали прошлое.
         Впечатление музей производит сильное. Чтобы из малого материала создать таковое, нужна, прежде всего, большая любовь. Устроитель музея понял, что самое главное отнюдь не в чиновническом загромождении пространства десятками и сотнями однородных предметов, а в мастерстве расположения их, в воскрешении быта и духа эпохи, в обдуманности каждого шага.
         Это достигнуто. И Литва может с гордостью сказать, что у нее есть не обширнейшая лавка антиквара, а еще небольшой, но настоящий музей.
         Имеется в Ковне и другой музей — имени Чурляниса, рано погибшего крупного поэта-художника. Он появился на общественную арену в те дни, когда искусство, потеряв все пути и дороги, плясало вприсядку, когда все трезвое уходило в тень и в безмолвие, и впереди кувыркались Сообщества Ослиных Хвостов и им подобные.
         Чурлянис как будто пошел по тому же «передовому» пути. Но в не сразу понятных, бледных, как белые ночи, картинах его чувствовалось что-то такое, что заставляло зрителя не просто отмахиваться, а всматриваться и вдумываться. Художник шел особым, своим путем — давал настроения, а сквозь них болотными огоньками светились мысли и образы.
         Музей невелик; кроме картин Чурляниса имеются в нем работы молодых литовских художников, и они таковы, что хочется сказать — Бог в помощь: поросль идет здоровая и чуткая!
         Из белого двухэтажного здания музея мы вышли на обширную зеленую лужайку, кончавшуюся валом; еще недавно это было одно из заповеднейших мест в городе — форт, охранявший, но не охранивший переправу через Неман.
         Теперь это скромный архив, воюющий только с мышами. А вид с его вала красоты изумительной — даль и старик Неман развертывается верст на двадцать.
         Обедали мы целым обществом у гостеприимного Л. Гиры, а около десяти вечера мы опять входили в ворота ограды военного музея: каждый вечер, когда стемнеет, в саду его происходит особая церемония.
         В саду играл военный оркестр; по дорожкам среди куртин из высоких штамбовых рез гуляло и сидело множество публики; из зелени кустов отовсюду смотрели с гранитных постаментов бюсты деятелей по освобождению Литвы.
         В левой части сада высится пирамида, сложенная из больших неотесанных валунов; перед нею устроен каменный жертвенник с углублением посередине — это памятник жертвам войны.
         Ровно в девять с половиной часов на потемневшем небе, на самом верху башни, появился блуждающий свет, затем обрисовались двое людей в алых средневековых одеждах, с длинными фанфарами в руках; фанфары устремились к небу, и звонкий призыв разнесся далеко кругом. Он повторился еще дважды, и, по третьему сигналу, большая дверь в музей распахнулась, и будто в темном гроте, озаренном красным светом, блеснули древние шлемы, и вышел выстроенный в три шеренги духовой оркестр; за ним закачались копья взвода воинов; шествие медленно последовало к памятнику, и все выстроились лицом к нему.
         Началась перекличка неба с землею — трубачей и оркестра. Зазвучал гимн и один из участников церемонии зажег спичку и положил ее на жертвенник: длинным языком вытянулось синевато-бледное пламя... происходило поминовение мертвых.
         Сыграно было несколько торжественных пьес; фанфары пропели еще раз славу, и государственный флаг медленно пополз вниз по флагштоку; мерно захрустел песок под сапогами воинских частей, опять разверзся музей и поглотил их.
         Церемония окончилась; публика, не спеша, стала расходиться.
         На синем бархате неба мерцали звезды; кругом пахло левкоями, розами и бальзамическими тополями; улицу заполняли шарканье шагов и негромкий говор; на душе было торжественно — как хорошо, когда люди умеют быть благодарными!
 

С. Р. Минцлов. Поездка в Ковно // Сегодня. 1930. № 197, 19 июня. С. 2.

 

Подготовка текста © Наталья Тамарович (Рига), 2009.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Сергей Минцлов     Критика и эссеистика

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010