Лев Шлосберг.     Илья Эренбург.   

И он смутился, и застрелился -
Цыпленки тоже хочут жить.

         J'accuse. Я обвиняю Рок. Душу большого поэта, душу большого писателя, - как палач, - медленно, годами отравлял он. Пахучей, затхлой краской желтенькой биржевки - отравлял... И отравил. Поздно. Помните того шута у Агнивцева:
         Ты прав, палач! Она мертва.
         Илья Эренбург! Всем известный, всем знакомый, и стольким же приевшийся. Вечная тема разговоров - засаленных, мещанских разговоров нудных, как вечное: А что у вас слышно?
         В толщу послевоенной читательской массы проникнуть очень трудно. Десятки пытались - неудачно. Эренбург и не проник - въелся. И приелся. Быстро приелся. Почему?
         Романы Эренбурга - величайшая поэзия пошлости. Липкой и тягучей пошлости. Революция, большевизм, все это напускное, как бы ненужное. Эренбург обожает только пошлость.
         "Людям" говорит он, "нужны черные и белые боги". Его божок не черный и не белый. Он - грязный. В нем дикое упоение пошлостью. Эренбург не похабен; он за всеми пределами похабного, там, где похабщина становится религией...
         Эренбург где-то говорит: может и не врет эта книга? ("эта книга" - библия). Там, где это сказано, это так, реторика. Не важно. Но в глубинах - сокровеннейших глубинах творчества Эренбурга мне всегда чудился - уже серьезно, уже грозно - тихий вопрос: Может и не врет эта книга? Может и не врет, господа, тысячелетняя жизнь человечества, тысячелетняя, великая любовь к Слову? Может Слово и впрямь не только намазанная проститутка творений Эренбурга?
         Примитивность архитектоники его романов несносна. Бывает иногда так: спишь и не спишь. Видишь сон, как редкую паутину. Хочешь поверить, забыться, а раздражает нелепое чувство, что сам себя обманываешь и все наперед знаешь. Таковы романы Эренбурга. И редко, редко окрасит это тупое, ноющее чувство мечтательная блестка, яркий, милый штрих...
         Для Эренбурга, между прочим, великое оправданье: воля к жизни. Wille zum Leben. Десяток трупов и море грязи - (Жанна Ней) - но Эренбург - оптимист. Там, где любовь сильнее смерти, там все же жизнь сильней любви. La vie avant tout - Она для Эренбурга не Бог, тут не покощунствуешь.
         Стиль Эренбурга, его ритмы. Стиль? "Старые", прочтя, отбросят с отвращением, с клеймящим: модернизм. Мне безразличны споры "старых" и "новых". Прекрасное - для меня прекрасно. Но где оно, у Эренбурга? Правда, вдруг сверкнет, нежданно, редчайший перелив бриллианта - даже в оклепанной "Жанне Ней". (А на окне седеющем дыханья России - розы в вазочке)...
         Только чаще всего стиль Эренбурга просто озорство. Вот возьму и выкину сказуемое. Не выкину? ("Только не пешком - автомобили"). Но чаще еще даже хуже, чем озорство: намеренная, подчеркнутая тривиальность: "Жанна уедет на скудную жизнь. Жанна бежит и плачет: Бедная, бедная Жанна". Или: "Я тебя сглотну, понпонпончик".
         Нет, господа, это уже не модернизм, не футуризм - это проституированное слово.
         Почти все герои Эренбурга - ходульны. Пресно и нелепо ходульны. Эренбург, выше всего ставящий цель: отразить жизнь, творить не людей, а ненужные марионетки.
         Подчеркивает это с наивностью обескураживающего (о Халыбьеве: "Жанна видела не человека, а абстрактное зло").
         И опять отдельные черты иногда великолепны; вспомните только учеников Хуренито. Вспомните также эту проституточку - херувима из Ханны. Ней, знавшую все "выверты" развратнейших садистов Парижа, но у которой глазки загорались от каждого "неприличнаго" анекдота, и которая навзрыд рыдала на сентиментальных фильмах.
         Его юмор? Как и все в нем: иногда талантлив, чаще безвкусен. Более утончен - ох, как редко (французский негр: "Добрый капрал говорит: надо много убивать". Добрая дама говорит: не надо убивать. Я знаю: надо немного убивать"). Обыкновенно примитивен , банален. (Дама негру: "позвольте себя окрестить. - А это не больно?").
         Но в самом легком и насмешливом подходе к явлениям - иногда бесподобен: "Сижу в Киеве, жду белых. Явились. Погром. Ночью приходят к дворнику: давай жидов. Дворник божится: ей Богу не осталось". (автобиография).
         Вы читали "А все-таки вертится?" Надо прочесть, стоит прочесть. Такого набора безвкусицы и нелепейших положений часто не встретишь. И главное - новизна то кажущаяся; старо, избито: "искусства, поэзия: служат единой цели: рекламе. Глиняный горшок более велик, чем все величайшие имена человечества. Всякая плевательница может быть Мадонной Сикстинской"... Хватит?
         А теперь, господа, угадайте, что это?:
         "За окном ночь, необычайная ночь... О чем читать? Повторяю грустные слова гостьи земли нареченной "Анна". Ее стихи можно читать уже не читая, повторять в бреду..."
         А еще:

Но кто теперь поверит в Бога,
В него не верит сам аббат -
И только пристально и строго
О нем преданья говорят...

         Это, господа, это также Эренбург! Да, поэт пошлости и грязи, о Боге говорящий не иначе, как: задушить его, его, который может помочь, но не хочет - Илья Эренбург грустит о Боге, тоскует перед вечной, неизбежной ночью! Величайший осквернитель любви и: "мудро, легко и просто повела бы она Николая в мерзкий номерок - а "они" и усмехнуться бы не посмели, такова любовь!"
         Воистину:

Он сжег все, чему поклонялся
И поклонился всему, что сжигал.

         А вывод? Снова и снова встает предо мною этот ряд ублюдков - Жанна Ней, Курбов, Рвач - и не знаю: назвать ли его большим писателем?
         Кто-то сказал про Рафаэля: "родись он без рук, и то был бы велик"... Пожалуй.
         - Но, ведь, тогда он не написал бы ничего - а Эренбург написал, и много написал. Сегодня уже не пройдешь мимо.
         ...Поздно.

 

Л. Шлосберг. Илья Эренбург // Виленское утро. 1927. № 1874, 2 января.

 

Подготовка текста © Витаутас Кершис, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Лев Шлосберг

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005