Евгений Шкляр. Poeta in aeternum (дополнения)


* * *

И я приду на зов оруженосца, 
Чтобы подобно верному пажу, 
Приветствовать меж юных м?роносиц 
Стоящую с кувшином госпожу, 
И стану, как всегда, на тихой страже, 
Один, среди мерцающих миров, 
Где облака - воздушные плюмажи 
На треуголках синих вечеров, 
А звезды - бриллиантовыя серьги, 
Украсившия царственную ночь. 
Как тихо в этой многоглавой церкви, 
Соблазны мира уносящей прочь, - 
Где только мне, пришедшему нескоро 
К подножию высокаго крыльца, - 
Не отвести пылающаго взора 
От ослепительно-прекраснаго лица. 

Poeta in aeternum. С. 6. 


* * *

Хорошо юнгой быть корабельным, 
И скользя по вантам в небеса, 
Высоко, над морем безпредельным, 
Ладить пляшущие паруса. 
Хорошо в матроске с синим кантом 
Окунуться после дальних стран 
На борту трехтрубнаго гиганта 
В золотой от солнца океан… 
И дышать коричным ароматом, 
Любоваться блеском янтаря, 
Быть воздушным, быть всегда крылатым, 
Чистым, ясным, свежим, как заря… 
Но не нам гордиться этой долей: 
Наша юность - отлетевший дым… 
Тот, чье сердце неразлучно с болью, - 
Никогда не станет молодым!.. 
Никогда не станет тот крылатым,  
Кто завет смиренности храня, 
Растерял безследно, без возврата, 
Искорки бунтарскаго огня… 
Но тому, кто пьян бродяжным зельем 
И не терпит мысли о земле, - 
Хорошо юнгой быть корабельным 
Даже на тонущем корабле! 

Poeta in aeternum. С. 7. 



Людас Гира 
                 Литовцы и латыши
                                Посвящается поэту Я. Райнису 

Мы - братья, мы - сучья родного ствола 
И наши огни высек родственный кремень. 
Хоть мы на распутьи, и грань пролегла, 
Хоть общий наш путь затуманило время. 

Стоим, озираясь, на разных путях: 
Кто, ищем, на утро быть спутником склонен? 
Твердим уже: "Друг!" Но, боимся, что враг, 
Что мы удобренье для новых колоний. 

Один у нас предок, единая мать, 
И море то самое песни нам пело, 
И сосны в веках не устали шептать, 
Чтоб нас ободрить на великое дело. 

И сказы тех сосен подобны в лесах 
Курганам столь частым, - до Эстии дальней. 
Они говорят: - не один смелый враг 
В бою погребен там под шелест печальный. 

Они говорят, что в седой старине 
Шли пращуры наши на подвиг кровавый. 
И все сообща, как бойцы на войне, 
Лелеяли старую, бранную славу. 

Так ныне поймем же, - и здраво поймем, 
Что нужно на страже сомкнуться нам снова: 
На севере, юге, и ночью и днем, 
Враги к выступленью готовы!.. 

                             С литовскаго 

Poeta in aeternum. С. 40 - 41. 


В. Креве-Мицкевичу

Что из того, что имя будет жить 
За гранью лет, в невероятной славе, - 
Что сможешь ты причудливо вскружить 
Орлом, котораго нет величавей… 
Твоя семья - ушедшие мужи, 
И их воспеть один лишь может 
В кругу греха, и мерзости, и лжи, 
Где клекот твой волнует и тревожит. 
Быть может, для того дано возстать Литве, 
Чтоб воскресить, воспеть, что юно, - 
В тоске по легендарной Дайнаве, 
Где бродит тень суроваго Шаруна… 
Все - в золоте, и если есть еще 
Что выше радости, превыше тайны, - 
Я золотом слепительным смущен 
Языческой, многовековой дайны… 
Так сказ твой о красе родных озер 
Мне источает радостную милость, 
Как будто ангелов послышался мне хор, 
Как будто небо предо мной раскрылось! 

Poeta in aeternum. С. 42. 


В. Путинасу

Под небом холодным и звездным, 
В краю, где звенят васильки, 
И пчел в муравах медоносных 
Жужжат золотые полки, - 

Там в скромной монашеской келье 
Смиренный и кроткий лицом, 
Отравленный песенным зельем, 
Ты кажешься вещим жрецом, 

Когда заревыми устами 
Вещаешь о нежной глуши, 
Звеня голубыми перстами 
На канклях народной души. 

Я песни твои меж иными 
Храню потаенно от всех: 
Мне дорого тихое имя 
И радостен светлый успех… 

А ты, - обаятельный инок, 
Ты шествуешь, ласков и прям, 
Не в город - грохочущий рынок, 
Но в солнечный храм!.. 

Poeta in aeternum. С. 43. 


Из Петра Вайчюнаса

I

Всегда, коль нет еще недуга 
От длинной жизненной межи, 
Зарывшись в новь чудесный плугом, 
Поглубже пашню распаши… 

Вот, кажется, к концу приходишь, 
И цель заветная близка… 
Но меркнет солнце на восходе 
И тяжесть от трудов горька… 

Но всеутешней и победней 
Твой дух, коль землю пашешь ты… 
Ах, будет сладок звон последний 
И где бурьян, - взойдут цветы… 

Вновь взмах - и борозду крутую 
Поглубже… Сыпь, бросай зерно, 
Потом еще одну такую - 
От хлеба будет все черно! 

И так всегда, в густой оправе 
Цветов, с восходом пашешь ты, 
Чтоб не покрыться едкой ржавью 
И славить сладкие труды… 

II

В путь

В безкрайний я шествую мир, увенчанный снами, 
Которыми вьются во мне, как парус в порту, безпокойный… 
Ведь мне все равно, - очерствеет ли мир, словно камень, 
От встречи моей: - лишь бы тешилось сердце спокойно. 

В безкрайний я шествую мир, как в вешние зори, 
И солнце, и тучи которых лелеют и нежат, 
Пока не осыпятся росы цветочнаго моря, 
А солнце не скроется в этом лазурном безбрежьи… 

В безкрайний я шествую мир, простирая десницу, 
И грудь распахнув: да воздаст, да приимет, 
Что-б ни выбрал: зло, добро - все, что в сердце гнездится: 
Я любуюсь равно днями хмурыми и золотыми! 

В безкрайний я шествую мир, меж могильнаго тленья, - 
Для иного полета души, для иного расцвета!.. 
Я иду, пока сердцу мечты не изменят, 
И змеящийся путь мой и мысли лишь ими согреты!.. 

III

Поэт

Я с солнцем явившись из темнаго края, 
Весь ясный, спешу к вечереющим зорям, 
И дух мой мятется, в порывах сгорая, 
И мир мой охвачен их пламенным морем. 

И любы мне также и горе, и счастье, - 
Венок окропил бы я их ароматом… 
И, взяв окна сердца, раскрыл бы их настежъ, 
Весь мир искушая стать легким, крылатым. 

Всем лик мой сверкает, немеркнуще-звездный, 
И каждый мне - брат и достоен привета, 
И мощь во мне зреет и ширится грозно, 
Хоть дан мне удел страстотерпца - поэта. 

IV

Рыбаки

Сушит, ломит грудь морскую. 
Страх-ли, трепет в море бродят. 
Безпокойный ветер дует, - 
Хоть и солнце - на восходе. 

"Эй, валы сестер зеленых, - 
За ладьей глядите в оба, - 
Там, где мрак пучин бездонных, 
Где прощает сердце злобу… 

"Нас не радость снарядила 
В день такой, сырой и мозглый… 
Не качай, кормилец милый, - 
Аль не видишь, - бьются весла!" 

Сеют волны злость и ярость. 
Сморщен лоб, и страх - во взоре: 
"Ну и ветер… Как там парус?.. 
Не впервой нам с ветром спорить!.. 

Море воет, рвет и мечет, 
Бьет челнок, простой и слабый… 
"Дома верно ставят свечи!… 
Ну так что ж - на то ведь бабы!.. 

Гей, ты море - наша мама, - 
Укачай труды-печали, - 
Мы тебя до Пруссов самых 
Ведь не раз переплывали! 

Эх, мой свете, ну и ветер: - 
Заблудились мы тут малость: - 
Дома ведь - жена и дети, - 
Хоть бы хлебушка дождались…" 

Ветер - в море, в реве, в стуке. 
Стонет парус. Сети с дрожью 
Тянут жилистыя руки: - 
"Эх, авось, Господь поможет!.." 

V

Памяти художника К. Шклерюса

Ты, в образ воплотивший сказку, - 
Мы скорбью по тебе полны: 
Твои живительныя краски 
Мечтой небес окрылены. 

Прекрасным ты возвысил землю, 
Трудами выразив: - "Я тут!" 
Цветку лугов, как Богу, внемля, 
Творил из жизни красоту, 

И обезсмертив мирт Мадонны, 
В челне тоски умчался ты, 
Отравой жизни напоенный. 
А без тебя - все дни пусты. 

Ты был, как в бурю парус скорбный, 
Во власти подвигов и гроз… 
Когда твой дух вздымали штормы, - 
Ты нашим душам радость нес 

И был творцом, вздувая пламя 
В жаровне сердца, - красок жар. 
Ты жил, но землю жег огнями, 
Небесный ощутив пожар. 

И пролетят года, как птицы, 
Но жив ты, жаждавший искать, 
К высотам вечности стремиться 
И муку творчества познать! 

Poeta in aeternum. С. 51. 


Люция Замайчс 
             Голодный час
                           С латышскаго

Как черный кот, 
Сверкает фосфоричным 
В окошке оком полуночный час, 
И по любви 
Он стонет, ненасытный, 
И грудь из звезд вздымает к небесам. 

Мои лобзания в агонии полночной 
Тебя вспененной кровью обдают. 
Ты пьешь ее, 
Но, жадному, тебе все мало, 
Пока разсветный час 
Не склонит наших рук. 

Как черный кот, 
В окошке - час полночный, 
Зубами месяца грызущий черный свод. 

И время с ним, 
Перстами ловких мигов, 
Наматывает вечности клубок. 

Так пляшет наша темная любовь, 
Подобно змеям, пурпурным и гибким, 
Над темпом времени, 
Над далью безграничной 
И блеском фосфорических очей. 

Poeta in aeternum. С. 59. 



Памяти безстрашных

                          Героям "Литуаники", 
                          погибшим пилотам Дарюсу и Гиренасу. 

На глазах восторженнаго странника, 
В ярком блеске солнечных порфир, 
Желтой птицей взвилась "Литуаника" 
В непонятный, неизвестный мир. 

В смене мигов, жадных, как лобзание, 
Континенты погружались в сон, 
Чтобы снова встретить утро раннее 
И в огне тонущий небосклон. 

Мир, - окно с задернутыми шторами, 
Становился тесен, но могуч… 
Громоздились темными соборами 
В ясном небе силуэты туч… 

Грудь морей вздымалась в изступлении, 
Слушая самума жаркий бред 
Об орлах, о подвигах, о гениях, 
Времени похитивших секрет… 

И о летчиках, скользящих над туманами, 
Чрез оранжевый склонившись борт, 
В споре с бурями и океанами 
В битве за решающий рекорд. 

Все пути, что были ими пройдены, 
Океаны, горы, рубежи, - 
Все - ничто, когда у цели родина 
И поля качающейся ржи… 

Все - ничто! И муки, и лишения 
Каждый выдержать из них готов 
За огонь родимаго селения, 
Что чужих дороже городов. 

И теперь - орлами бездыханными 
Если родина встречает их, - 
Если после спора с океанами, 
Гул мотора жалобно затих, - 

Тем для нас победа их желаннее, 
И горят их образы в сердцах 
Тех, кто жил их гордыми скитаньями, 
Ими жил на всех материках!.. 

Poeta in aeternum. С. 68 - 69. 


Людас Гира 
                      Литва и море
                     (С литовскаго)

Ждала ты долго-долго, Балтика, 
Того, чтоб вышли вновь мы в шумный твой простор, 
Священнодействуя, пуститься в пляс с верами и волнами. 
Того, чтоб родственныя узы обновили мы, 
Своею снова чествуя Тебя. 
Ты суженая нам и милая сестра! 
За них родной земле предстательствуешь Ты 
И обвеваешь нас их нежной теплотой. 
Сестра - Литве, рожденная с ней вместе. 
Когда извлек хаос ея брега, твой бег. 
А суженая Ты - в ея грядущих судьбах 
И вера светлая в иную жизнь! 
В твоем просторе подвиг наших дедов 
Должны украсить мы венками диадем, 
Нам тех нанизанных алмазов не хватает 
Для переливных красок пастбищ и лесов! 
И от Тебя нас отделяла 
(Хотя от нас всегда рукой подать), 
Кощунственная страсть к Тебе врага свободы нашей, 
Что вынудила нас ворушиться в пыли, как жалких слизняков. 
Уж мы Тебя чуть забывать не стали, 
И начали лишь нынче постигать, - 
Какая боль гнездилась по Тебе так тихо в наших душах! 
О, извини, прости нам, Дорогая, 
За то, что титаническому гимну ветра твоего 
Достойным образом не можем мы вторить, 
За то, что шелест шелковых штандартов наших 
Еще так робко шлет Тебе приветствие свое! 
Но погоди чуть-чуть: - мы, на земле окрепнув, 
В просторе волн твоих сподобимся Тебя. 

Poeta in aeternum. С. 72 - 73. 


Витовт Сириос-Гира 

             Lituanica
           (С литовскаго)

Я - простой стихоплет. Ни полет, ни авария, 
Незнакомы мне, но к ногам вашим сломанным, 
Я склоняю свой сказ про Гирена и Дария, - 
Слезы, гордость свою посвящаю им скромно. 

 _  _  _ 

Туманы, туманы, и ливни. 
Да темная полночь, хоть глаз выколи. 
Эх, хорошо бы спуститься в Берлине: 
Горя-б не мыкали! 

Но такия соблазны не в крови литовца, 
Не для тех, кто с Атлантом тягался. 
Ждет нас Каунас, - ждет, не дождется. 
Эй, покрепче, Стасис! И Степан, не печалься! 

Туманы и ливень. Коль хватит бензина, 
Летим, быстроты не ослабив. 
Скоро Каунас. Прощайте огни Берлина, 
Ну погодка! Разверзлись небесныя хляби… 

А ветер и гремит, и жужжит, и грохочет, 
Шум и грохот, треск, свист… 
Мнилось-ли там, в Бранденбурге, ночью 
Встретить крылья литовцев у горки лесистой? 

Полночныя толпы, что волны Атланта 
Плывут все вперед, и вперед. 
Это улицы Каунаса, не Парижа-гиганта. 
 - Кто вверху там, папаша, зовет? 

 - Это сын мой, нас кличет сирена… 
Знак дает самолет, что кружится над нами 
О прибытии Дария и Гирена. 
 - Папа, впрямь-ли? 

И смеется отец, и сынишка доволен. 
Смех и радость - в толпе многоглавой. 
Потому, что на ковенском спустятся поле 
Победители воздуха, живы и здравы. 

 _  _  _ 

Уже светает. В сердце тревожит 
Вестей отсутствие - их нет пока. 
А час шестой, седьмой. Вдруг явятся попозже. 
Видали-ль их, хотя издалека? 

Нет, нет. Судьба их неизвестна. 
Над Ньюфаундлендом. Но как же океан? 
Ведь многим суждено было исчезнуть, 
И утонуть - удел таков был дан. 

И пусть терзает каждаго и ломит, - 
А вдруг, в волнах швыряет их норд-ост. 
Удачней в Кенигсберге на аэродроме 
Тебе спуститься было, летчик Вилли Пост. 

Устало все расходятся, как на поминках. 
Ничто не может успокоить толп людских. 
Не знаешь, - кто кого сразил на поединке, 
Они - Атланта, или он их? 

 _  _  _ 

Днем, так в полдень, примерно 
С корзинками вышли две бранденбуржки, 
Одна по ягоды, другая наверное 
По грибы. Должно быть, две подружки. 

Ночью, правда, творилось нечто странное, 
Что-то гудело, гремело, ночь напролет. 
Может, приснилось. И голова, точно пьяная. 
Дурной сон. Но что там, ах, mein Gott!.. 

Кто там поодаль на горке сосновой? 
Что за обломки - след какого бунтарства? 
Ах, mein Gott! Самолет. Забрызган кровью. 
Разве на помощь позвать. Может быть Herr Arzt? 

Славныя примочки! Им не надобны 
Ни ваши зовы, ни помощь на этой земле. 
Ни врачи не помогут, ни зелья, ни снадобья, - 
Если смерть - на челе. 

Вот они: - груда останков бренных: 
Победители океана, погибли у сосняка. 
Так кончается история Дария и Гирена, 
И машины "Литуаника". 

Вас, когда вы явитесь, Атланта победители, 
На руках с триумфом вынесет народ. 
И втроем останутся в родной обители 
Дарий и Гиренас, и их самолет. 

Poeta in aeternum. С. 74 - 76. 


Poeta in aeternum. Восьмой сборник стихов (1925 - 1935). Рига, 1935. 


Подготовка текста © Ольга Артисюк, 2000 - 2001.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2001.

 

Евгений Шкляр

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2001
plavrinec@russianresources.lt