Сергей Нальянч.   Вечный мальчик   (Разсказ *)

1.

         Я - Вечный Мальчик.
         Так меня назвала третьяго дня на вечеринке у Панаевых Туся. Ей достался фант - дать каждому какое-нибудь определение. Нюточка была названа грациозной плутовкой, Буба Панаев - девяностопроцентным мужчиной и т. д. Но Вечный Мальчик имел наибольш. успех и был встречен бурными апплодисментами, хохотом, визгом. Как на зло, следующий фант - проскакать на одной ноге и сказать Тусе приятную неправду - этот фант достался мне.
         Я пробовал было уклониться от такого удовольствия, ссылаясь на свой возраст (между прочим, я уже давно уменьшаю себе годы и говорю, что мне тридцать три) - но Туся и попрыгунья Нюточка отчаянно заголосили в знак протеста. Пришлось покинуть уютное кресло, бросить крестословицу в "Иллюстрирован. России" и проскакать трижды вдоль стен на одной ноге, некогда отведавшей под Мелитополем большевицкую пулю, но теперь совершенно здоровой. Затем я подошел к Тусе и, в тысячный раз залюбовавшись ея золотыми кудрями, выпалил:
         - В следующем году "Мисс Россия" будете наверное - вы!
         Туся весело тряхнула золотистой головкой, напоминающей апрельский одуванчик, и воскликнула: "Вне всякаго сомнения!" Как я люблю Тусины волосы! В них словно дремлет какая-то чудесная северная легенда, они говорят мне о героинях андерсеновских сказок, о скандинавских королевах, о гордых, сильных, великодушных и нежных женщинах Гамсуна и Ибсена. И теперь я уже начал вспоминать стихи нашего домашняго поэта Фрома о волосах Туси и глазах - голубых фиордах, как Фром, котораго уже пятнадцать лет называют в газетах и на литературных вечерах "талантливым, многообещающим, начинающим поэтом новаго поколения", подсел к пианино и заиграл модное танго. "Нет, нет, малютка, а впрочем, впрочем...". Я вопросительно посмотрел на обладательницу глаз-фиордов. Туся положила мне на плечо левую ручку, я рванулся вместе со своей дамой вперед, потом стремительно повернул ее, выписал ногами на паркете какой-то замысловатый крендель - и услышал восторженный шопот: "А все-таки, что есть на свете лучше танго!" Затем, немного помолчав, Туся добавила: "Ни с кем так хорошо не танцуется танго, как с вами!"
         Милая девочка! Она, очевидно, думала, что я на нее обиделся: в ея голосе я услышал какую-то особенную ласковость и виноватость.
         - Скажите, Котик, вы не сердитесь, что я вас назвала Вечным Мальчиком? - смущенно спросила Туся, немного путая фигуру танца и вскидывая на меня зелено-голубые глаза, которым начинающий многообещающий Фром посвятил три сонета.
         Обычно Фром, мой соперник, усердно танцует с Тусей, приглашает ее на все танго, так что на мою долю остается всякое барахло вроде фокстротов и бостонов. Но в этот вечер Фрома посадили за пианино, и я был счастлив: мне никто не мешал, я мог танцевать и разговаривать с Тусей вволю.
         - Что вы, Тусенька! - ответил я. - Разве можно на вас обидеться? К тому же, на свете так мало безсмертнаго и вечнаго. Пусть же к вечным студентам, небьющимся стеклам для карманных часов, перьям и завивкам прибавится еще и вечный мальчик!
         Туся звонко расхохоталась, запуталась в танце, повисла, смеясь, у меня на руках, а в это время на нас налетели Нюточка и хозяин дома Буба Панаев, когда-то мой однополчанин, а теперь активный деятель кружка молодежи.
         - Авария! - воскликнул Буба. - Вечный Мальчик, не наступайте на пальчик!
         Туся еще пуще разсмеялась, а я начал сердиться.
         - Дался им этот мальчик! - воскликнул я. - Ну, хорошо, Туся, я - мальчик. А кто же, в таком случае, Буба, кто наш поэт Фром? А малюточка Нюточка? Девочке, слава Богу, добрых четверть века, а она все ха-ха, хи-хи, все скачет и трещит, никак не может разстаться с коротеньким платьицем и амплуа грациозной плутовки.
         Танцы кончились. Мы с Тусей уселись на широкую уютную тахту, где молодежь, разместившись среди безчисленных подушек и валиков, играла в флирт цветов. Я очень люблю и панаевскую тахту, и всю их уютную квартирку, но меня немного огорчает, что и здесь не могли обойтись без "Боярской Свадьбы" Маковскаго, "Острова Мертвых" Беклина и шишкинских медвежат.
         Веселая Нюточка, скаля свои хорошенькие зубки, послала мне с цветочной почтой вербену: "Седина в голову, а бес в ребро"! и азалию: "Любви все возрасты покорны". Многообещающий поэт всучил мне цикламен: "Напрасны ваши старания" на что я поспешил ответить гелиотропом: "Смеется тот, кто смеется последним". С чувством большого удовлетворения я заметил, что мой соперник нахмурился.
         Тусе я послал: "Люблю тебя, моя кокетка, но не люблю твой длинный хвост" и затем "Нам надо поговорить наедине".
         Нюточка приставала к Фрому, чтобы тот сыграл вальс. Поэт сидел рядом с Тусей и разсматривал вместе с нею альбом с портретами кинематографических артистов. Ему, очевидно, совершенно не улыбалось снова превратиться в тапера. Но хозяева и гости дружно обрушились на Фрома, упрекая его в байроническом эгоцентризме, и поэту пришлось покориться, хотя он, наверное, сознавал, что я поспешу занять его место возле Туси. Потому, откидывая крышку пианино, он недружелюбно посмотрел на меня.
         - Что же вы хотите сказать, милый мальчик? - спросила Туся, поправляя в альбоме карточку Нормы Ширер. - Какая это чудесная артистка, вы не находите?
         - О Норме Ширер, Тусенька, мы поговорим как-нибудь после, - сказал я, захлопывая альбом. - А сейчас мне хочется высказаться по поводу... насчет...
         - Насчет Вечнаго Мальчика, неправда ли? - досказала Туся. - Видите, я так и знала, что вы будете на меня дуться.
         Я поспешил уверить Тусю, что я не дуюсь, но что она невольно всколыхнула в моей душе многое, о чем так хочется с нею поделиться - только не здесь, не в этой обстановке. Я хорошо знаю, насколько любопытна Туся и потому был уверен, что она захочет выслушать мою исповедь.
         - Удерем потихоньку, Котик! - шепнула она мне, оглядываясь на Форма, который играл вальс, мерно покачивая красивой, начинающей седеть головой. Чтобы не обратить на себя внимания, мы закружились в вальсе и незаметно проскользнули в переднюю.
         Печальная, мечтательная мелодия звучала среди пальто и шуб особенно мягко и задушевно. Эта мелодия провожала нас и по темной лестнице, звучала в ушах у ворот, когда заспанная дворничиха со злым лицом отворила нам дверь и мы вошли в тихую, дремотную, заносимую снегом улицу.

2.

         Мне припомнилось одно из стихотворений Фрома, посвященное Тусе (все, что было посвящено Тусе, я знал на память). И, пробиваясь с Тусей сквозь мятель, по сугробам, к слезящемуся апельсинным светом стеклянному - столбу - трамвайной остановке, я стал громко читать:

Хоть в эту полночь не печалься,
Отдайся радости вполне!
Смотри, как нежный отзвук вальса
Кружит снежинки при луне,
А на веселыя их стаи,
На оснеженный тротуар
Бросают поздние трамваи
Зеркально-трепетный пожар.

         - Да, эти стихи подходят к сегодняшней ночи, - заметила Туся. - Я вижу, вы тоже являетесь поклонником нашего поэта.
         - Как странно! - воскликнул я со вздохом, - что сейчас рядом с вами идет не он, а я, и притом я в эту минуту являюсь более Фромом, с его душою, чувствами, стихами, а действительный Фром, вероятно, играет сейчас какую-нибудь глупую румбу, злится, что вы исчезли и говорит всякий вздор Нюточке.
         У трамвайной остановки я дочитал стихи:

Под переливчатою пудрой
Мой город ласков, чист и прост,
И снова образ златокудрый
Горит огнями синих звезд.
О, ночь, веселою метелью
Мне чувства буйно закружи
И ослепительною целью
Мой вьюжный путь обворожи!

         - Сейчас вы будете об'ясняться мне в любви, не правда ли? - кокетливо спросила Туся. - Я жду, говорите скорее, а то трамвай придет.
         Она была прелестной, как никогда, разрумянившаяся от мороза, вся в снежинках. Серебряныя хлопья покрыли ея берет, светлыя кудри, шубку, даже зацепились за Тусины длинныя ресницы. Озаренная фиолетовыми буквами какой-то электрической рекламы, она казалась непохожей на себя.
         - Тусинька! - грустно ответил я. - Разве мы, рыцари ордена Вечных Мальчиков, смеем любить и об'ясняться в любви? Настоящая любовь повелевает связать свою судьбу с любимым человеком, но можем-ли мы взять на себя эту страшную ответственность, когда не знаем, что делать с собственной бедной, безалаберной, мальчишеской жизнью? Помните, еще в гимназии мы учили стихи о несжатой полосе: "Или мы хуже др. уродились, или не дружно цвели, колосились? Нет мы не хуже других, и давно в нас налилось и созрело зерно". Так почему же мы - лишние, ненужные ни своему, ни чужому народу, почему несжатой полосой стоим мы много, много лет и думаем свою грустную думу? Нашему поколению нет дела, нет места на жизненном пиру. Нас никуда не пускают, а если и пустят, то разве на должность вечных безплатных практикантов, вечн. подмастерьев и учеников, вечных кандидатов, начинающих и многообещающих. Покуда мы еще молоды, покуда переходим из класса в класс, из курса на курс - наша жизнь как-то устроена, мы можем на что-то надеяться. Но вот вручается диплом, захлопываются двери школы - и за дверьми раскрывается страшная, бездонная, черная пустота. Проходит пять лет, проходит десять, двенадцать, - никаких перемен, никакого продвижения вперед, никаких планов на будущее. Мы даже мечтать не смеем о постоянной службе, о своем домашнем очаге, о том, чтобы иметь постоянное жалование, положение, семью, собственный угол. Боже мой, да стоит только представить себе: я Котик Караваев - отец семейства, у меня большая ответственная работа, семья, квартира, я нужен делу, нужен другим людям! Просто невероятно, чтобы я, Котик... Впрочем, какой я там Котик, к черту всех этих Котиков, Нюточек и Буб, пора уже покончить с ними! О, если бы вы могли себе представить, милая Туся, как мне надоело мое вечное мальчишество, как мне хочется стать, наконец, взрослым человеком, бросить раз навсегда игры в фанты и кошки-мышки, бросить фокстроты и любительские спектакли, студенческие балы с выборами королевы и вечеринки в гимназии с раздачей сюрпризов! Я хочу иметь, прежде всего, свой угол, затем живую работу, счастливую семейную жизнь, хочу, чтобы у меня была небольшая библиотека, художественные альбомы, картины, пианино, хочу зимой посещать хорошие концерты, а летом путешествовать. Я хочу человеческаго существования, а если оно называется мещанским счастьем, то, значит, я мечтаю об таком счастье. Но, Туся, ради Бога, не подумайте, что я такой эгоист. В свое время я отдавал здоровье и силы большому делу, я служил Родине и всегда готов откликнуться на ея зов, я хочу жить и для великаго, для прекраснаго. Но могу ли я служить Богу, родине, науке, искусству, когда вся моя жизнь, все мои действия движимы теперь одной только мыслью - как-бы не пропасть без денег, как бы не умереть с голоду. Вы немного знаете, Туся, какова моя жизнь: это - бег в беличьем колесе, постоянная погоня за все ускользающим грошем. И чего только не делаю: даю уроки, перевожу, корректирую, черчу, нянчу племянников, бегаю на базар за капустой и пишу статейки о тихоокеанской проблеме и стабилизации доллара. Проходят годы, морщин и седин все прибывает, тело и душа стареют, безпричинная радость молодости невозвратно покидает человека. Но прежде все эти утраты возмещались семейным теплом, карьерой, успехами в работе, растущим материальным благосостоянием, а что у нас есть теперь? Родины нет, дела нет, пристанища, семьи тоже нет, остаются только политические споры, работа в бальной комиссии студенческаго союза, журфиксы у Панаевых и школьное утро, посвященное басням Крылова. Для всего этого не нужно ни денег, ни способностей. Потанцуешь с гимназисткой, посмотришь на "Демьянову уху" в костюмах и декорациях - и не много разсеешься, а потом снова все эти развлечения кажутся демьяновой ухою. И все-же, Туся, я не сдаюсь, я как-то еще живу. Вот и сейчас я предлагаю вам зайти со мною в какой-нибудь бар и выпить за любовь вечно-юных, вечно-влюбленных мальчиков, несмотря ни на что не желающих капитулировать перед злою старухою жизнью!
         Туся, повидимому, была ошеломлена моим неожиданным монологом. Она мечтательно засмотрелась на не новую рекламу и молчала. Трамвая все не было - значит, теперь придется ждать, когда откроется ночная линия. Я повторил свое предложение - зайти в ресторанчик. В моем бумажнике покоилась кредитная бумажка - в ней была целая неделя сноснаго существования, в ней заключались трамваи, почтовыя марки, бритвенные ножи, чистые воротнички, завтраки, чаевыя дворникам после десяти часов вечера, входные билеты на лекции и вечеринки, непредвиденные расходы. Лишившись этой бумажки, я обрекал себя на безконечную вереницу неприятностей и лишений. Но когда еще может опять так сложиться, чтобы у меня были деньги, чтобы не мешал Фром, чтобы со мной была Туся и чтобы по ночной улице, искрящейся цветными электрическими рекламами и зеркальными окнами баров, гуляла веселая вьюга?

3.

         Я хотел зайти с Тусей в какой-нибудь маленький бар, но не успели мы пройти несколько десятков шагов от трамвайной остановки, как попали в море яркаго золотого света. Над большими зеркальными окнами, полузакрытыми зановесочками, сияли огненныя буквы "Ресторан Кристалл - Палас". Дверь ресторана распахнулась, огромнаго роста негр, одетый в красную ливрею, оскалил зубы - и в морозную ночь ворвались звуки веселого фокстрота вместе с паром, теплом и вкусным запахом. Я заколебался, вспомнив о своем тощем бумажнике, но минуту спустя мы уже были в уютном вестибюле, и услужливый портье отряхал опушенную крупными звездистыми хлопьями Тусину шубку.
         В зеркале вестибюля мелькнула маленькая грациозная фигурка, головка пылающая золотым пламенем, и рядом - высокий сухощавый мужчина с усатым грустным лицом, проседью в волосах и тусклыми невыразительными глазами.
         А Туся всегда казалась девочкой-подростком, и когда мы пробирались к свободному столику, я замечал, что многие провожали взглядом мою даму. Тусю нельзя назвать хорошенькой, но золото волос, прелестный цвет лица и лазоревые глаза заставляли мужчин оглядываться на нее.
         Яркий свет после полумглы, тепло после мороза, вкрадчивая, ласковая музыка после вьюжнаго гула, ряды белоснежных столиков, близость милой девушки - все это сразу перенесло меня в другой мир - праздничный, благополучный, беззаботный. Хотелось "распахнуться", исповедаться перед Тусей, раскрыть ей всю ребячески-смешную и старчески-грустную душу. Пока оффициант подавал винигрет под татарским соусом и наливал в бокалы темнокрасный огонь вермута, я успел разжалобить Тусю рассказами о горемычной доле безприютнаго седовласаго Вечнаго Мальчика.
         - Милый мой, - сказала задушевным голосом Туся, когда я кончил свою иеремиаду и принялся за татарский соус. - Зачем так мрачно смотреть на вещи? Я согласна - вам и холодно, и неуютно бывает в жизни, и тяготит отсутствие денег, положения, своего угла. Но разве вы примирились бы с размеренно-монотонной жизнью, полной мещанскаго довольства? Вы свободны, ни от кого не зависите, сами себе голова, вы сохранили юношеский пыл, способность восторгаться и увлекаться как мальчик. Неужели лучше стать обрюзгшим сонным служащим, войти в раковину узких служебных и семейных интересов, погасить в себе все идеалы? Скажите, разве у вас мало радостных минут, разве вам плохо сейчас с Тусей в этом красивом зале, где и свет, и музыка, и вино? Нет, довольно этих грустных разговоров, а то я поссорюсь с вами, слышите? Будем слушать танго, вспомним что-нибудь радостное и смешное, вы мне разскажете про вашу первую любовь!
         Я чокнулся с Тусей и сказал: - За любовь Вечнаго Мальчика, любовь чистую, прозрачную, живую как текучая вода. Пусть в этом чистом потоке постоянно отражается золотое солнце ваших кудрей!
         Потом я попросил другого вина - цвета Тусиных волос, говорил что-то восторженное, задушевное и сумбурное. И как сказочно кружилась голова, когда после этого вина мы смешались с танцующими парами в ритмичном танго. Стоило только светлой пряди коснуться моей щеки, как мне казалось, что небывалое счастье ласково щекочет мою душу.
         - Милый мальчик!.. Вечный Мальчик! - лепетала Туся, покачиваясь на подушке таксомотора, в котором я отвозил свою даму домой. - Я и не думала, что вы меня так любите! Как за это не любить и мне!
         Я целовал Тусины пухлыя губки, мокрые от снега локоны и ресницы, говорили что-то о первой встрече на концерте кубанских казаков, о Фроме и муках ревности, о том, что я теперь обобью все пороги, а найду себе работу, что я брошу, наконец, вечеринки и маскарады, оставлю вечное "мальчишество". За мерзлыми стеклами автомобиля мелькали заметенные снегом тротуары, спящия громады темных домов, кричащия огневыя вывески баров.
         У Тусиного под'езда я крепко поцеловал любимую в губы и перекрестил ее. Потом поплелся пешком через весь город - у меня даже не хватало денег на ночной трамвай.

4.

         Я живу у замужней сестры, помогаю ей по хозяйству, вожусь с маленькими племянниками. В просторной кухне мне отведен за ширмой угол - здесь помещается все мое достояние: старый холщевый чемодан с бельем, сундучек с солдатской шинелью, френчем и другими памятками былых бурных лет, чертежная доска, полка с книгами и столик с рукописями. Несмотря на радостное волнение, я быстро заснул, спал крепко, но в седьмом часу пришлось встать, открывать дверь молочнице, бежать за хлебом, готовить на примусе кофе для шурина, который торопился на службу. Потом проснулись дети, и до обеда продолжалась возня. Но чувство огромной радости не покидало меня: я дурачился с детьми, напевал вальс-бостон, который играли в "Кристалл-Паласе", а в угольном складе и в магазине, где я покупал лавровый лист и молотый перец, мне хотелось разсказать, что у меня есть замечательная невеста - прелестная девушка с золотыми волосам и таким же сердцем.
         После обеда я пробовал было приступить к работе, но никак не мог сосредоточиться. Тогда я лег на кровать и стал мечтать о Тусе, о той интересной и значительной жизни, которая теперь раскрывается передо мною. Встали картины семейнаго счастья и уюта: Я возвращаюсь домой со службы усталый, продрогшій, но радостно-возбужденный и веселый. Туся с визгом бросается мне на шею, потом бежит распорядиться насчет обеда, на столе появляется миска с моим любимым гороховым супом. После обеда мы читаем газеты, говорим о новых книгах, Туся садится за рабочий столик и что-то вышивает, а я незаметно засыпаю. Просыпаюсь под журчание фортепиано - это жена играет "Шехеразаду". Я предлагаю Тусе пойти к знакомым или в кино... Господи, неужели все это - несбыточная мечта, дерзкая фантазия!
         В воображении я уже ехал с женой к Панаевым - Нюточка в моих мечтах вышла замуж за Бубу, как вдруг в кухне раздался резкий звонок. Я побежал в переднюю. Старик в красной шапке, с красным носом и заиндевевшими усами подал мне конверт - желтый узкий конверт, такой знакомый.
         Мое сердце екнуло в предчувствии чего-то недобраго. Я побежал в свой уголок и распечатал конверт. "Дорогой Константин Федорович" - бросилось мне в глаза, и по этому обращению я понял, что в моей жизни произошла очередная катастрофа. - "Спешу вас предупредить, что сегодня не могу встретиться с вами. Но очень прошу вас: зайдите как-нибудь на днях к нам, мы всегда рады вас видеть. С большим удовольствием вспоминаю вчерашний вечер, вспоминаю - и не могу сдержать улыбку. Не согласны ли вы с тем, что мы оба сказали и сделали много лишняго, чего, пожалуй, не следовало бы говорить и делать? Музыка, танцы, вино - все это было причиною наших глупостей. А к тому же - сумасбродная веселая вьюга, воспетая Фромом. Кстати, этот Фром уже успел побывать у нас, злится, но молчит, даже не спросил, почему мы с вами вчера исчезли, ни с кем не попрощавшись. Конечно, вчерашний наш кутеж останется между нами, неправда-ли, мой милый, забавный ребенок, мой Вечный Мальчик?"
         Вечный Мальчик! Я кинулся на кровать, уткнул лицо в подушку и пролежал, не двигаясь, около часу. Итак, Туся, потеряна мною навеки! Но как примириться с этим ужасным сознанием? А я думал, что нечаянно нашел Чудо, которое переродит меня и сделает взрослым человеком, что я воскресну для новой жизни!
         Но чудес на свете не бывает. Есть только обман воображения, винных паров, вкрадчивых звуков и веселаго гудения метели.
         Надо было куда-нибудь пойти, забыться воспоминаний и горьких мыслей. Но куда? Денег нет даже на кино, в бридж с пустым карманом тоже не разыграешься. К тому же, дама треф или бубен, наверное, будет мучительно напоминать Тусю.
         - Что ты тут развалился в позе Петрония? - внезапно прозвучал над моим изголовьем веселый сочный бас Бубы. - Сидишь в темноте, киснешь, парадная дверь открыта, чтобы воры почистили вашу квартиру. Слушай, сматывай удочки, надевай свои крахмальные доспехи и айда в гимназию! Как, ты забыл, что сегодня елка и танцы? Оркестр балалаечников, хоровая декламация, угощение, для приглашенных! А у меня два приглашения. Ну, пошевеливайся!
         Буба зажег электричество - и от его румянаго, полнаго, жизнерадостнаго лица пахнуло такой беззаботностью и весельем, что я невольно улыбнулся, вскочил с постели и начал лихорадочно одеваться. Скорей, скорей в гимназию, скорей бежать от отчаяния и смертной тоски... Милый Буба, как хорошо, что ты пришел.
         Час спустя мы с Бубой бешено аппладировали балалаечнику Степе, кружились вокруг елки с гимназистками и гимназистами, вытягивали из разноцветных кулечков орехи и сласти, доставали с верхушки елки звезду. Потом, танцуя с Люсей Ватлиной бостон, я слышал, как Буба, поблескивая стеклышками роговых очков, развлекал свою даму разговорами:
         - Как, разве в вашем классе еще не проходили Грибоедова?
         Мы танцевали до одиннадцати, а потом Буба упросил директора продолжить вечеринку до половины двенадцатаго. Я ухаживал за Люсей и получил от нея по летучей почте два очень малых письмеца, которыя спрятал в заветное отделение бумажника, где у меня хранятся фотография знакомых барышень, какой-то засушенный цветок, какая-то ленточка и самая ценная реликвия - перевязанное шерстинкой золотое колечко, безконечно дорогое колечко локона.

С. Нальянч

*) Прочитан на собрании виленскаго Союза Русских Студентов.

С. Нальянч. Вечный мальчик // Наше Время. 1934. № 70 (1088) и № 74 (1092) = Русское Слово. № 70 (658) и 74 (662), 25 и 30 марта.

 

Подготовка текста © Эрнестас Грицюс, 2005
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005


 

Сергей Нальянч

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005