Наталия Тамарович      С. Минцлов и Латгалия: «усадебные» очерки писателя


         Безусловно, особую роль среди латвийских топосов у русских писателей (и прочих деятелей культуры) в 20 – 30-ые гг. играет Латгалия. Объясняется это прежде всего тем, что в Латгалии в большей степени сохранились следы прежней, дореволюционной России. Путешествия на границу Латвии с Россией принимают характер своеобразного паломничества. В Латгалию едут из-за рубежа, вдохнуть «русский дух», писатель Б. Зайцев, Андрей Седых (псевдоним Якова Цвибака), автор книги очерков «Там, где была Россия» (1930); сотрудник «Последних новостей» В. Оболенский и многие другие. 1) Особое внимание привлекают к себе сохранившиеся в Латгалии усадьбы, известные как богатые культурно-исторические музеи; их посещают знаменитые художники: академики С. А. Виноградов и Н. П. Богданов-Бельский, К. С. Высотский, профессор В. И. Синайский, актриса Е. Н. Рощина-Инсарова, Н. А. Белоцветов, председатель страхового общества «Саламандра», которое в Риге финансировало издание газеты «Слово», журналов «Перезвоны», «Новая неделя» и «Юный читатель». «Латгальская тема» в рижской периодической печати переживает настоящий «бум»; многочисленные публикации появляются на страницах газет «Сегодня», «Слово», «Понедельник», «Русский день», в журнале «Перезвоны» и в других изданиях. В целом, «усадебная» тема в беллетристике и эссеистике 20 – 30-ых гг. занимает особое место, что во многом обусловлено спецификой развития литературы эмиграции данного периода; так или иначе, она получает свое отражение в творчестве И. Лукаша, Ю. Галича, Л. Зурова, А. Формакова, В. Третьякова, Ивана фон Нолькена и других 2). Усадебный мотив становится сюжетообразующим не только во многих романах, повестях, рассказах С. Минцлова 3), но также и в его очерках.
         В 1927 году в газете «Сегодня» С. Минцлов публикует очерки, посвященные поездке в Латгалию с целью, обозначенной в первом же очерке: «окунуться в прошлое, опять подышать воздухом старых русских имений, посмотреть, как живут теперь уцелевшие помещики» (Минцлов, 1999: 158 4)). С. Минцлов посещает имения Лоберж (Лабваржи) в Режице (Резекне) и Рунторт (Рундени) в Люцине (Лудзе), которые являлись родовыми владениями братьев Алексея и Владимира Жемчужниковых, их двоюродного брата, графа А. К. Толстого, а также потомков известного государственного деятеля эпохи Александра II — сенатора В. А. Арцимовича, близкого родственника Жемчужниковых (имение Рунторт). Алексей Михайлович Жемчужников проживал в Лоберже с 1874 по 1896 гг.; позднее имение наследует его племянница — М. А. Вощинина, урожденная Оболенская 5). Факт проживания в Латгалии знаменитых поэтов стимулирует появление определенного нарратива в рижской периодике, связанного, прежде всего, с именем легендарного героя — Козьмы Пруткова, который, якобы, получает свое «призрачное бытие» в латгальской усадьбе. 6)
         Понятие усадьбы отражает представления о жизни целого рода, его устоявшемся укладе, традициях (ср. с названием очерков С. Минцлова «По старым гнездам», «В барском гнезде»). В Режице С. Минцлов посещает имение Ильзенберг (Ильзескалнс), которое в рижской периодике порождает сюжет, относящийся к важным для русской национальной истории событиям — войне 1812 года и апеллирующий к имени ее выдающегося участника — генерал-майора Я. П. Кульнева. История Кульнева пользуется чрезвычайной популярностью у русских писателей в Латвии: его имя к этому времени обрастает многочисленными мифами и легендами. 7) В августе 1927 года в Латгалии празднуется 115-летняя годовщина со дня смерти Я. П. Кульнева, получившая широкий резонанс и отмеченная серией публикаций (очерки С. Минцлова появляются в сентябре – октябре этого же года).
         В очерках С. Минцлова маркируются приметы и сокровенные локусы «прежней» России, которые убавляются с каждым днем. Так, местный старожил уже ничего не помнит о Кульневе; «он даже как бы удивился моим расспросам» (с. 166). Посещение дома прадедов влечет за собой неутешительные выводы: «Грязь, разоренье и беспорядок глянули со всех сторон; полы были, должно быть, годами не метены и не мыты; везде проступали пятна от сырости и протеков; вместо мебели кое-где торчала калечь, валялся всякий поломанный хлам» (с. 166). Владельцы усадеб напоминают призраков, теней прошлого: «Рядом с парком никнет к земле старый дом, где обитают бывшие владельцы всего имения — бабушка и внучка. <...> Обе не любят новых лиц — я видел их только издали; обе редко куда показываются и замкнулись в своем мирке, в еще восьмидесятых годах прошлого столетия. Газет не читают, слово “революция” в доме не произносится — ее зачеркнули, ее не было... Жизнь — вся в минувшем! Прошлое там — явь» (с. 161 – 162). «Тишина и безлюдье» усиливаются описаниями старых кладбищ и родовых каплиц — усыпальниц. Кладбища напоминают рассыпавшиеся беседки, приходящие в запустение усадьбы, зарастающие сады. Портреты предков сменяют простые акварельные рисунки, — и это тоже своеобразный символ умирания прежнего быта. Концепт разрушенной усадьбы в очерках С. Минцлова приобретает особое значение: он затрагивает тему русского рассеяния, тему дворянской России и заката ее культуры.
         Огромное значение в усадьбе исконно имела литература. В рижской периодике посещение усадеб неизменно сопровождается поэтической рефлексией, заключающейся в цитировании строк из так называемых «усадебных» глав «Евгения Онегина», из стихотворений А. М. Жемчужникова, А. Н. Апухтина, Ф. Тютчева и творчества других «усадебных» поэтов; нередко перечисляются книжные редкости из фамильных библиотек, что, в целом, воспроизводит традиционный и устоявшийся антураж дворянского гнезда 8). Библиофильская тема прослеживается во всех четырех очерках С.Минцлова, известного библиографа и библиофила-архивиста. Гибель ценных изданий, догнивающие предметы старины на чердаках в его очерках — своеобразная метафора бытия русской эмиграции, русской культуры в целом: «В доме <Ю. Яновского — Н. Т.> хранилась довольно большая библиотека, тысяч из десяти томов и семейный архив, начинавшийся с 1500-го года и еще никем не разобранный. Занимал он отдельную комнату и объемом равнялся товарному вагону. Архив этот и книги были сожжены большевиками в печках. Дом уцелел случайно и только потому, что там помещался большевицкий госпиталь. Грязь и гадость были разведены чудовищные. Чердак был сплошь превращен в отхожее место; вокруг дома, по самые наличники окон, горами высилась всякая мерзость — огноенные и кровавые бинты, гнилая солома из тюфяков, тряпки с тифозных, помои и т. д. После ухода красных четверо мужиков две недели чистили дом, и только из-под окон его было вывезено семьдесят возов навоза» (с. 168 – 169).
         Описания внешней планировки усадеб отмечаются в повествовании присутствием сигнатур, характерных для подобного рода текстов; особая роль при этом отводится приусадебным садам и паркам — обязательным атрибутам дворянского гнезда: «Липы в одной из аллей стояли чрезвычайно близко, не далее длины руки, друг к другу; благодаря такой тесноте они не раздались в ширину, а поднялись на необыкновенную высоту и там сплелись тысячами ветвей и в виде свода готического собора. Сад громадный. Несколько часов я бродил и сидел в нем в полном одиночестве. Не передать того, о чем думалось: ни о чем и обо всем. Что-то слышалось в шуме деревьев; что-то неясное, смутное наплывало из-за них и наполняло грудь» (с. 172). 9)
         Усадебный локус, бытийствующий вне времени и пространства, отягощенный культурной памятью, сохраняет в себе знаки культурного прошлого: «Жизнь давно ушла в горы... и в то же время она всюду: “Таня, ау?” — читаю свежую надпись, вырезанную на древнем кирпиче» (с. 173). Надпись — это определенная примета времени, знаковая сигнатура усадебного локуса. В то же время, усадебное пространство является хранилищем многочисленных легенд и преданий. Над озером витает туманная легенда о неповинно утопленном человеке; «с тех пор в глухую ночь можно увидеть душу его — белого ягненка, — мелькающего то здесь, то там у воды» (с. 170); в угловой комнате старой усадьбы «слышатся иногда неведомые шаги; на белой стене перед бедой появляется красная рука» (с. 169). Судьбы усадебных садов мистическим образом переплетаются с судьбами их владельцев 10). Следует отметить, что подобные сюжеты являются типичными для творчества С. Минцлова, автора целого ряда «таинственных» рассказов и повестей 11).
         Топонимика и топография в очерках С. Минцлова, в свою очередь, подготавливают возникновение того или иного исторического сюжета или анекдота из прошлого: «Вечер я провел у <...> Н. П. Красноперова. Оба мы волжане, и время прошло в воспоминаниях. Всплыли кое-какие забытые встречи и события, ожили мертвые и в их числе когда-то знаменитый казанский губернатор Полторацкий, которого вся Волга именовала Полдурацким: он в виде Стеньки Разина разъезжал по всей губернии и громил уездные города. Страх и землетрясение приближение его вызывало величайшие; чиновники доходили до обалдения и даже до кондрашки. Громы и молнии блистали и гремели всюду, где он ни появлялся» (с. 162).
         Латгальский топос, таким образом, нивелируя временные и пространственные характеристики, стимулирует появление и закрепление в творчестве русских писателей в Латвии мифологического нарратива, представляющего Латгалию «вертоградом заключенным» 12), некоей моделью утраченного рая. Эта мифологема оказала существенное влияние на развитие мифа «дворянского гнезда» на протяжении нескольких столетий; обращение к ней, в свою очередь, свидетельствует о своеобразном возвращении к традициям, об ориентации на «Золотой век» русской литературы и культуры, что, в целом, явилось характерной приметой творчества писателей-эмигрантов.
         В очерках С. Минцлова латгальский топос — пространство обретения России и, в то же время, ее утраты. Интересы С. Минцлова направлены на факты русской общественной мысли, истории, культуры; все это является отличительной чертой писателей, оказавшихся в эмиграции. К этому замечанию следует добавить наличие некоего второго плана, отсылающего к теме русского рассеяния, который подспудно присутствует в очерках С. Минцлова и намечается в первом же очерке («По старым гнездам»): «Десять лет минуло с тех пор, как огни родины в последний раз мигнули мне в черную ночь с берега Финляндии... десять лет скитаний по всему миру!» (с. 158). Очерк «По старым гнездам» (II) заканчивается строками известного русского романса, «прообраза жизни», по определению самого автора, важным концептом которого является дорога: «<...> И умолк мой ямщик, а дорога / Предо мной далека... далека... далека... » (с. 167). Дорога — одна из пространственных форм, организующих тексты С. Минцлова. Тревогой за собственное будущее и, в большей степени, за будущее грядущих поколений, в обращении к исчезающей прямо на глазах эпохе, пронизан финал упомянутого очерка: «Голубело небо; за садом шумели старые, неохватные ели; у дома тревожно металась и шепталась сирень... Усадьба осталась за нами» (с. 166 – 167). Неоднозначность высказывания, содержащаяся в заключительной строке, придает общему повествованию трагический оттенок.
         Таким образом, в 20 – 30-ые гг. в рижской периодической печати появляется значительное число публикаций, посвященных усадьбам в Латгалии. При всем том, что повторение отдельных тем и сюжетов оказалось неизбежным, очерки С. Минцлова представляются в общем «потоке» оригинальным образованием. С. Минцлов был отличным знатоком усадьбы, ее внутренней и внешней планировки и атрибутики; в своих очерках он отразил ряд наблюдений не только писателя, но и научного деятеля, историка, библиофила и собирателя старины.  
 
ПРИМЕЧАНИЯ

1) Латгалия, «вечное приграничье», была известна не только культурно-историческими памятниками, но и представляла собой своеобразный этнографический музей. Она отличалась своей многонациональностью, многообразием культурных традиций; здесь, например, находились польские родовые владения — Вышки, Рушоны, Антонополь, Презма, Фейманы, Освея, Дукштыгал и другие, которые когда-то принадлежали польским магнатам — Храповицким, Лапотинским, Шадурским, Мооль (И. Н. 1999, т. II, с. 185). Между тем, Латгалия по праву считалась наиболее русской частью Латвии. И. С. Лукаш назвал Латгалию «самым русским рубежом» и провозгласил: «Тут Русь крепкая настоящая!» (Лукаш 1925, с. 36).   К тексту

2) Усадебный мир в творчестве писателей и поэтов-эмигрантов в данный период становится символом определенного уклада жизни, социальной гармонии и высокой (прежде всего — литературной) культуры. Образ усадьбы сливается с образом родного дома (в воспоминаниях о котором частотен мотив счастливого детства), семейных и культурных традиций; он в значительной степени идеализируется и становится частью духовной биографии. В 20 – 30-ые годы сохранившиеся в Латгалии усадьбы представляют собой реликты отжившей культуры; им присваивается статус культурного «музея».   К тексту

3) В 20 – 30-ые гг. С. Минцлов — один из признанных писателей, широко известный не только в Латвии, но и в других странах русского рассеяния. Автор целого ряда исторических романов, сборников «мистических» рассказов, значительная часть которых появилась еще в дореволюционной России, наконец, т. н. «усадебных» романов. Наибольшую популярность получила его библиофильская повесть «За мертвыми душами», Берлин, 1925; переиздана в 1991 г. Изображение дореволюционной, усадебной России становится одной из доминантных тем в контексте всего эмиграционного творчества С. Минцлова. На страницах рижской периодики культивируется образ С. Минцлова как писателя «усадебного» типа.   К тексту

4) Очерки С. Минцлова: «По старым гнездам» (I, II), «В барском гнезде», «В сказочном прошлом» цитируются по: От Лифляндии – к Латвии: Прибалтика русскими глазами. – Рига: Insight Ltd, 1999. – Т. II. С. 158 – 179. Далее в тексте с указанием страницы.   К тексту

5) Об этом см.: Формаков 1934, Третьяков 1931.   К тексту

6) В этой связи интерес представляет очерк Арсения Формакова, приуроченный к «110-летнему юбилею» легендарной фигуры. Начиная свой очерк рассуждениями о разного рода литературных мистификациях, А. Формаков закономерно подходит к фигуре Козьмы Пруткова, отмечая следующее: «В Лоберже (в восьми верстах от Режицы; по-латышски “Labverzs”) сохранился белокаменный барский дом с широкой каменной лестницей, высокими стеклянными дверями и окнами, просторными комнатами с изразцовыми печами, солнечными зайчиками и мышиным писком по ночам. <...> Не трудно вообразить себе тихий вечер в саду у дома или на террасе, огни папирос, веселый говор друзей. У братьев Жемчужниковых гостит граф Толстой. Старшему из них 33 года, младшему — 20. Это перелом XIX века. <...> Фрондерствующие баре, остроумные собеседники, любители пародий и доброй шутки, старинного анекдота и не всегда скромного стиха, — они дают жизнь Козьме Петровичу Пруткову. <...> В тишине латгальской летней ночи, когда недвижно зеркало Лобержского озера, когда не колышутся листья аллей и сада, а в больших окнах желтыми пятнами теплятся первые лампы, — директор Пробирной палатки, поэт, баснописец и философ, драматург и пародист получает свое призрачное бытие» (Формаков 1934, 4).   К тексту

7) Я. Кульневу посвятит очерки и проживающий в это время в Риге Ю. Галич (См.: Галич 1928, 78 – 85; Галич 1937, 6). В очерке «Авангардный генерал» Ю. Галич, повествуя о судьбе Я. П. Кульнева, упоминает и о его потомках, в частности, о «друзьях своей юности», двух старших сыновьях одного из внуков Кульнева, И. Я. Кульнева, Николае и Илье. К имени Кульнева обращаются в своих очерках также И. Лукаш, В. Остужев и другие. Последний следующим образом отметил посещение Ильзенбергской (Ильзескалнской) церкви, в которую в 1928 году были перенесены останки Кульнева: «<...> Его <Кульнева — Н. Т.> образ овеян дымом сражений и шумом славных знамен... <...> Кульнева любили все. В Або, на балу у князя Багратиона, при появлении Кульнева чопорное финское общество приветствовало его стоя: ему посвятил поэму шведский поэт Рунеберг, совместную боевую жизнь с ним шутливо описал Денис Давыдов, его воспел Жуковский...» (Остужев 1926, 184). Кульневы, в свою очередь, являлись дальними родственниками С. Минцлова по женской линии, о чем С. Минцлов упоминает в одном из своих очерков (с. 163).   К тексту

8) Ср., например, с описанием усадьбы Вощининых в очерке В. Третьякова: «Комнаты полны старинной мебелью и вещами, уводящими в прошлое. В моей комнате по счастливой случайности одна из стен увешана портретами литературных деятелей. Тут Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Белинский, Кольцов и т. д. <...> В библиотеке усадьбы есть очень редкие книги: руководство по уходу за садом — 18 столетия. “Переписка моды” — сатира на модничанье — изд<ание> 1791 г., “Похождение пошехонцев” — 1821 г. На некоторых книгах ex libris’ом служит герб Жемчужниковых с девизом — “правдой, любовью и честью”. <…> Нахожу книги граф<ини> Растопчиной, Огарева, Жемчужниковых. Вот знаменитый Козьма Прутков — детище двух Жемчужниковых и Ал. Толстого. Наслаждаюсь собранием стихов Ал. Жемчужникова — самобытного, чуткого, умного поэта. Особенно его “Песнями старости”, о которых хорошо отозвался в свое время писатель совсем другого лагеря — Брюсов» (Третьяков 1931, 3).   К тексту

9) Яблочный аромат сопровождает автора в его посещениях старых усадеб и приусадебных садов: «Вдвоем с хозяином мы обошли их большой сад, весь наполненный развесистыми фруктовыми деревьями. Год выдался урожайный, сотни тысяч яблок, словно мозаика, покрывали зелень деревьев; то здесь, то там глухо тупали о землю падавшие плоды. <...> густо пахло яблоками» (с. 175). Здесь следует упомянуть и о возможном присутствии другого сюжета, непосредственно связанного с именами братьев Жемчужниковых. В имении Рунторт (которое посещает С. Минцлов), сохранилась старая яблоня, под которой 60-летний Алексей Михайлович написал одно из своих стихотворений «Цветущая старость»: «В кругу цветущей молодежи / Есть яблонь старая. Она / Уж к дому клонится, но тоже богатым цветом убрана» (об этом: Формаков 1934, 4).   К тексту

10) «Через задний крохотный балкончик мы вышли в сад; две вековые лиственницы, словно бледно-зеленые ворота, упирались в небо; от них начиналась дремучая прямая аллея из кленов и елей. <...> Каждая скамья, всякое дерево — живое прошлое. Видели они любовь, и радость, и горе многих поколений… Старшая дочь владельцев, проходя однажды к каплице вместе с матерью, остановилась около старой ели, обнявшейся с березкой, и проникновенно сказала:
          — Это, мама, ты и я!...
В 1919 году молодая девушка скончалась. Через год Мария Фелициановна возвратилась в Радополь и заметила, что этой березы нет. Она позвала садовника, и тот сообщил, что березку он спилил, так как еще в девятнадцатом году она засохла.
Мария Фелициановна велела посадить на то же место другое деревце, но из нескольких попыток ничего не вышло: березки погибали от разных причин» (с. 169 – 170).   К тексту

11) С. Р. Минцлов. Мистические вечера: Записки общества любителей осенней непогоды. – Рига: Восток, 1930; того же автора: Чернокнижник: Таинственное. – Рига: издание Дидковского, 1928, и другие, а также целый ряд рассказов и очерков, опубликованных на страницах периодических изданий.   К тексту

12) Название одного из очерков И. Лукаша (Лукаш 1926, 835 – 836).   К тексту
 

Литература

Галич 1928 — Ю. Галич. Авангардный генерал // Ю. Галич. Легкая кавалерия. Рига: Грамату драугс, 1928.
Галич 1937 — Юр. Галич. Генерал 1812 г. — генерал Кульнев // Сегодня вечером. 1937. № 174, 2 августа. С. 6.
И. Н. 1999 — И. Н. «Старые гнезда Латгалии» // От Лифляндии — к Латвии: Прибалтика русскими глазами. Т. II. Рига: Insight Ltd., 1999.
Лукаш 1925 — И. Лукаш. Земля Святой Ольги. Угол Латгалии // Перезвоны. 1925. № 2.
Лукаш 1926 — И. Лукаш. Вертоград затаенный // Перезвоны. 1926. № 26.
Остужев 1926 — В. Остужев. Забытое Кульнево // От Лифляндии — к Латвии: Прибалтика русскими глазами. Рига: Insight Ltd.
Третьяков 1931 — В. Третьяков. Русские литературные реликвии в латгальской усадьбе // Сегодня вечером. 1931. № 163, 27 июля. С. 3.
Формаков 1934 — Арс. Формаков. Латгальское «дворянское гнездо» — родина необычного писателя («Лоберж» Жемчужниковых) // Сегодня. 1934. № 132, 13 мая. С. 4.

 


 

Н. Тамарович. С. Минцлов и Латгалия: «усадебные» очерки писателя // Platforma – IV. Rīga: Latvijas universitāte, 2005.

 

© Наталья Тамарович
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010 с любезного разрешения автора.

 


 

Сергей Минцлов     Статьи и исследования

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010