Василий Немирович-Данченко.   Ангел, поцеловавший Иуду


«Тайное ищет оправдания и откровения»
Гностики.
 

         Был ли это сон?
         Если сон — почему на этом лоскутке бумаги Неведомый оставил непонятный знак: две стремящияся одна к другой стрелы и разделяющий их меч с рукоятью в виде креста. Не я же встал ночью и начертал таинственное. До сих пор за мною не водилось такого.
         Я хорошо, слишком хорошо помню: часы в соседней комнате пробили два. За окнами было темно. Должно быть на улице бесилась мятель, потому что от времени до времени полною горстью бросало снег в мои стекла.
         Было душно и жарко, а я чувствовал озноб, ноги ледяные. Какая то струна во мне трепетала, и становилось холодно и жутко. Порою и снаружи струилось остуживающее. Как будто чья то невидимая рука надо мною и от ея пальцев пробегали ко мне истечения, от которых я коченел. Моя комната была очень мала, но когда я смотрел в ея мрак, она казалась громадной. Вся заставлена — письменный стол, шкапы с книгами, диван, кресла, вороха газет в углу, а я ощущал ея пустоту — пустоту в странно раздвинувшихся стенах. Пустоту и в пустоте эту руку.
         Я широко открыл глаза, думал, что увижу.
         И увидел: на стеклах больших портретов Пушкина и Чайковскаго в ногах перед моей кроватью зыбкий слабый свет. Едва различимый, неровный. Его источник то гас, то занимался. Он появлялся в разных местах. Пробовал сосредоточиться в нечто определенное, очерченное и расплывался. Но каждый раз образ его делался яснее, сгущаясь вверху в круглом.
         Точно кто то пробовал из разреженнаго тумана создать голову, в которой упорно, даже когда она пропадала, оставались две синия искры... и весь этот пар был голубоватый, такой каким бывает умирающий огонек в лампе, когда фитиль опущен — и она через мгновение должна погаснуть... Агония пламени или его рождение? Синее, смутное то приближалось ко мне, то отступало ... Будто я был обведен волшебным кругом через который оно не могло перейти.
         Чудилось или нет?
         Хотел убедиться и закрывал глаза.
         Если оно было вне меня — пропадать.
         И пропало... Я его не видел, долго не подымал век.
         Открыл, и синее трепетное в эти минуты налилось жизнью. Еще не четкое, но можно было угадать я бы сказал очерк человека, если бы его плечи и руки не курились слабым голубоватым дымом в нечто, имевшее отдаленное сходство с крыльями... крыльями, концы которых пропадали в безконечности.
         Спросил ли я или только подумал:
          — Кто ты?
         И ответил ли он или дал мысли мысль:
          — Меня не знаешь. Я Единственный, пожалевший оклеветаннаго в страшный миг отлетавшей опозоренной жизни.
         Странное, загадочное, неведомо как переданное мне. Да, разумеется, не словами... Точно в мозгу какия то клавиши и он чуть касаясь их, рождает представления. Может быть и я молча спросил:
          — Ты был у того дерева?
         Почему я именно вспомнил его?
          — Да, у того!
          — Кто тебя послал туда?
         Две синия искры вспыхнули и затрепетали. Я угадал в них гордую не раскаивающуюся муку.
          — Никто! Я не творил волю его. Отделился от светоносных легионов, окружавших крест и облаком обвивших душу Неизреченнаго, что бы унести ее и...
         Умолк? По крайней мере во мне не рождались его ответы. От голубого пламени глаз заструилось другое голубое, я бы сказал слезы из под увлаженных ими ресниц.
          — Ты ушел?...
          — От легиона блаженных. Меня пронизала чья то скорбь неизмеримая... У креста плакали и в смертной тоске исходили другие. Но их связывала любовь к нему, они были чисты перед ним, оправданы, а тот одинокий оставленный проклятый, угадавший это проклятие во всю долготу и вечность вселенной... Его скорбь обнимала эту вечность. Ей не было меры и имени в человечестве. Ничья рука не простиралась к нему. Ничей взор с состраданием не останавливался на его искаженном лице. Каин в порыве злобы, не зная что будет от его удара убил брата и в неведавшей злобе его оправдание. Этот хотел возвеличить, заставить человека сделаться богом, в котораго верил и предал его на лютейшую из казней. В миpе целый океан жалости, но из океана ни одной капли ему? Его, как падаль откинули ногой те, которые думали, что купили его. С высоты креста в вечность и безконечность из косневших в смертном томлении уст прозвучала заповедь всепрощения, — но это солнце будущих тысячелетий луча не бросило на его проклятую голову. И чем ярче мяло это солнце, тем крепче замыкалось в свою стихийную муку душа опозореннаго...
         И в этот миг, когда петля, как змея, обвила его шею — меня пронзил ужас души его... Я уразумел: ни в одном из неисчислимых сообитаемых миров нет ужаса равного этому. Обратись он в воды морския — затопил бы землю и погасил солнце. И этот ужас был ужасом любви, предавшей любимаго!... Ученика веровавшаго во всемогущество того, кто оказался безсилен здесь, в юдоли страданий. Ужас, обманувшагося во всем, чему он поклонялся. Ужас друга, вместо царскаго венца, надевшаго на него терновой, узнавшаго, что он проклятый, даже в страстном порыве преданости был только слепым орудием пророчеств и спасение и надежда всем менее его любившим и осуждение без конца ему возлюбившему до самаго преступления!...
         Синий призрак померк, потом вдруг вспыхнул... В его угасающем пламени красный гнев.
          — Благословлявший всех, миловавший убийц, сострадавший прокаженным, изгонявший демонов, знал его судьбу и дал ей совершиться! Вся слава, любовь, благоговейное поклонение вселенной тысячезвездным сиянием обовьют многострадальную голову в терновом венце, а тот, всей бурною и огневою душой страстно и скорбно желавшей Учителю победы и всему своему народу спасения, останется мерзостью вопиющей измены и предательства небывалаго с тех пор, как земля родилась из довременнаго хаоса.
          — И вот жалость наполнила меня... Я оставил светоносное облако и через овраги и рытвины, от рокового креста Голгофы устремился к противолежащей скалистой вершине и ея одинокому дереву. Я обвил крылами Иуду. Коснулся его лба устами и принял на себя его трепетавшую как горлица в когтях безпощаднаго коршуна, душу. Я не дал приблизиться к ней черным духам мщения, как дым подымавшимся из трещин этого утеса и обвивавшим уже засыхавшее дерево. Я принял эту душу и, прикрыв ее собою, унесся в бездну света...
          — Где она? Эта душа?
          — Не знаю ... На пути унес ее от меня небесный вихрь, гонящий звезды, как земную пыль.
          — А ты?
          — Где я ?.. Тоже не ведаю. Когда я был у пламенных врат моей обители, — они замкнулись... И было мне оттуда: «Уходи!.. Отныне тебе место в земном мире. Будь последним утешением непрощаемых, последней, несбыточной надеждой безнадежным... Высшие Эоны знают кого избирают для исполнения мрачных пророчеств. На протяжении тьмы тем тысячелетий они находят душу, отягощенную длинною цепью предательств ни разу не искупленных, чтобы поразить ее в ея любви ужасом того же предательства... Мудрость неумолимая и жалость, — как тьма и свет текут из одного источника. Пребывай во тьме и мерцай в ней душам неискупленным и обреченным.
          — Но Он... Христос — величайший из Эонов не сказал ли: прости им, не ведающим, что творят?
          — Да... Но Безъимянный, Непостижимый, Неразгаданный, Неведомый даже своим истечениям, Эон Эонов, невидимый, владыка и средоточие Плерома не ответил ему: «да будет так!»
         Синее пламя скорбнаго меркло. Слабело, голубое расплывалось в неясное: Скоро слилось с окружавшим мраком. Мне стало теплее... Согрелся.
         Утром, когда я проснулся, солнце ярко светило. Бледное северное небо было безоблачно. Выпавший за ночь снег бел и безгрешен... От сна (сна ли?) не оставалось ничего... И вдруг на недописанной мною накануне странице я различил знак, таинственный, непонятный, две стремящияся одна к другой стрелы, разделенныя мечем в виде креста. Страница эта была озаглавлена: «Предал ли Христа — Иуда?»

Вас. Немирович-Данченко.

 

Вас. И. Немирович-Данченко. Ангел, поцеловавший Иуду. Рассказ. Рисунки Л. Голубева-Багрянородного // Эхо. „Aidas“. Иллюстрированное приложение к газете «Эхо». 1923. № 20. С. 3 — 4.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец (Вильнюс), 2010.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.


 

Немирович-Данченко    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2010

при поддержке