Сергей Минцлов     По Эстонии. (Путевые наброски)

Нарва

         В одиннадцатом часу вечера поезд наш подошел к станции Нарва.
         Моросил дождь; на мокром полуосвещенном перроне стояло трое ожидавших кого-то людей; в одном из них — высоком и плечистом — я узнал своего старого однокашника, В. М. Якубова; не видались мы с ним почти сорок лет!
         Обнялись мы, расцеловались. Двое других оказались председателем местного общества «Святогор», П. Аксеновым и молодым писателем В. Никифоровым-Волгиным.
         Впятером затискались мы в автомобиль и по совершенно пустынным темным улицам понеслись к гостинице; вход в нее имел вид церковного портала; оказалось, что она помещается в бывшем аббатстве; комнаты ее переделаны из келий, громадные и высокие; стены чуть не крепостной толщины.
         Номер для нас был занят заранее; спутники наши водворили нас в нем и удалились, предварив, что через полчаса вернутся и поведут нас в Русское Общественное Собрание, где нас ждут с ужином.
         В назначенное время Якубов постучал в дверь, и мы последовали за ним. Дул ветер, где-то погромыхивал железный лист; встречных не попадалось ни души, только кое-где виднелись освещенные окна.
         В буфете собрания нас встретили председатель его, еще молодой человек лет тридцати-тридцати пяти, и группа гостей и членов; сейчас же нас пригласили за длинный накрытый стол — «от слов перешли к делу», как выразился один из присутствовавших.
         Ужин прошел оживленно; очень смешил всех маленький и живой Никифоров-Волгин, с большим юмором передававший местные события.Рассказывал он и о Н. И. Мерянском, с которым, как оказалось, раз жил в одном доме: мансарда его находилась над комнатой Нила Ивановича.
         Однажды поздним вечером Волгин закончил нежно-лирическое стихотворение и с увлечением стал читать и перечитывать его вслух.
         Вдруг ему почудилось, будто кто-то окликает его снизу, в пролете лестницы. Он выглянул за дверь и узнал голос Нила Ивановича.
          — Вася... Вася?! — загробным голосом взывал тот из темноты. — Кто там у тебя?
          — Я один, Нил Иванович! — отозвался Волгин.
          — Что ты делаешь?
          — Стихи свои читаю...
          — Жутко, братец!
         Вдохновение сразу соскочило с автора стихов.

*

         Только около двух часов ночи вернулись мы домой в сопровождении тех же милых спутников.
         Утром нас разбудил колокольный звон. Я выглянул в окно.
         Через улицу, прямо против гостиницы, подымался мощный готический костел тринадцатого века, вероятно, принадлежавший в свое время тому же аббатству, что и гостиница: теперь он переделан в православный собор.
         День был солнечный; далеко окрест раскидывались черепичные крыши домов; над ними высилось несколько крепостных башен.
         Я высунулся из окна; овеяло чистым и свежим воздухом, улицы были пустынны, как вчера: не слышалось ни шума, ни говора, только пели колокола.
         Едва мы успели напиться в кондитерской кофе — появились наши вчерашние спутники и вместе с нами отправились осматривать город.
         Собор обширен и оригинален; чуть ли не большинство икон в нем католические, многие превосходной работы. Справа от входа в стене, снаружи, вделан древний каменный крест — предание говорит, будто в этом месте был в давние времена замурован монах.
         Закоулки привели нас к небольшому садику с зеленой площадкой посередине.
          — Здесь производились расстрелы, — пояснили мне, — эта аллея вся проложена по срытым могилам.
         Мы миновали жуткое место, обогнули вал и очутились на тенистом бульваре, расположенном на высоком обрыве; далеко внизу синела довольно широкая Нарова; она шумно и быстро несется по порожистому ложу; за ней, на холме, видением прошлого возносятся башни и стены Иван-города; из-за реки на него смотрит угрюмый ливонский богатырь — «Длинный Герман» — самая высокая башня города; кругом нее древние замковые постройки.
         Бульвар приводит к большому бастиону, слева, на холме, высится железный крест; под ним спят Преображенцы, погибшие при взятии Нарвы Петром Великим.
         Бастион слывет излюбленным местом самоубийц — с его отвесных высоких стен люди кидались как в пропасть и разбивались о камни. Много недоброго связано с этим местом!
         Шумел и посвистывал ветер в ветвях деревьев; шумела Нарова; на ней, словно поплавки, недвижно чернело десятка два лодок: рыбаки ловили знаменитых нарвских миног.
          — Все в прошлом! — мог бы сказать про себя этот город!
         От бульвара до дома Петра Первого один шаг. Дом — сплошная реликвия; вся обстановка, вся утварь великого царя сохранены в нем чуть не полностью. Комнаты просторны, но частью несколько темны; потолки покрыты плафонами. Зал большой; в потускневших зеркалах с золочеными рамами когда-то отражался грозный Петр, и казалось, вот-вот он выглянет из-за наших отражений.
         Наискосок от этого дома находится дом Меньшикова — теперь там устроен городской музей; должен отметить, этот музей — лучший во всей Эстонии. Особенно богато в нем собрание фарфора и стекла, среди которых имеются редчайшие вещи.
         На автомобиле съездили мы на достопримечательность Нарвы — бурный, клокочущий водопад, а вечером, после моего чтения в Русском Собрании — тоже древнем и сохранившем свои расписные потолки, я с женой и Якубовым уселись в буфете за отдельным столиком и занялись беседой.
         Жизнь пережить — не поле перейти, и мой приятель перешел ее с честью; в минуты досуга он описал ее, и получилась объемистая рукопись, которую частями он присылал мне в Ригу.
         Воспоминания эти являются не только драгоценным материалом для будущего историка, но и интереснейшим беллетристическим произведением, написанным талантливой рукой.
         По просьбе молодежи чтение мое пришлось повторить на другой день в Русской гимназии; вечером в числе провожавших нас любезных нарвцев на вокзале появилась депутация гимназисток и поднесла жене белые розы; раскрасневшаяся черноглазая Галя Лукина сказала несколько приветственных теплых слов, очень тронувших меня. В это день я воочию убедился, что дело с молодежью обстоит совсем не так плохо, как кажется, и что фокстрот и бубикопф далеко не главное для нее!
         Нарва унеслась в прошлое...

*

         С нами в вагоне ехал профессор Юрьевского университета Мельников, мы разговорились.
         Лицом он несколько напомнил мне Фета, был только ниже его ростом. Оказался он сыном знаменитого автора «В лесах» и «На горах» — Андрея Мельникова-Печерского. Читает он в университете что-то юридическое, в России служил членом окружного суда.
          — Хочу перед смертью повидать наш Нижний Новгород! — сказал он между прочим. — Хоть бы раз довелось еще участвовать в сессии окружного суда с присяжными!!.
         Любопытную историю услыхал я от него по поводу сочинений его отца.
         После смерти писателя все они, и притом не без труда, были проданы в полную собственность книгопродавца Вольфа за десять тысяч рублей.
         Вольф выпустил собрание сочинений, быстро распроданное, и уступил Марксу право только на одно второе издание за... семьдесят пять тысяч рублей!
         Так делали и так делают деньги г. г. книгоиздатели.
         Всю большую библиотеку Печерского наследники подарили Нижнему Новгороду.

 

С. Р. Минцлов. По Эстонии (Путевые очерки). Нарва // Сегодня. 1928. № 147, 3 июня. С. 4.

 

Подготовка текста © Наталья Тамарович (Рига), 2010.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Сергей Минцлов

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010

при поддержке