Василий фон Роткирх.     XVI. Загадочная смерть Кейстута

Загадочная смерть Кейстута (Литовско-языческие очерки. Вильна, 1890)

         Высокопоэтическая личность Кейстута доныне живет в народных песнях, преданиях и легендах Литвы и особенно Жмуди.
         По смерти Гедимина, сыновья его Ольгерд и Кейстут заняли княжеские престолы: первый в Литве, с столицею в Вильне, а последний на Жмуди, с столицею в Троках.
Кейстуту понравилась знаменитая красавица, жрица богини Прауримы (Вейдалотка) Бирута, 17-ти-летняя дочь жмудскаго байораса (боярина) Видымунда; он похитил ее в Полунге (Полангене) от алтаря богини, увез к себе в Троки и женился на ней в 1348 году. Кейстут имел от нея сыновей: Витовда (Витольда в 1350 году), Патрика, Товцивилла и Сигайлу и дочь Дануту.          Умирая, Ольгерд назначил наследником своим, по соглашению с братом Кейстутом, старшаго сына своего Ягайлу (по польским источникам Ягелло).
         История не щадит красок для обрисования этого князя: она изображает Ягайло малодушным, коварным, жестоким и злым. Он находился под влиянием раба и любимца своего Войдыллы. Вступив на великокняжеский престол, Ягайло пожаловал этого раба в княжеское достоинство, дал ему Лидское княжество и выдал за него насильственно родную сестру свою Марию Ольгердовну.
         Такие поступки Ягайлы не могли нравиться честному герою Кейстуту и сыну его Витовду, однолетку и другу Ягайлы. Но Кейстут молчал. Когда же узнал, что Ягайло, из боязни своего дяди и по наущению Войдыллы, заключил с великим магистром ордена тайный союз на погибель Кейстуту и Витовду, с тем, чтобы за это отдать рыцарям Жмудь, то поспешил хитростию овладеть Вильною и заключил) обоих изменников в оковы; найдя же письменные договоры Ягайлы с рыцарями, Кейстут хотел казнить смертию преступников; но по просьбе сына даровал жизнь племяннику и приказал повысить на «лысой» (ныне крестовой) горе одного Войдыллу. Мало того, думая поразить племянника своим великодушием и тем привязать его к себе на всю жизнь, благородный Кейстут, хотя и свергнул его с престола, отдал ему все богатства отца его Ольгерда и предоставил ему княжества Кревское и Витебское.
         Занятый войнами, Кейстут находился вне пределов Литвы; наместником же своим в Вильне оставил некоего Гануля Накемна (Ганулона, как называют его иные). Этот новый изменник взбунтовал против Кейстута гарнизон в Вильне, вызвал из Витебска Ягайлу с его войском и впустил в Вильну.
         Тут Ягайло развернулся во всей силе злобнаго своего характера и совершил жестокую кровавую тризну по своем любимце Войдылле.
         Со всем сказанным выше соглашаются в общих чертах все историки единогласно, но расходятся лишь в деталях.
         Крашевский (отнюдь, впрочем, не считающейся авторитетом), в поэме своей «Витольдовы Битвы», в увлечении ли поэтическаго творчества, или на основании каких нибудь данных, разсказывает, что Ягайло, по прибыли в Вильну, велел снять с дерева тело любимца своего Войдыллы и торжественно предать сожжению в священной долине Святорога (ныне Кафедральная площадь), причем приказал возвести на костер сто юношей из числа преданных Кейстуту; а пред костром обезглавить сто старцев и колесовать Видымунда, дядю Бируты.
         Затем, пользуясь отсутствием дяди, напал на княжество Трокское и вынудил Витовда с матерью бежать в Гродну. Когда же Кейстут возвратился и, соединясь с сыном своим, пошел на Вильну, то встретил Ягайлу уже в союзе с меченосцами. Когда две армии сошлись, Ягайло не хотел начинать битвы, но стал звать Кейстута и Витовда в свой стан для переговоров о вечном мире и согласии. Прямодушные герои отец и сын, обманутые клятвами братьев Ягайлы, которые и остались заложниками в стане Кейстута, отправились в неприятельский лагерь; но там были изменнически схвачены, обезоружены и в тяжких оковах отправлены в разные замки. Кейстут был послан в тюрьму в Крево, то самое, которое великодушный Кейстут дал ему в удел, по свержении с виленскаго трона.
         В тюрьме этой, чрез пять дней, Кейстут был найден удавленным.
         Русския летописи говорят об этом кратко:
         Софийский Временник (в виленском издании Даниловича в 1827 г., стр. 198): «Въ тоже лето 6,888 (1380) бысть мятежъ (?) великъ въ Литве и убиша великаго князя Кестутия Гедиминовича».
         Летописец великих князей литовских (изд. то же, стр. 58):
         «И тамо во Креве пятой нощи князя великаго Кестутия удавили коморникы князя великаго Ягайлы: Прокша, што воду давалъ ему, а были иныи: Мостевъ брать (?), а Кучiокъ, а Лисица Жибентай».
         Эта летопись сохранила нам имена убийц Кейстута; но произвольно ли они убили его из опасения побега и ответственности за то собственными головами, или же по повелению Ягайлы — не объясняет. Между тем, стража, в оправдание свое, показала будто князь удавился сам.
         Карл Шайноха, этот добросовестный историк Литвы, в сочинении своем «Ядвига и Ягайло» (перев. Кеневича. Спб. 1880, стр. 353) приводит ряд писателей, взаимно противоречащих себе в этом темном деле. Вот что говорит он:
         «Жена умершаго богатыря (Кейстута), прежняя языческая жрица (Бирута), теперь более чем 60-летняя старуха, была в это самое время утоплена». (Виганд. Racz. 274. Слова Витольда у Бачка Annal. des Koenigs. Pr. Voigt Hist. Pr. V. 372. Там же Handlung Wieder Polen).
         «Столь решительное свидетельство опровергает Нарбутта (V. 301, 302), который удлиняет жизнь старой княгини еще на 34 года. Между тем, тот же Виганд, свидетельствующий об утоплении Бируты, говорит на стр. 388: «никто на свете не знает, каким образом Кейстут окончил жизнь».
         Ниже увидим, что Нарбутт в этом случае прав и что Виганд относительно смерти княгини Бируты сильно ошибался.
         Шайноха продолжает:
         «Liedenblat. Jahrbücher (стр. 50) говорит о самоубийстве Кейстута: Меченосцы, называвшие Ягайлу «бешенною собакою», не смели явно обвинять его в смерти Кейстута. (Alte Preuss. Chron. Der Bösehant. Voigt Hist. Pr. V. 502). Витольд выразился только, что Ягайло «погубил» его отца.
         «Нарбутт не знал вовсе Виганда, изданнаго) несколько лет спустя после выхода его сочинения (История Литовскаго Народа). Но Виганд, как современник и может быть даже личный свидетель (?), имеет преимущество пред русскими хрониками (?).
         «Длугош соединил Виганда с русскими сказаниями; но руководимый больше народностью (?), нежели историческою критикою, он дал первенство русским источникам (!).
         «Нарушевич последовал Длугошу. Не зная, что случилось в кревской тюрьме — пишет он — Ягелло послал брата своего Скиргайла с поручением к Кейстуту. Скиргайло, желая говорить с дядей, нашел его мертвым. Ему ничего не оставалось делать, как отправить тело в Вильну, чтобы там отдать последнюю почесть. Ягелло и сестра его Мария, вдова Войдыллы, позволяли себе не верить добровольной смерти стараго князя». (Voigt. Hist. Preuss. V. 371, 372).
         Едва ли справедливо Шайноха верит больше Виганду, нежели Длугошу, Нарушевичу и русским источникам. У Виганда одно только справедливо, что «никто на свете не знаете, каким образом Кейстут окончил жизнь». Если родной сын Кейстута не обвинял Ягайлу в убийстве отца своего, то какое же право имели обвинять его меченосцы? Ниже увидим, что могли быть и другия причины молчания меченосцев, тогдашних союзников Ягайлы. Сын же действительно мог не знать, каким образом погиб его отец, потому что содержался с ним в разных тюрьмах. Витольд не мог допустить мысли, чтоб двоюродный брат его простер свою жестокость до убийства родного дяди, и потому мог поверить или самоубийству отца, или насилию со стороны тюремной стражи — и затем обвинять Ягайлу только в том, что он «погубил» отца арестом.
         Коварный Ягайло ловко съумел скрыть свое преступление и больше ничего. Не даром он не верил в самоубийство Кейстута.
         Между тем, все народныя предания, легенды и песни безусловно обвиняют Ягайлу в убийстве любимаго князя.
         Те же легенды совершенно противоречат мнимому утоплению Бируты, о чем Виганд, этот «личный свидетель», заявляет, как о факте совершившемся. Еслибы Бирута погибла таким мученическим образом, то этим были бы переполнены все литовския песни, посвященныя ей, и могила ея, во времена христианства, была бы чтима, как могила мученицы.
         Между тем, народ, по свидетельству Стрыйковскаго — как было сказано в статьи «Праурима» — считает Бируту, за ея добродетели, только святою; а Нарбутт (ч. I, стр. 88) говорит, что ни Ягайло, ни Витольд, из уважения к княгине, не могли склонить ее к принятию христианства и потому она оставалась в язычестве до смерти.
         Новое доказательство, что Бирута не была утоплена и что Виганду верить не следует.
         Но все эти источники еще мало бросают света на занимающий нас вопрос. Привожу новую серию их.
         В составленном виленским статистическим комитетом сочинении (сделавшемся ныне библиографическою редкостью) «Черты из истории и жизни литовскаго народа» (Вильна. 1854), на стр. 26, со ссылкою также на Voigt. Hist. Pr. V. 372, говорится:
         «Вместе с Кейстутом умерщвлен был и верный слуга его, молодой русин Григорий Омулич (?) решившийся защищать (?) своего князя. В Польше старались не верить этому коварному и жестокому поступку Ягайлы; но факт этот но подлежит никакому сомнению. Не только Кейстут был умерщвлен по приказанию Ягайлы, но он истребил даже весь род жены Кейстута Бируты. Дядя ея Видымунд и внук (?) Бутрим были посажены на кол (?), другие казнены и имения их конфискованы. Бирута была осуждена на утопление (?), но неизвестно каким образом избежала смерти. Она жила в Бресте, Полангене и других местах. Умерла в 1416 году. Народ чтил ее, как богиню и создал под ея именем особаго идола» (?).
         Однакоже, ни об Омуличе, ни о Бутриме, ни об «особом идоле» Бируты не упоминают польские источники. Сомнительно, чтобы Омулич был убит в кревской темнице, вместе с Кейстутом. Сколько известно, Кейстут и сын его Витольд заключены в тюрьмы одни, без слуг и последние ни в каком случае не могли быть допущены к узникам, охраняемым с особенною строгостью. Убивать же Омулича одновременно с Кейстутом не было разсчета уже потому, что Ягайло имел в виду приписать смерть дяди самоубийству, чему никто не дал бы веры, так как труп Омулича был бы фактическим доказательством преступления.
         Вероятно Омулич и Бутрим погибли во время кровавой тризны, справленной Ягайлою в память Войдыллы.
         Профессор новороссийскаго университета Смирнов, в книге «Ягелло Яков-Владислав», на стр. 34, говорит об этом же предмете следующее:
         «Достигнув изменою торжества над дядею, Ягелло поступил с ним крайне жестоко, как видно, забыв кроткое обращение с ним Кейстута в то время, когда сам был в его руках. Слишком 80-ти-летний старец, близкий родственник, посадивший Ягеллу на виленском престоле, был закован в тяжелыя цепи, отвезен в кревский замок и там брошен в темное и смрадное подземелье. Четыре ночи провел он в Креве, а на пятую, как говорит летописец, удавили его коморникы (тюремщики) ягайловы: Прокша, Мостер брат, Кучiок и Лисица Жибентай (Нарбутт. „Pomniki do dziejów Litwy“, 26).
         «Итак, убийцами Кейстута были приближенные Ягеллы и, конечно, нельзя думать, что они совершили преступление без его воли. Согласное свидетельство источников не оставляет ни малейшаго сомнения на счет виновности Ягеллы в насильственной смерти дяди, тем более, что умерщвление Кейстута было только первым насилием, за которым последовали другия, совершенныя по его приказанию). Неизвестно, какому преследованию подверглась Бирута; современные слухи, сохраненные летописцами (Виганд, 274), говорили даже об ея утоплении, что, очевидно, неверно, так как она умерла несравненно позднее (Нарбутт. V, 301). Зато ея дядя, почтенный старик Видымунд, пользовавшийся большим уважением на Жмуди, был колесован (а не посажен на кол!), а жена его выгнана из всех его имений (Летописец Даниловича, 38; Нарбутт. „Pomniki do dziejów Litwy“, 26 и Стрыйк. II, 66). Такой же участи подверглись многие знатные жмудины, виновные только в том, что приходились сродни Бируте и чрез нее Кейстуту. (Не об этих ли ста обезглавленных старцах и ста сожженных юношах поет Крашевский?). Попытка оправдать Ягеллу в этом случае невозможна; желание облегчить его виновность совершенно напрасно, потому что едва ли можно извинить преступника слабостию его характера? Но, тем не менее, мы замечаем подобное желание в Нарбутте. Он как будто ставит в заслугу Ягелле то отвращение, которое он почувствовал со времени убийства к главному его виновнику Прокше или Проре и котораго с тех пор он не хотел видеть. (Не упреки ли совести проявлялись в этом?). Хотя в наших глазах подобное обстоятельство нисколько не уменьшает виновности Ягеллы, но мы приводим его только потому, что нам известны факты, в ином свете выставляющие отношения великаго князя к убийцам Кейстута; так, в 1409 году Ягелло пожаловал «Науэнпилле» (где прежде находился Новогрудок литовский) Лисску Жибинте Lissko Żybinta — тот же Лисица Жибентай), который основал здесь поселение и назвал его по своему имени, «Лишковым». Мы, конечно, не могли оставить без внимания огромнаго сходства в этом имени с именем одного из убийц, и если оба они принадлежат одному и тому же лицу, то едва ли можно извлечь что нибудь хорошее для Ягеллы из отвращения, которое он чувствовал к одному убийце и награды, которую дал другому». (Monumenta varia de lonis (?) diversis et personis (?) а Solomone Risinio caposita, Lubecae od Chronum in Litwania. 1823. Editio posterior, in officina Petri Plasii. См. „Pomn. pisma histor.“ Нарб., стр. 29).
         Местечко Лишков действительно существует и в настоящее время близ м. Друскеник, в Гродненской губернии и называлось в древности «Науэнпил» — новый замок. (См. «Виленский Календарь на 1888 год», Н. Юницкаго, статья «Друскеники и их окрестности»).
         Оправдать себя пред светом в убийстве дяди Ягайло мог бы лишь казнью тюремщиков, хотя бы виновных даже только в допущении Кейстута до самоубийства. Но Ягайло не только этого не сделал, а напротив, наградил их, как доказывает сохранившийся в истории пример награды Лисицы Жибентая. Без сомнения, не остались без награды и другие, только история о них ничего не знает.
         В примечании к сказанному выше г. Смирнов (на стр. 235) говорит:
         «Летописец, изданный Даниловичем и другой, изданный Нарбуттом, Длугош, а также Ваповский, Стрыйковский, Коялович, Лука Давид, Грунау согласно говорят об удушении Кейстута. Единственное разноречие их заключается в различии имен убийц, которые, кажется, правильнее названы в летописи Нарбутта. Виганд из Марбурга, сказав на 274 стр. „Kynstut in captivitate strangulatur“, на 288 говорит: „sed quomodo obierit nemo unquam cognovits“, следовательно, сам себе противоречит и потому можете быть вычеркнут из числа источников этого события. Линденблат (стр. 50) говорит, что Кейстут покончил жизнь самоубийством; но он не вполне в этом уверен и передает это известие как слух: „als man sagete“. Разсказ Витовда о насильственной смерти отца, в которой он обвиняет Ягелла и Скиргелла и другое донесение, найденное в кенигсбергском архиве, также об удушении Кейстута, приведены у Voigt’a, V. 372».
         Здесь г. Смирнов ошибается. Витовд, как разъяснено было выше, не обвинял Ягайлу в непосредственном убийстве отца его, а только в том, что он «погубил» его, т. е. довел до смертнаго исхода. Кенигсбергское-же донесение, помещенное у Voigt’a, также не говорит категорически, что Кейстут удавлен по приказанию Ягайлы.
         «При таком единогласии — продолжает почтенный профессор — такого множества источников, казалось-бы, нет возможности сомневаться в виновности Ягеллы; но в сочинении Шайнохи («Ядвига и Ягайло», львовское изд. I, 322 и 323 и примеч. к ним) встречаем отважную попытку уничтожить показания всех источников и оправдать Ягеллу на основании одних соображений. Более всего поддерживает свою мысль Шайноха указанием ни молчание орденских летописей, тогда как рыцари, впоследствии злейшие враги Ягеллы, не преминули-бы воспользоваться этим случаем, чтобы достойно очернить его. Но, во-первых, это не справедливо: Виганд говорит об удушении Кейстута, хотя после как будто забывает сказанное им, и, во-вторых, если-бы ни одна орденская летопись не сказала бы ни слова об этом событии, то молчание их было-бы понятно: рыцарям неприятно было и не следовало говорить о преступлении, в котором участие их несомненно, так как летопись, изданная Нарбуттом („Pomniki do dziejów Litwy“, 26), перечисляя убийц Кейстута, одного из них называет «Мостер брат», против чего на полях оригинала приписано (кем?) «крыжак», т. е. рыцарь немецкаго ордена. Участие рыцаря в убийстве Кейстута совершенно достаточно объясняет молчание орденских летописей о роде его смерти».
         Это совершенно новое обстоятельство, проливающее новый свет на все событие. Нарбутт легкомысленно не придал никакой важности этой приписке. Между тем, если-бы было доказано, что Мостер действительно был «крыжак» (рыцарь), то участие рыцаря в убийстве Кейстута было бы фактом первостепенной важности, потому что уличало бы не только Ягайлу, но и великаго магистра, в приказании удавить героя, как обоим им страшнаго. Но каким же образом рыцарь мог очутиться тюремщиком у Ягайлы и при темнице Кейстута? Кто против имени «Мостер брат» поставил слово «крыжак»? Кто кроме Нарбутта видел эту приписку? Сделана-ли она рукою самого летописца или какого нибудь неизвестнаго читателя? Слово «брат» могло относиться и к каждому низшему лицу монашескаго, даже не рыцарскаго, ордена, клирику, равному нашему послушнику. Такое лицо могло состоять при кревской тюрьме в качестве просветителя «ягайловских живодеров». Но если Мостер действительно был «крыжак», то должно полагать, что великий магистр, сделавший вместе с Ягайлою, нападение на владения Кейстута, условился с Ягайлою убить старика и командировать рыцаря Мостера как для конвоирования его, так и для наблюдения за приведением приговора в исполнение. В последнем случае почему же Кейстут не был убит немедленно, а только на пятый день пребывания в тюрьме? Не ожидали ли убийцы, что 80-летний старец, обремененный тяжелыми цепями и повергнутый в смрадную темницу, не выдержит страшнаго положения своего и скончается естественною смертью и потому не прибегали к крайней мере. В таком случае, почему же не ждали долее? Или Мостер (если он был рыцарь) не мог ждать дольше и поторопил убийц, чтобы скорее возвратиться к своей когорте и отрапортовать магистру и Ягайле, что все кончено.
         Ни один из этих вопросов не приходил в голову Нарбутту, и он, по обычному легковерию своему, повторил приписку «крыжак», без историческаго изследования происхождения этого важнаго слова, как видно, не имевшаго для него никакого значения.
         Между тем, нет повода не верить Нарбутту в действительности существования этой приписки; а потому новейшему историку не остается ничего более, как признать, что приписка к «Летописцу Великих Князей Литовских» слова крыжак сделана рукою самого автора, или же лица, не менее хорошо знавшаго тогда все подробности дела, и затем считать фактом, не подлежащим никакому сомнении, личное участие рыцаря Мостера в удавлении Кейстута, а следовательно и с ведома великаго магистра и Ягайлы.
         Крашевский в поэме «Витольдовы Битвы» удачно извернулся в этом инциденте. Он пишет, что Ягайло, поручив своим палачам строжайше стеречь Кейстута, сказал будто бы им, что они отвечают за него головами и что он, Ягайло, предпочитает видеть его скорее мертвым, чем на свободе. По доставлении Кейстута в темницу, он, в течение 4 дней и 4 ночей, отдохнул и собрался с силами настолько, что разбил свои узы и начал ломать окно, что увидя живодеры и помня слова Ягайлы, решили между собою удавить его и потом сказать, будто он сам повесился.
         Но Крашевский не авторитет и выдумка его скорее остроумна, нежели исторична.
         Крашевский, кроме того, поэтизирует момент переноса тела Кейстута в Вильну, для сожжения, говоря там же:

Из Вильны столицы
Ягайло бежит:
Его ужасает
Убитаго вид.
Литовцы, жмудины,
Рыдая, крича,
Кейстутово тело
В столицу несут,
Убийцу клянут,
Клянут палача.

         Полагаю, что с точки зрения ученой критики все факты загадочной смерти Кейстута достаточно освещены и из них можно вывести безошибочное заключение, что Кейстут действительно был удавлен по повелению варвара Ягайлы, который, как малодушный трус и жестокий по природе, боялся своего дяди и ненавидел его.

 

Загадочная смерть Кейстута. Историческое исследование Теобальда // Виленский вестник. 1889. № 214, 5 октября. С. 2 — 3. Публикуется по изданию: Литовско-языческие очерки. Историческия изследования Теобальда. Вильна: Типография п. ф. О. Завадскаго, Замк. п. № 149. 1890. С. 167 — 180.

 

Подготовка текста © П. Л., 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2011.


 

Василий фон Роткирх      Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011