Василий Селиванов. Плащаница (1924 - 1925)





1.
Над волей дикой и зеленой,
Над топью взыбленных болот,
Ты та же, та же, как икона
В свой тысячный безумный год.

Огнем языческой стихии,
Железом из татарских лат,
И темным златом Византии
В веках ковался твой оклад.

И перед ним, в неволе дикой,
За валом подымая вал,
Народ убогий и великий
Молился, жег и убивал…

Плывут курчавые туманы,
И видишь ты, издалека,
Что годы будущие канут,
Как раньше канули века.

И так же, ныне, над погостом
Страстей отчаянных твоих,
Глядит загадочно и просто
Иконописный нищий лик.

Пускай, не угадав, погибну,
Пускай теперь в последний раз,
Молюсь святительскому нимбу
Вокруг неотвратимых глаз.

2.
Вышла из дома…
             Седенькая.
Под платочком
             серая пакля
завязана тощим 
             комочком.
Тащится кое-как,
             еле-еле…
(Из собора вставшия мощи
какой-нибудь Анны Кашинской)
Вспомнила: - старший Феденька - 
             родился на Святой неделе…
А ноги в худых опорках
             подкашиваются - 
             едва ходят…
"Горе-то, горе-то хромо
             да глухо!.."
И на старый костыль
             старуха,
опираясь, горько:
"Горя-то, горя-то сколько!.."
             И опять мечты:
"Меньшой, Володя,
             бывало,
важно говаривал: -
"Дай срок, вырасту, мамка,
             будут тебе харчи - 
             в обед, как у прочих, варево,
             да каша с салом,
             баранки да куличи
                    к чаю…"

3.
Захлестнуло ветром, и с краю до краю
             по улице закачался благовест - 
знакомый и такой хороший, хороший…
             Дом, дам… Всем дам…
Будто кто-то печальный и ласковый
             улыбался,
гладил по волосам
             и, утешая, о прошлом
             сказал доброе слово…
Дом, дам… Радость дам…
             И снова
Вздыхает старая о радости
             новой,
о последних концах,
о доме Божием- обители
страждущих, недугующих
             плененных..
О плавающих-путешествующих
             в дальних краях…
                    Ох-ах!
Человечий убогий прах,
             был вот и нету…
Только его и видели!
А душа - в небесное лоно - 
             к вечному свету.
Душа - она Божий дух!
Шепчет старая вслух
и тащится кое-как,
             еле-еле…
Под платочком
             серая пакля
завязана тощим 
             комочком.
Тащится кое-как,
             еле-еле…
(Из собора вдруг
             вставшия мощи).

4.
"Подай тебе Бог! - "
             Дала нищему грошик - 
тому, что без ног,
             без рук
на погосте и дни, и ночи
"Отче наш" и еще что-то
             бормочет
тише, глуше…
Постояла в воротах - 
             Послушала.
* * *
"Воины Божия рати,
Старцы, слепцы и калеки,
Пойте хвалу благодати,
Не оскудевшей вовеки!
Много возлюблены в Боге
Наши и деды, и внуки,
Вот почему мы убоги,
Вот отчего наши муки…
Мы ли не верная паства - 
Алчущих, нищих, скорбящих,
Разве небесныя яства
Хлеба земного не слаще?
Черная жаркая злоба
Ходит по нашим дорогам…
Мертвые встанут из гроба,
Дети возропщут на Бога…
Зрячие, выплачем зрение,
Старцы, иссохшия кости
На пресвятыя ступени
В жарком молении бросьте!..
Чтобы земныя проклятья
Стали небесной осанной!
Милые сестры и братья,
Все мы у Господа званы!

Воины Божия рати,
Старцы, слепцы и калеки,
Пойте хвалу благодати,
Не оскудевшей вовеки!"
* * *
Трясет старая серой паклей,
поплакала немножко,
и с темнаго лика
стирает куриной ладошкой
ладан старческих слез…
"Родимый ты мой, поди-ка,
             рук нет, ног нет,
заживо сохнет,
             самому тяжко, небось,
а вот пожалел обидчиков наших,
             губителей кровных - 
"Восплачем у Господа за них
милые, говорит, сестры и братья…"
Ну, а как же, если троих, один другого краше,
сыночков моих на распятье,
на крест обрекли голгофный?
Где, старой да глупой, понять мне,
кто, кто, кто убивал их?..
Имена ты, Господи, веси…
Брат на брата, и кровью братней,
и кровью младенцев малых
родимыя взмокли веси…
Всех павших без числа, без меры,
всех жалею и верую, верую,
             Христос Воскресе!.."

5.
Дом дам… всем дам…

6.
Когда же, когда? Не в день ли
             воскресенья последний
                    вернутся к своим домам,
к матерям и невестам
пропавшие безвестно,
             распятые по крестам,
мертвые, убитые, правые…
Не с позором и не со славою,
враг скажет врагу:
             Милый…
             Любимый…
И расцветут на снегу
там, где были могилы,
навеки и нерушимо
нежныя, нежныя травы…
Будут росы и будут песни
слаще самых святых песнопений…
Вот я, пустой и лукавый,
становлюсь на колени
на милую грешную землю
и в хмурое небо
простираю слабыя руки…
В последний раз - внемли!
Не надо насущнаго хлеба,
Пусть оставятся долги наши…
Не для нас, не для наших
             детей и внуков,
для славы вечной Твоей
             Воскресни!..

* * *
Бредет сторонкой в ворота
             на мокрую паперть
нищий убогий народ:
старушка в дырявой шляпе
             Бог весть каких годов,
не то побирушка, не то генеральша…
             Кто-то без лица и звания,
                    Дальше…
дюжий чиновник подтянул живот
             ремешком потуже - 
             не брал в рот
                    вот уже
             третий день
             ни капли водки…
                    Сутул - 
а усы тараканьи…
             Богатая дама
             в трауре
глаза заплаканы…
             Народ и бояре…
Один черед всякому…
             За тенью - тень,
                    вереницей…
А ветер кроткий
             зябко полощет
платочки, подолы и лоскутья.
И, как мощи, вставшия на распутьи,
             вечная в скорби мать,
крестится, суетится,
как бы не опоздать…
      - Плащаница!

Плащаница. С. 7 - 14.


Подготовка текста © Кирилл Васильев, 2000.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2000.

 

Василий Селиванов   Русские Ресурсы   Индоевропейский Диктант    Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000
plavrinec@russianresources.lt