Владимир Набоков.     Новые поэты.

Владимир Диксон. Листья. Изд. "Вол", Париж. - Даниил Гусев (Р-Х). Грешный цвет. Париж. - Р. Аркадин (И. Ц.). Современные колокола, Изд. "Зарницы", Брюссель. - Лев Шлоссберг. В дымке Заката. Рига. - Юрий Галич. Орхидея. Рига. - Г. Пронин. Узор Теней. Изд. "Чешская беллетристика", Прага.


         Мне как-то приходилось писать о том, что, на мой взгляд, фабула так же необходима стихотворению, как и роману. Самые прекрасные лирические стихи в русской литературе обязаны своей силой и нежностью именно тому, что все в них согласно движется к неизбежной гармонической развязке. Стихи, в которых нет единства образа, своеобразной лирической фабулы, а есть только настроение, - случайны и недолговечны, как само это настроение. Если, скажем, стихотворец, решив описать свою грусть, не имеет в виду единого определенного образца, в котором бы воплощалась эта грусть, то получается нечто расплывчатое и безответственное, стихотворение бесцельное, не рассказывающее и не показывающее ничего. Такое стихотворение скучно. Из него можно вычесть целую строфу, и оно не станет ни лучше, ни хуже. Читаешь его, доходишь до низа страницы, рассеянно думаешь: кончено, - перевертываешь страницу и находишь продолжение. Такими бесцельными, скучными, хотя и вполне грамотными стихами наполнен сборник Владимира Диксона. Изредка скажешь: недурно ("Земля, где я родился, земля, где я умру"… или "О том, как люди погибают, нельзя живущим говорить…"), но ни один стих не заставит улыбнуться от удовольствия, ни один не вызовет холодка восхищения. Погрешностей особых нет, но нет и прелести. Поэт жалуется, негодует, грустит, скучает, обращается к Богу - и в памяти у читателя не остается ничего. (Зато совсем хороши три маленьких рассказа в том же сборнике. Прекрасный язык, образная простота.)
         И Даниил Гусев навевает скуку. Во всей книге одно только стихотворение и занимательно: "Она мелькнула средь толпы на потухающем вокзале" (чтО значит его безобразный заголовок "Из Мгновений", и почему весь сборник назван "Грешный Цвет", - не знаю). Стихи Гусева скучны потому, что автор не пользуется даром зрения. Если он говорит "дверь" или "камень" или "заря", то это все символы чего-то, а не просто дверь, камень, заря. Гибельный путь! "Невольно в грудь мою стучат воспоминанья, я к ним влекусь всей пламенной душой, но прошлое кладет кровавое лобзанье на этот лик страдальчески-простой". Грудь, душа, лобзанье, лик - какой ужасный винегрет! Истинное значенье слов забывается, а символ начинает жить своей жизнью, с таким любопытным результатом: "…лучшие созвучья схоронены в моей заплаканной груди". А не то автора губят синонимы образа, однозначащие символы. Так, например, начинает он с "колодца" (символ житейского прозябанья, что ли). Вскоре оказывается, что в его колодце находятся "раки, и жабы, и рыбы, и змеи". Далее этот аквариум превращается в "вертеп", а затем в "затон" (все тот же символ). И после этого заключительного превращенья автору, конечно, ничего другого не остается, как призвать на помощь добрый испытанный образ "ладьи". Не все обстоит благополучно и с языком, а именно - с удареньями: "предавший меня руль"… "твое тонкое лицо", "сердце твое чуткое". Вообще говоря, поэтам вроде Диксона и Гусева хорошо бы перестать описывать свои внутренние переживания и взяться за изображение чего-либо другого, ну, что ли, вида из окна или прогулки за город.
         Что можно сказать об Аркадине? В его стихах есть пренеприятный гражданский оттенок. Автор страдает "приятием Февраля" в самой тяжелой форме - стихотворной. Он клянет Дзержинского, но вместе с тем признает "сдвиги" и, взглянув на "русского великана" (советскую Россию), не без удовлетворения задает три вопроса: "де алчный поп? Где тяжкие вериги? Где монастырский тягостный дурман?" В другом месте сияет следующее: "Вперед! Да здравствует свобода среди земель и средь морей!" (Свобода внешней торговли?) Есть у него и стихотворение, которое начинается довольно бесцеремонно так: "Россия, нищая Россия"… (Кое-кто однажды это уже сказал.) Автор считает, что его стих "ласкающе красивый", с чем, конечно, нельзя не согласиться при чтении таких, например, строк: "Россия, ты мочой и калом покрыта вся, покрыта сплошь".
         Лев Шлосберг назвал свой сборник "В дымке заката", вероятно оттого, что это "звучит изысканно". Он хотел бы, "чтобы вся жизнь бы была неизменной борьбой, чтоб в мой челн были волны прибоя, чтобы шел вечный бой между морем и мной, чтоб я все мог забыть в пылу боя". Этот старый прием: чтоб-чтоб-чтоб до одуренья, хорошо был известен еще Надсону, но изумительно у Шлосберга другое, а именно отсутствие слуха. Можно подумать, что дальше какофонии "жизнь бы была" и "пылубоя" трудно пойти, но автор все же пошел: "побежденный искал б в них могилы". Лбвн! Прелестно. Кроме приема "чтоб-чтоб-чтоб", Шлосберг знает и лирический прием "к чему-к чему-к чему": "окончен сон, мечты разбиты, к чему обманывать себя, к чему еще надежды скрыты, к чему надеждам верю я" и т. д. У Шлосберга есть также географически-исторические стихи - Инквизиция, Нил, Рим, Индия (традиция Надсона и Фруга). В стихотворении об Индии есть замечательный пария, который, бросаясь под колесницу, теряет один слог: "Мимо, гремя, пронеслась колесница, парья не тронут… Жестокий каприз!" и дальше: "Что было Богу до парьи кощунств?" Вообще автор нечувствителен к языку. Так, "клоака" рифмует у него с "сыпняка".
         Раскрыв "Орхидею" (опять "изысканное" названье) Юрия Галича наобум, я сразу напал на хорошее стихотворение: "давно, давно, лет шесть тому назад, с берданкою в руке, в поршнях, в кафтане рваном, в пригожий летний день, с рассветом, ранним-рано проселком пахотным идет со мной Игнат". Прочитав весь сборник, я пожалел, что автор не остановился только на одной теме, на теме о вот таких охотничьих рассветах. Все остальное в этом толстом сборнике, кроме двух-трех военных стихотворений, чрезвычайно слабо. Автор посвящает Гумилеву стихи об Африке, но как можно, любя Гумилева и зная е г о Африку, писать о "мотивах мимозной поэзы", об "одеждах солнечных и фейных" и о том, что на озере Чад - "фламинго и львиный галоп"!
         Скверной олеографией кажутся эти изображенья тропического мира, и неприятным ювелирным блеском отливают многие и многие строки Галича ("в моей душе смарагдная поэма" и т. д.). Нелепостей в "Орхидее" хоть отбавляй: "…И за чарою смеемся мы шампанской, поздно ночью стукнувшись в отель"; "У тамила Бена опыт, где сноровкой, где рублем, пинта рома, тайный шепот, и тамил бежит вдвоем"… Или такие "смелые" рифмы: "тихой лентой вьется Ворскла, небо нежит синий ворс сткла". Автор очень вольно обращается с именами собственными: в Тиргартене он любуется амазонкой, "как пламенный Дедал", Гейне, оказывается, "могучий меч и щит" Германии, "майский полдень на Шпрее" с мундирами, и шлемами, и капралами - "как картина Беклина" и т. д. Лирика автора, по существу, не выше лирики Ратгауза. В ней, правда, много "лиловых печалей", и "ароматностей", и "лунногрез", но от этого она лучше не становится. И я почему-то вспоминаю одну знакомую поэтессу, которая перед тем, как прочесть мне стихотворение, где встречаются слова "изломы", "фиолетовый", "экстазы", предупреждает: "Вот это несколько декадентское, в новом духе".
         Отметив сразу в сборнике Г. Пронина две-три погрешности, - ужасные слова "светотени" и "звонный" и такие созвучия, как "чаруют ласки" - волшебной сказки", спешу сказать, что Пронин пишет просто, хорошие русские стихи. Он не стремится перепевать чужое, его слова, даже самые обыкновенные слова, не звучат повторением, - потому что он употребляет их только тогда, когда они действительно ему нужны, когда они действительно одевают его мысль. Пустым звоном он не тешится, его спокойный тихий стих правдив и ясен. Как хорошо, например, стихотворение "Дорога": "Дорога, пыль, лесок, поляна, опять поляна, вновь лесок" - и дальше ответ ямщика: "Эх, барин, притомились кони. Жара, дорога по песку. Слепней-то страсть какая гонит, потом сойдут по холодку. По холодку покатим скоро, проедем Лысую межу, и к ночи, где дорога бором, я колокольчик отвяжу". Русским лесом, русским ветерком, ольхой да березой пахнет от книги Пронина. Вот береза, которая "прядь кудрявых ветвей уронила на луг до земли", вот "молодой, удалой мухомор", вот "дрожит на месте хищник смелый, - в тени трепещет стрекоза: зеленый узкий стебель - тело и бирюзовые глаза". Огромным достоинством стихов Пронина является то, что пресловутой революции, пресловутых сдвигов в них не чувствуется вовсе. Эти тихие скромные стихи, как будто написаны не в эмиграции, а в ольховом глушняке, в той чудесной неизменной лесной России, где нет места коммунистическим болванам.

Руль. 1927, 31 августа.
Публикуется по: "Письма о русской поэзии" Владимира Набокова. Вступит. ст., публикация и примечания Р. Д. Тименчика // Литературное обозрение. 1989. № 3, с. 100 - 101.

Вместо примечаний:

* Владимир Васильевич Диксон (1900 - 1929) до "Листьев" издал сборник "Ступени" (1925). Книга его "Стихи и проза" вышла посмертно с предисловием А. Ремизова (1930).
* "Россия, нищая Россия…" - цитата из А. Блока, "Россия" (1908).
* Семен Яковлевич Надсон (1862 - 1889 - поэт.
* Семен Григорьевич Фруг (1860 - 1916) - поэт.
* Юрий Галич - псевдоним Юрия Ивановича Гончаренко (1887 - 1940), издавшего свой первый сборник "Вечерние огни" в Петербурге (1907).
* Арнольд Бёклин (1827 - 1901) - швейцарский живописец-символист.
*Даниил Максимович Ратгауз (1868 - 1937) - поэт, с 1921 года жил в Берлине и Праге.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2002.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2001.


 

Лев Шлосберг   В дымке заката

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2002
plavrinec@russianresources.lt

Литеросфера