София Бохан.   Крещенский мороз

         - Ты, нешто, болен? спросила Васю хозяйка, глядя на его воспаленные глаза и наливая лишнюю ложку щей.
         Все уже поужинали. Вася только что окончил работу и теперь ел свои щи, сидя у тихонько потрескивавшей лучины.
         В избе было душно. Мигал огонек. Мягко извивались причудливые язычки пламени. Косыя тени скользили по стенам. У стола сидел кузнец и два комиссара, почти каждый вечер заглядывавшие у нему. Они играли в карты и говорили, не переставая, все трое. Они говорили, кажется, не слушая друг друга. Гости то-и дело наклонялись то в одну, то в другую сторону, язык заплетается. Крепче других держался кузнец. Он редко бывал пьян.
         - Нехристи, ворчала про себя хозяйка, канун Крещения, а они уже нализались.
         Одна за другой со всего размаха шлепала грязная, засаленная карта. Игроки, кажется не особенно смотрели, какую кто кладет карту. Вася со страхом поглядывал на комиссаров. - Такие вот разстреляли папу, думал он.
         - Ну, ложись, барченок, бросила ему жена кузнеца. Чтоб не расхвораться еще. На, блинком закуси.
         И она бросила ему румяный белый блин
         Встал Вася со скамейки, сбросил дырявые ботинка кузнеца и полез на печку. Здесь лежало его сокровище: сумка, с которой он ходил когда то в гимназию, несколько учебников, тетрадка и Пушкин, подаренный ему его дорогой мамочкой, котораго он так любил. Дрожащими руками вынул из сумки маленькую корзинку, в которой он носил когда то завтрак в школу, и в которой мама на Рождество принесла ему кусок сладкаго пирога. В корзине лежал кусочек хлеба с салом, который он получил сегодня, теперь туда же он положил и блин.
         - Мамочке, решил он. Он свернулся в комочек, вместо подушки положив обе руки под голову, и думал. - Он совсем большой, ему двенадцать лет. И он должен спасти свою мамочку. Ей тяжело работать у Маньки - таскать ведра, кормить свиней, колоть дрова. Не привыкла к такой работе мамочка, и больная она, ей нельзя поднимать ничего тяжелаго. Мамочка не заставляла так работать Маньку, когда она служила у нас, пока не вышла замуж. Бедная мамочка! Чуть что муж Маньки ворчит: "Пошевеливайся, барыня. Чека, небось, недалеко".
         Папу разстреляли, все забрали у них, они долго прятались по знакомым, да страшно было их подводить, ушли в деревню. Манькин муж не позволил Васе остаться у них. Сжалился над ними кузнец, взял к себе на учение. Да плохо оно у Васи шло. Долго он мучился, пока сделал первый гвоздь, да и гвоздь то на гвоздь не похож!
         - Никогда из тебя кузнец не выйдет, махнул на него рукой хозяин. Все Вася делал у них, что нужно, - а работы - непочатый край. Да зато учиться было некогда. Давно не читал Вася Пушкина, давно не открывал ни одной книжки. И вспомнил он, как учился в школе, пока не пришлось им бежать в деревню, как папа в своем кабинете разсказывал ему сказки, как он готовил уроки на собственном столике с большой лампой. Складывал книжки, молился и ложился в постельку. Приходила мамочка, садилась у его кроватки, пела песенку и нежно-нежно гладила рукой по волосам. Никто не умел гладить так, как мамочка, так мягко-мягко, ласково-ласково…
         Пашиньки-пашь, шептала мамочка. Было так радостно-спокойно, так хорошо и тихо. Что это: сон? Изба кузнеца, гарь, духота, пьяные крики и странные крики - этих… Вася не докончил своей мысли. Не они. Они не виноваты. Но все же Вася боялся их. Он уйдет сегодня же, непременно уйдет. Он слышал, как многие уходят в Польшу. Им не удастся долго прятаться. Их узнают, найдут. Быть может, уже скоро. Он твердо решил сегодня же пойти в деревню к Маньке, он найдет мамочку, и они уйдут и никогда больше не будут разставаться.
         Вдруг у стола зашептались. Шепот невольно прервал ток васиных мыслей. - Да что ты дуришь то, говорил один из гостей, куда ехать-то ночью. Ты рехнулся, вишь вот и болтаешь. Зря нечего ехать днем позже, не все-ль равно. Михаилу не сдобровать, завтра его найдешь. До Рябиновки верст восемь, небось, будет. Завтра повезешь молодца, не уйдет никуда.
         Мальчик задумался. Рябиновку он хорошо знал. Михайло переводил многих через польскую границу, да отца его арестовали раньше чем они успели бежать. Итак, очередь за Михайлой. Они пьяные сейчас. Выспятся и утром отправятся в Рябиновку. А что, если предупредить Михайлу? Рябиновка - в стороне от дороги, по которой ему надо идти за мамочкой. Он успеет, человека жалко. Сильно забилось сердце. В глазах пошли зеленые круги. Больно щемило голову. - Только дойти бы, думал мальчик.

* * *

         Все храпели, когда мальчик тихонько слез с печки, надел ботинки, надвинул на уши воротник тужурки и толстую шапку и на цыпочках подошел к двери. Еще минута, и он в поле. Крепко хватил мороз за пальцы. Ветер дул прямо в лицо и колол его острым снегом. В висках стучало, ныли ноги. Он закрыл глаза и старался итти как можно скорее. Он прошел ближайший лесок, где ветер угомонился, и не так подвывало со всех сторон. Вот видны уже первыя избы деревни. Пройти ее, а там длинная дорога в открытом поле до самой Рябиновки. Потрескивал забор. Закоченели руки. Он надел свою сумку с книгами на руку и вложил закоченевшие пальцы в рукава. Снег хрустел под ногами. Все небо было покрыто тучами. Где-то залаяла собака, скорей бы…

* * *

         Вот она изба Михайлы.
         Вася постучался в окно. - Чего? отозвался хриплый голос, и в окне показалась черная борода Михайлы:
         - Комиссар завтра приедет вас арестовать, прошептал Вася, бежите, пока есть время.
         - Это ты, Вася? удивился Михайло. Вася разсказал ему, что слышал у кузнеца.
         Окно закрылось. Вася ждал несколько минут. Наконец за домом послышались шаги, скрип отворяемых дверей, и топот лошади.
         - Михайло, отозвался мальчик.
         Ни звука.
         Вася пошел за дом, к конюшне. Он увидел в поле удаляющуюся фигуру всадника. Михайло мчался по направлению к лесу. Еще несколько верст, и там - польская граница.
         Мальчик вернулся к дому и снова постучался в окно.
         - Чего тебе? отозвался сердитый голос.
         - Пустите переночевать.
         - А тебя какой черт гоняет в такую пору? Проваливай. Мало воров теперь, да беженцев, и не оглянешься, как беда тебя схватит. Вася еще пытался что то такое сказать, но не получал никакого ответа. Он подошел к другой, к третей избе, но ни одна дверь не открылась перед ним.
         - К мамочке, скорее к мамочке, думал он и пошел навстречу ветру, стуже, да крещенскому морозу. И ноги и руки уже давно перестали болеть, он их не чувствовал.
         Но все тяжелее была голова. Вьюга ревела и злилась, метая взад и вперед волны снега. Заунывный гул стоял в ушах. Мальчик не знал, то гуляла вьюга или кровь стучала в висках. Не было видно ни земли, ни неба. Кругом снег. Уже не видно дороги. Ноги ступают по колени в снегу. Скорее дойти. Деревня, где живет мамочка, большая. Там есть церковь. Они пойдут с мамочкой в церковь, как было всегда, прежде, когда Вася был маленький, когда он учился в школе. Теперь Васе двенадцать лет. Он большой, он все понимает. Он объяснит маме, что надо бежать, что ждать больше нечего. Но прежде мамочка съест кусочек сала и большой румяный, пухлый, белый блин. Хорошая жена кузнеца. Не бьет его как хозяин. И не очень сердится, если когда в праздник он достанет почитать книжку, пока кузнец не видит. Он будет учиться. Он окончит гимназию. Мамочка говорила ему, что он пока что у кузнеца, что потом все будет иначе. Но как это будет, она не знала, мамочка. Она говорила и плакала. Да, надо спасти мамочку. Надо бежать. Это нужно прежде всего. А потом Вася будет учиться, будет читать своего Пушкина.
         Крепче прижимал к себе мальчик свою ношу. Собирал свои последние силенки, но шел все медленнее и медленнее. Подкашивались ноги. Сильный порыв ветра клонил его в сторону или заставлял стоять на одном месте. Что это? Идет он или не идет? Или все кругом бежит куда то, кружится? Перед ним что то твердое, дерево ли, столб ли, камень? Согнулись сами колени. Он прижался к дереву, точно ища его защиты. А ветер безпощадно свистел, продувая его насквозь. Он ложился ниже, ниже. Уже так близко близко. Еще несколько шагов, и он увидит мамочку. Он теперь отдохнет. Что это? Послышалось? Как будто звонят в церкви? Надо пройти только холмик и он увидит мамочку, он даст ей вкусный блинок и объяснит ей, что нужно бежать. Бум бум, гудит колокол издали. Или это ему кажется? Вот мамочка склоняется над ним, озябшим, гладит нежной рукой по волосам, так мягко-мягко, так ласково-ласково, как больше никого на свете. Мамочка поет ему песенку. Ему тепло-тепло. Пашиньки-пашь… Пашиньки-пашь… Он совсем согрелся. Мамочка не плачет. Она радостная и счастливая. Он нашел свою мамочку. Они никогда, никогда больше не разстнутся. Он свернулся комочком в белоснежной постельке. Вьюга успокоилась за окном. Он закрыл глазки. Он спокоен и счастлив. Мамочка ласково-ласково гладит его по волосам и поет ему песенку.
         Пашиньки-пашь… Пашиньки-пашь…

С. Д. Бохан-Савинкова. Крещенский мороз // Новая искра. 1937. №14 (278), 20 января.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2002.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2002.

 

Литеросфера

 

Дорофей Бохан    Форум

София Бохан-Савинкова      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2002
plavrinec@russianresources.lt