Сергей Минцлов     По Эстонии. (Путевые наброски)

Ревель

         Синий свежий простор неба и моря... белыми кораблями плывут облака и льдины. Вид беспредельный... А под ногами пропасть, полная зелени, красных черепичных крыш, высочайших церковных шпилей, задумавшихся серых башен...
         Я — в Вышгороде — в сердце древнего Ревеля. Кругом средневековье; паутиной раскинулись извилины узких улочек, повсюду четырех- пятисотлетние дома; над входами многих гербы.
         Тишина и безлюдье...
         На пустынной площади сквозь мощные стены приземистой главной Домкирхе чуть доносятся звуки органа... под сводами ее полусумерки; у алтаря и у стен белеют громадные четырехугольные гробницы с изваянными на них дамами и рыцарями.
         Ревель по-датски значит — подводный камень. Время возникновения города затерялось в веках, но имя основателя донесли до нас предания — это Калев, один из героев финской эпопеи «Калевалы».
         С совершенно отвесной скалы Вышгорода каменные зигзаги лестницы спускаются в парк; за воротами начинается древний Нижгород. Он полон старины. По сей день озирают даль крепостные башни; целы стены, ворота; из-за них, все превышая размерами, тянется к небу черный шпиль церкви святого Олая; она упоминается летописями еще в 1267 году; тесные улицы сплошные музеи; одна носит название Страшной; стены их видели горе и радость, будни и праздники много десятков поколений!

*

         На узкой Сауне-улице хмурится темный дом: ему четыре века.
         Деревянная лестница ведет в полутьме в мансардный третий этаж. На двери справа карточка — «Нил Иванович Мерянский».
         Стучусь и вхожу.
         Узкая, сумрачная комната; единственное окошко пробито в толстой, почти башенной стене; видны одни кровли и закопченные трубы.
         Из кресла навстречу мне встает из-за письменного столика высокий человек, и платьем и лицом изумительно похожий на старого ксендза; щеки его румяны, длинные волосы кажутся серебряными.
         — А-а!! — восклицает он, озаряясь улыбкой.
         Это могикан сцены – Нил Иванович Мерянский — достопримечательность Ревеля.
         Мы – старые знакомые еще по Новгороду. За пятнадцать лет, что мы не видались, он сильно сдал; и не мудрено: человеку восемьдесят два года! Но все же он свеж, бодр, остроумен, ежедневно бывает в театре, на вечерах, на концертах.
         Стены его коморки сплошь покрыты фотографиями и вырезанными из газет портретами артистов и писателей; на столике, в числе других, стоит карточка Юрия Яковлева, которого Нил Иванович очень любит и ценит; на ней надпись — «Могикану сцены от щенка, Ю. Яковлева».
         Над кроватью у задней стены желтеют покрытые пылью лавровые венки…
         Из пары шкапиков, оказывающихся простыми ящиками, поставленными стоймя и накрытыми цветной материей, появляются связки писем и адресов, старые альбомы с портретами артистов и антрепренеров семидесятых и восьмидесятых годов — периода расцвета славы Нила Ивановича; среди них с изумлением вижу карточки почтенного монаха в клобуке и молодой монахини – это тоже известные актеры, которых «сманил» на сцену Нил Иванович — религиознейший кощунник; русский человек, как известно, без дозы кощунства — существо не законченное!
          — Умру — дочки все повыкинут! Хлам это все по-ихнему! — говорил Нил Иванович, показывая свои выцветшие реликвии: что кроме них остается у актера?
         Нил Иванович вообще любит напустить на слушателя меланхолию: вот уже лет сорок он все вещает о близости своей смерти. В Новгороде на чердаке у него храниться даже гроб; чуть не в каждом городе, где приходилось проживать Нилу Ивановичу, он покупал себе место на кладбище, и если бы можно было свести вместе все эти места его упокоения — Нил Иванович оказался бы владельцем недурного именьица!
          — Странная вещь? — сказал он между прочим, — волосы стали редеть! Восемьдесят лет были прегустые, а теперь отчего-то падают?
         С театра беседа наша перешла на Новгород.
         Нил Иванович сообщил, что перед великой войной в нем происходила пышная и торжественная церемония: граф Орлов, при участии воинских частей, перевез в свое имение из Юрьева монастыря прах своих предков — трех знаменитых братьев Орловых, героев екатерининских времен. Впоследствии большевики вскрыли эти гробы, ограбили и выбросили набальзамированные тела.
         В Новгороде, в Софийском соборе, были перерыты все раки с мощами, и мощи св. Анны, матери великого князя Александра Невского, и князя Федора оказались нетленными.
         В старых митрополичьих покоях теперь устроен театр. Под какое-то непотребство отведены, овеянные преданиями, такие близкие душе каждого русского, древние келейки архиепископов Иоанна и Евфимия...
         Вспоминал Нил Иванович и старые времена.
         В восьмидесятых годах дивизией, стоявшей в Новгороде, командовал некий генерал Семен Бутенко.
         Был он брав, был усат, был службист и в доме у него шагу нельзя было ступить без подачи рапорта. Нужны были повару деньги на базар — он «доносил» о выдаче ему определенной суммы; требовалось что-либо дочерям или генеральше — опять подавались рапорты.
         Генерал клал на них резолюции, и, в зависимости от состояния его духа, просимое разрешалось или отвергалось неделями.
         Такой же дисциплинарный порядок был заведен Бутенко и по отношению к самому себе.
         Однажды генерал задумал «построить» себе новые штаны и настрочил себе рапорт. На другое утро он пошел «заниматься» в свой кабинет и резолюция, положенная им была такова: «Шалишь, Бутенко, широко жить начинаешь! Отказать!»

*

         Под вечер вместе с Нилом Ивановичем отправляемся в Екатериненталь.
         Это — обширный парк, раскинувшийся вдоль берега моря. Листвы еще нет — чуть начинают опушаться и желтеть шапки лип и берез. Близ самой воды, на высоком постаменте, стоит изваянный ангел, осеняющий большим крестом синюю даль — где безвестно погибла когда-то «Русалка» — это памятник ее экипажу. Солнце закатывается: от последних лучей его ангел кажется розовым; веет грустью, задумчивостью...
         Из глубины парка со взгорка внимательно смотрят окна путевого дворца Екатерины Второй.
         Он весь сиреневый, с белыми просветами; теперь он пуст и тих...
         А в стороне по широкому шоссе несутся автомобили, спешат пешеходы, виднеются нарядные дачи: жизнь одолевает смерть!

*

         Радушные ревельцы устроили для нас с женой «чаянку» в красивом помещении Литературного кружка. Прекрасно спели по несколько романсов могучее контральто и сопрано местных певиц; заставила грезить золотая арфа тонкой художницы З. Валк-Богдановской, артистки театра «Эстония»; с чувством прочел два стихотворения Нил Иванович, не терявший времени и любезничавший в промежутках с дамами.
         Было уютно и семейно и не хотелось уезжать на лекцию в дом Черноголовых...
         А еще через день, ранним утром, поезд наш медленно плыл мимо перрона; в окно видны были махавшие платки и приветливые лица провожавших нас гостеприимных С. и М. Горбачевых, Нила Ивановича, З. Валк-Богдановской, А. Томасова и других.
         Долго следили за нами, понемногу теряясь в мутной дали, святой Олай и башни Вышгорода... Открывалась новая страница жизни…

 

С. Р. Минцлов. По Эстонии (Путевые наброски). Ревель // Сегодня. 1928. № 142, 27 мая. С. 5.

 

Подготовка текста © Наталья Тамарович (Рига), 2010.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Сергей Минцлов

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010

при поддержке