Сергей Минцлов     По Эстонии. (Путевые наброски)

Печерский монастырь

         Ровная, однообразная местность начинает холмиться — знак, что близко Печеры. Четверть века тому назад здесь все кругом было покрыто синей пеленой лесов; теперь необозримое пространство усеивали пни да вереск.
         Холмы превращались в горы; поезд замедлил ход и остановился; на платформе нас окружила студенческая молодежь в разноцветных шапочках и отобрала у нас чемоданы; ко мне подошел высокий, представительный монах в клобуке — иеродиакон о. Вениамин и от имени монастыря и епископа Иоанна произнес небольшую приветственную речь; закончил он ее поясным поклоном.
         Нежданной честью этой я оказался обязанным своему роману «Под шум дубов», действие которого частью происходит в Печерском монастыре.
         На монастырских лошадях, присланных владыкой, мы покатили в Печеры, находящиеся в трех верстах от станции.
         Дорога к ним ведет с горки на горку; за двадцать лет, что я не видал ее, она превратилась в отличное шоссе, но потеряла свою живописность: леса исчезли, всюду, как рассыпанные, выросли домишки.
         Посад Печеры превратились в город — в них появилось электрическое освещение, великолепная гимназия, новые широкие улицы, но вся эта цивилизация, украсив, понизила Печеры: исчез прежний уют и тихая красота старинного русского гнезда.
         Сердце дрогнуло у меня, когда открылось неизменное — серые стены, башни и главы монастыря, свое, настоящее, родное, повидать которое, хотя бы издали, так томительно хотелось вот уже много лет!
         Мимо Святых ворот спустились мы в глубокий овраг и через нижние ворота въехали на монастырский двор; о. Вениамин остановил коляску в пролете какого-то здания и провел нас в большую светлую комнату, приготовленную для нас. Оба окна ее были распахнуты; из них открывался вид на красную пещерную церковь, колодезь, звонницу, трапезную и дом владыки; над ними вставала зеленая Святая гора с тысячелетними дубами на ней; их осеняли кресты и многочисленные синие главки, усеянные золотыми звездами.
         О. Вениамин сообщил, что владыка ждет нас с обедом и исчез, предоставив нам на свободе привести себя в порядок, и через полчаса зашел за нами.
         Невысокий и худощавый владыка встретил нас сердечно и приветливо; тонкое чисто русское лицо его, обрамленное светлыми волосами и бородой, сразу располагало к нему.
         Из гостиной, заполненной громадными развесистыми фикусами и рядами портретов прежних епископов и настоятелей, владыка пригласил нас в столовую, где стоял уже накрытый стол.
         После трапезы я с женой отправился в сад, к тысячелетним дубам, нашумевшим мне мой роман. Они высились в полной неприкосновенности, но были безмолвны: листвы на них еще не появилось.
         Обошли мы сад, с дорожки которого можно ступить прямо на кровлю пещерного храма, и подошли погладить синие главы; по каменной осыпи поднялись на крепостную стену и затем на башню; ни крыши, ни полов в ней не сохранилось – вся верхняя часть ее еще в старину была разбита ядрами. С нее развертывался зеленый простор; лесов сильно поубавилось и с этой, восточной стороны.
         Описывать монастырь, таящийся в лесистом глубоком ущелье, я не стану — незабываемая и необыкновенная красота его широко известна; отмечу только чрезвычайную важность этого древнего форпоста православия, которому свыше суждено явиться теперь чуть ли не единственным в мире уголком-хранителем не только заветов, но и самого воздуха старины. Добавляю, что бедный деньгами и обезземеленный монастырь, имеющий всего тридцать монахов, призревает ровно столько же убогих и стариков.
         Миром и древней Русью охватывает в нем приезжего. Обаяние его усиливается благодаря радушию и доброте владыки и неусыпной внимательности и заботливости иеродиакона о. Вениамина.

*

         Однажды в ночь под Светлый праздник в монастыре случилось происшествие. Есть в народе предание, будто на зорьке этого дня «играет солнце», и один из стариков-монахов решил посмотреть на него. Не сказав никому ни слова, он сейчас же после заутрени ушел в сад, а оттуда пробрался на стену восточной башни.
         Отошла обедня — монаха все нет. Не появился он и на другой день. Начались поиски, и пропавшего совершенно случайно обнаружили на дне башни: он оскользнулся с нее и упал на камни. Когда его нашли, он был еще жив.
          — Солнышко играет... сорвался, — выговорил он, умирая.
         Кроме пещерного храма, святынь и целой сети подземных улиц, достопримечательностью монастыря является его звонница-стена, в сквозных прорезах которой висят колокола. Самые большие из них качаются при помощи особых приспособлений, но языки колоколов не болтаются зря вместе с последними, как в костелах, а управляются руками звонарей.
         Побывали мы и на пасеке, и только что вернулись в свою келью, появился с кипящим самоваром симпатичный послушник Гриша; через несколько минут он вернулся с большим подносом, покрытым чистым полотенцем, под которым оказались чашки, чайник, сливки и знаменитые вкуснейшие толстые печерские бублики, равных которым нет во всей России.
         После всенощной мы ужинали у владыки. Когда мы вышли от него, была уже непроглядная ночь; негромко шумела Каменка; звездами светились лампадки, словно разбросанные кое-где по черным скатам горы.
         Неутомимый о. Вениамин проводил нас до нашего помещения, убедился, что все для нас приготовлено и находится в порядке, и удалился.
         Давно нам не спалось так хорошо, как в эту ночь!
         Проснулись мы от солнечного света и звона колоколов; только что успели мы раздвинуть занавески и открыть окно – появился Гриша с тем же самоваром и подносом, на котором была добавлена жареная рыба, яичница и мед. Первым делом мы отправились к звоннице; четыре монаха стояли на площадке, как бы на наружных хорах соседней церкви и дергали каждый за две веревки. Густо пели медные древние басы, радостно, вперебой, звенели подголоски. Двое из звонарей были слепые; глаза их были устремлены к небу, на лицах было напряженное внимание, даже вдохновение; глядя на них, я понял, как можно молиться без молитвы.
         Когда мы поднялись в верхний, Михайловский собор, поздняя обедня уже началась; служил владыка, пел большой и очень недурной любительский хор.
         Мы стали на правом крылосе. Служба шла истовая, красивая, каждое слово звучало ясно. О. Вениамин оказался владельцем отличного высокого тенора; давно мне не приходилось присутствовать на таком осознанном и прочувствованном богослужении!
         Обедали опять у владыки.
         Часа в три я с женой, в сопровождении нескольких членов Просветительного Общества, отправились за город, на гулянье; Общество устраивает их систематически и этим очень отвлекает народ от пьянства.
         По песчаной дороге добрались мы до огромного огороженного пространства, на котором были устроены ряды, где продавались лакомства и фруктовые воды; около деревянного театрика теснилась толпа.
         В другом месте – духовой оркестр, и под звуки его молодежь прогуливалась целыми шеренгами. Среди городских платьев резко рисовались старинные, вышитые красным, рубахи-кофты полуверок — так именуются сеты — православный народец, сохранивший доныне древнеславянскую одежду; на шее и груди у женщин поблескивали серебряные мониста.
         Публика все прибывала. Говор здесь чисто псковский, цокающий; вместо «очень» услышите - «оцень», вместо «чистота» — «цистота», вместо «свиснуть» — «хвистнуть» и т. д.
         Гулянье делалось все шумнее и оживленнее. Мы посмотрели на собравшихся, послушали музыку и говор и возвратились в монастырь — надо было отдохнуть перед чтением.
         В восемь часов вечера владыка, сопровождаемый о. Вениамином, и я с женой и студентом, добрейшим И. Прамом, пешком отправились в гимназию, где должно было состояться мое выступление. Идти было довольно, далеко и когда мы пришли, большой зал и коридор были уже полны публикой.
         «Святые озера» мои были приняты горячо, и вечер мы опять закончили у владыки.
         На другой день в помещении библиотеки Просветительного Общества был устроен ужин; владыка и председатель Общества М. Пимский сказали теплые приветственные речи, было спето несколько народных песен, и уютный вечер пролетел как на крыльях.
         Отъезд свой мы решили отложить и посмотреть на базар — по местному названию — ярмарку, которая бывает в Печерах каждое первое и пятнадцатое число. К сожалению, пятнадцатое мая выпало дождливое, и ярмарка собралась небольшая и не «цветная», как это бывает здесь в хорошую погоду.
         Под зонтиками, в сопровождении о. Вениамина, обошли мы почти пустынную площадь и вернулись домой; единственное, что привлекло наше внимание на торгу, было множество мелкой рыбы, которую продавали с возов не по весу, а по-старинному — мерами. Мы полюбопытствовали узнать цену: она ничтожная — один лат двадцать пять сантимов на наши деньги за меру. Дешева здесь и другая провизия.
         Владыка решил использовать дождливый день по-особому; мы позавтракали у него, затем у подъезда прогудел автомобиль, мы разместились в нем с владыкой и о. Вениамином и понеслись в Изборск.
         Моросил дождь; даль была закутана туманом; кругом расстилались глинистые поля, изредка встречались островки лесов. До Изборска всего двадцать с чем-то верст, но благодаря ремонту дороги приходилось делать большой объезд.
         Проселок, по которому мы направились, был ужасный: глина вся размякла, и автомобиль наш все время проявлял намерение сползти где-нибудь в глубокую канаву; шофер так сражался с рулем, что становилось страшно за его руки. Наконец, мы выбрались на шоссе и птицей помчались в Изборск.
         Дождь, к нашему счастью, перестал; скоро показались скученные деревянные домики; над ними серело несколько круглых башен — это и был Изборск.
         Скоро открылась и древняя крепость; она стоит на отдельном высоком мысу, круто обрывающимся с трех сторон в глубокую пропасть; в ней по зеленым поймам извивается речонка; вдали, по течению ее, виднеется большое озеро — на горе над ним стоял когда-то стан Батория. Не больше как в версте расстояния от Изборска, на втором таком же мысу белеет церковь св. Николая: там древнее городище и кладбище, на котором лежит, по преданию, Трувор.
         Местный благочинный, о. Макарьевский, извещенный заранее, ждал нас с обедом. Домик у него уютный, чистенький, и сам он подстать ему — гостеприимный и приятный; на все у него находились шутки и прибаутки, и нельзя было даже предположить, что ему давно уже свыше семидесяти лет.
         После обеда мы отправились осматривать церкви и старину, затем простились с симпатичной семьей Макарьевских и поехали на городище.
         Приблизительно на половине дороги туда, из кручи берега, бьют мощные струи двенадцать ключей, именуемых Славянскими.
         Кладбище при городище незапамятное. Там во множестве дремлют среди кустов вросшие в землю кресты древнейших форм; между ними распростерты громадные плиты с высеченными них едва различимыми надписями и какими-то странными знаками и насечками.
         С вала городища в хорошую погоду виден псковский собор Пресвятой Троицы. Мы взобрались с владыкой на самое высокое место и долго не отводили глаз от туманной дали... видно ничего не было... только родной ветер тянул со стороны Пскова...
         Обратный путь наш в Печеры был с приключениями. По проселку плелись вереницы крестьян, возвращавшихся с базара; на иных телегах сидело по несколько человек; все были пьяным-пьяны. Лошаденки пугались автомобиля, некоторые бросались в сторону; с одной телеги свалились в канаву трое мужиков и с бранью и смехом барахтались в ней; близ самых Печер мы бережно объехали какого-то пожилого крестьянина, с довольным видом усевшегося среди дороги в огромной луже и аккуратно разложившего по сторонам себя котомку, сапоги и какую-то покупку.
         Владыка рассказал забавную историю.
         Однажды появился в их краях какой-то молодой человек в форме и объехал несколько деревень, всюду заказывая крупных зеленых лягушек и раздавая задатки. Крестьяне должны были доставить их в любом количестве на указанную станцию в один и тот же день и час и обратиться к начальнику станции, который примет товар и уплатит по пятаку за каждую штуку. На вопрос крестьян — зачем понадобилось столько «этой дряни» — господин отвечает, что строится новая линия дороги и работать на ней будут французы, которые иной пищи, кроме лягушек, не едят. Мужички удовольствовались объяснением, наловили лягушек и привезли их несколько десятков возов на станцию. Начальник ее, разумеется, погнал их вон; крестьяне подождали-подождали, попытались еще несколько раз убедить начальника принять товар, но когда увидали, что все напрасно — вывалили горы лягушек в садик начальника и уехали.
         Кто был этот шутник — осталось неизвестным, но такие же штуки он проделал и на других станциях.

*

         Шестнадцатого числа мы обошли в последний раз пещеры и все уголки монастыря, прощаясь с ними. Вместе с владыкой и о. Вениамином мы снялись в саду под дубами и со светлыми воспоминаниями о времени, проведенном в Печерах, я увез особо дорогой мне подарок владыки — книжку, историю монастыря, на первой странице которой им написано: «Глубокоуважаемому С. Р. Минцлову на долгую добрую память от семьи дубов, шумящих на Святой горе Печерской». Надпись эта словно венком оклеена сухими дубовыми листьями, которые сам владыка собрал в саду.

 

С. Р. Минцлов. По Эстонии. (Путевые очерки). Печерский монастырь // Сегодня. 1928. № 154, 10 июня. С. 4.

 

Подготовка текста © Наталья Тамарович (Рига), 2010.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Сергей Минцлов

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010

при поддержке