Евгений Шведер.     Записки серого мышонка

Евгений Шведер. Записки серого мышонка // Зорька. Журнал для детей. 1907. № 3. С. 3

I.
         Родился я в кладовой, в большой стеклянной банке. Маменька моя натаскала туда соломы, сена, пуху, ваты, волосу, — и вышло весьма уютное гнездышко. Тепло, светло и просторно! Семейство наше было небольшое: всего три брата и две сестрицы, и жилось нам в банке превосходно. Через недельки полторы маменька взяла нас на прогулку, и тут нам впервые пришлось познакомиться с нашей кладовой. Ах, какое замечательное было это помещение! Я только позже сумел оценить все его достоинства. Вообразите себе: все перекладины были увешаны громадными окороками, возле стен стояли кадушки с маслом и мукою, ящики с овощами и много других самых разнообразных и необходимых для нас вещей. Маменька все это объясняла нам и вообще знакомила с нашими владениями. В заключение она привела нас к ящику, где хранился сыр, и мы отлично позавтракали.
          — Ну, а теперь пора домой, а то в эту пору приходят люди, сказала маменька. Конечно, я не понял смысла этой фразы, зато потом, о, как хорошо узнал я это слово «люди»!
         Впрочем об этом я разскажу все в свое время.

II.

         С тех пор мы ежедневно совершали наши порогулки. Добрая маменька! Она так заботилась о нас и каждый день припасала что-нибудь новенькое: то отличный жирный окорок, то вкусную колбасу, то еще что-нибудь такое, что заставляло нас долго потом облизывать мордочки.
          — Только смотрите, дети, никогда, как бы вам ни хотелось кушать, не выходите из дому без меня: вы еще не знаете, сколько у нас, бедных мышек, врагов!
         Мы, конечно, слушали маменьку, хотя и не могли понять, какие враги могут быть у таких безобидных созданий, как мы.
         Однажды маменька прибежала страшно испуганная и взволнованная.
          — Дети, сказала она дрожащим голосом, в кладовке появился кот! Сидите тихонько, не шелохнитесь, а я постараюсь принести вам что-нибудь покушать. Помните, не шелохнитесь — иначе будет плохо!
         Маменька вернулась не скоро и принесла нам кусочек засохшаго сыру.
          — Кушайте, детки, что есть, я и этот кусочек достала с большою опасностью.
          — Мама, а что такое кот? спросил мой братец Долгохвостик.
          — Ах, дети, дети, вы еще не знаете, какое это ужасное, злое, свирепое и кровожадное существо! Он страшнее даже человека, и нас бедных мышей он поедает все равно, как мы съедаем крошки сыру. Если бы вы его только увидели, чего никогда вам не желаю, вы бы поняли, что это за чудовище. Он хитер, коварен и проворен. Будьте осторожны, и старайтесь, как можно меньше шуметь. Хотя этот злодей и не заглянет сюда, но ведь он может сказать людям, а вместе они сделают, что угодно.

Ш.

         Трудное наступило для нас время. Мы питались кое-как и то тем, что приносила нам маменька, а этого едва-едва хватало, чтобы заглушить голод.
         Но однажды маменька наша, выйдя по обыкновению с утра, не вернулась ни в полдень, ни к вечеру, ни на следующий день, и мы, измученные голодом и безпокойством, напрасно поджидали ее, выглядывая из щелки ящика.
          — Ну что-ж, сказал наконец Долгохвостик, когда сестренки стали хныкать, — нам нечего больше ждать: слезами горю не поможешь — придется, чтобы не умереть с голоду, отправиться самим на поиски.
         Мы осторожно выбрались из ящика и, стараясь держаться как можно ближе друг к дружке, стали пробираться к знакомым уже нам ящикам с провизией. Но, увы, — проникнуть туда было не легко. Маменька знала все входы и выходы, и свободно проникала всюду, мы же никак не могли найти лазейки, и напрасно ходили около ящиков, из которых аппетитно так пахло.
          — Попробуем прогрызть стенки, предложил Долгохвостик.
         Мы принялись было за работу, как вдруг... нет, я не в силах даже передать этого момента!.. Много времени прошло с тех пор, но каждый раз, как я вспоминаю об этом, сердце мое холодеет, и мне хочется бежать, бежать без оглядки. Что-то страшное, громадное ринулось на нас, и прежде, чем мы успели опомниться, раздался отчаянный писк Долгохвостика... Обезумев от ужаса, мы разбежались в разныя стороны и забились в самые темные уголки...
         Не знаю, сколько времени просидела я в своем убежище — старой калоше, но только нестерпимый голод заставил меня превозмочь страх и снова выглянуть на свет Божий.
         Но куда итти? Туда, к соблазнительным ящикам? Ни за что на свете! Теперь я наверное знаю, что там сидит то ужасное существо, о котором разсказывала маменька и которое называется кот.
         Тщетно я искал, не теряя из виду своего убежища, чего-нибудь съедобнаго, хоть кусочка кожи или корочки хлеба: кругом была только пыль и паутина. Наконец, когда я, обезсилевший и измученный, готов был потерять сознание, мне попалась груда книг. Ах, что это были за дивныя книги. Никогда я так ясно не сознавал прелести просвещения, как в тот момент, когда грыз их засаленные листы, я готов был плакать от умиления.

IV.

         Как бы то ни было, но приходилось серьозно подумать и о надежном убежище. После долгих внимательных поисков я нашел небольшую щелку; из предосторожности раньше я заглянул в нее, а потом уже пролез. Я очутился в подполье. Право, здесь было недурно: во-первых, никакой кот не мог проникнуть сюда, во-вторых, здесь было достаточно тепло, в-третьих, что самое главное, лазейка в подполье находилась возле моих любимых книг и, следовательно, можно было во всякое время удовлетворять голод без особаго риска. Итак, я стал вести скромную, однообразную жизнь. Днем спал в своем уголку, вечером-же, осторожно вылезая из подполья и чутко прислушиваясь к каждому шороху, съедал два-три листика и снова спешил в свое подполье, где бродил до утра, размышляя о судьбе своих братьев и сестриц, которых я так и не видел с того ужаснаго момента.
         Однажды вечером, когда я собирался по обыкновению выйти из подполья и подкрепить силы, сразу показался необыкновенно яркий свет в кладовой. Точно яркое солнце светило откуда-то. Любопытство пересилило страх, и я, готовый каждую минуту юркнуть в глубь подполья, остался наблюдать у своей щели. В кладовой ходили какие-то странные громадные существа, которые испускали странный свет. Их было двое. Они передвигали ящики, сундуки, переставляли кадушки и наконец добрались до уголка с моими книгами.
          — Ну, это просто безобразие, сказал один из них, перебирая книги: эти противныя мыши окончательно все перепортили. Посмотрите-ка, книги и те обгрызли... Нет, нужно будет принять меры...
         Они долго еще возились в кладовой, что-то прибивая и приделывая, и я, волей-неволей, должен был отказаться от удовольствия покушать в этот вечер и отправился с пустым желудком в свое подполье.

V.

         Скверная штука голод. Целый день с нетерпением поджидал я вечера, когда наконец кончатся мои мученья и когда я снова воспользуюсь своим книжным запасом. Чуть только смерклось, я, забыв обычныя предосторожности, бросился к заветному уголку и... представьте мое изумление: уголок был пуст, книги исчезли, но откуда-то соблазнительно пахло салом. Я уже давно отвык от этого запаха, и теперь у меня, в особенности на тощий желудок, прямо таки потекли слюнки. Но откуда-же это так пахло?
         Я стал присматриваться. Ага! В углу стоял небольшой проволочный ящичек, в котором висел чудный жирный кусок ветчины. Экая роскошь! Это наверное оставили вчерашние посетители. Дверцы ящичка были открыты настежь. Отлично — это только мне и нужно. Я мигом очутился внутри и жадно вцепился зубами в жирную ветчину... Тра-ах! что-то стукнуло вдруг со страшным грохотом. Я бросился бежать, метался из стороны в сторону и все искал выхода, но его нигде не было. Я очутился запертым в ящичке!.. Что вы скажете на это? Что бы вы почувствовали на моем месте? Нет, не желаю никому испытать того, что пережил я в эту ночь. До утра метался я взад и вперед по ящичку, отыскивая в нем лазейку, исцарапал до крови свой носик и лапки, но тщетно... Пробовал грызть, но проволока не поддалавась зубам...
         А утром... Утром пришли люди. Нужно было видеть их злобную радость, когда они увидели меня в моей западне.
          — Попался, голубчик!
         Меня схватили и понесли куда-то вместе с ящичком.
         Я ждал смерти.
          — Вот, барыня, посмотрите, попался — сказал человек, принесши меня в большую светлую кладовую, которая, как я узнал потом, называлась кухней.
          — Дети, хотите посмотреть мышку?
         Меня обступили со всех сторон откуда-то прибежавшие люди, поменьше ростом, чем те, которых я уже видел, и пытались тронуть пальцем.
          — Ай, мамочка, какая она хорошенькая!.. Серенькая!,.
          — И глаза как бусинки, — черныя...
         — Мамочка, позволь нам оставить ее, просили они.
         — Ну, что вы, дети, — ведь это не птичка и не белка: она и жить у вас не будет.
          — Милая мамочка, позволь только, мы ее посадим в клетку, что осталась от снегиря, будем ее кормить... Позволь только, хорошая, милая...
          — Ну, делайте, как знаете, только смотрите, что скажет на это папа.
         Но маленькие люди уже не слушали ея и, подхватив мой ящичек и подпрыгивая, понесли меня куда-то.

VI.

         Маленькие люди, или дети, как их называли, поместили меня в какой-то странный ящик, стенки котораго состояли из тонкой проволоки, и поставили на столик.
         Жутко было мне первое время. Я не привык к обществу людей, не привык к шуму, к свету... Первые три дня я ничего не ел и сидел, забившись в уголок, и только ночью, когда все кругом затихало, расправлял затекшие члены. Но привыкнуть, говорят, можно ко всему, и я тоже мало-по-малу привык к обществу людей, и решился отведать предложенной мне еды. А ея дети натаскали в изобилии: были тут и кусочки сала, и ветчины, и крошки хлеба, и сахар, и сыр... Такого изобилия я не видал никогда в жизни, даже в нашей кладовой, где в былое время хозяйничала наша маменька. Ел я обыкновенно ночью, когда мне никто не мешал, а утром, проснувшись, дети первым делом прибегали проведать меня и приносили новые запасы. Однако, как ни сытно кормили меня в неволе, а я охотно променял бы свое сытое блаженство на полуголодную, но свободную жизнь в подполье.
         Между тем, живя в обществе людей, я постепенно знакомился с их нравами и обычаями и находил в этом не мало для себя поучительнаго. Прежде всего я узнал, что кладовая с чудными запасами, которую наша маменька считала своею, принадлежит людям. Затем я узнал, что кот и человек — это большие друзья, заключившие союз между собою, чтобы истреблять нас, хотя, не буду лгать, я никогда не видел, чтобы люди ели мышей. Первое время я даже думал, что они нарочно откармливают меня, чтобы потом полакомиться вдвойне, но опасения мои оказались напрасными. Что значит маленькая мышка для такого существа, как человек, когда он в день съедает столько, сколько я не в состоянии был-бы съесть в течение целаго года.
         Кроме того, я узнал массу других прелюбопытных вещей: например, вы подумайте только, люди не довольствуются тем солнцем, которое светит днем, они придумали еще другое, которое светит у них ночью. Книги они читают вовсе не так, как мы, мыши: они не съедают листиков, а только переворачивают их. Днем они надевают на себя несколько шкурок, которыя снимают вечером. Но чтобы перечислить все их выдумки и причуды, не хватило-бы. пожалуй, и целаго вечера.
         Как бы то ни было, а освоившись со своею клеткою, я все-таки не переставал думать о своем подполье, о воле, и по ночам, когда люди спали, я изучал каждый прутик своей тюрьмы, стараясь отыскать лазейку или перегрызть проволоку, но ни то ни другое не удавалось, и приходилось только терпеливо ждать случая, который помог-бы мне избавиться от неволи.

VII.

         Однажды, когда в комнате никого не было, а я рискнул было полакомиться только что принесенным мне салом, я вдруг почувствовал какое-то безпокойство. Мы мыши, знаете-ли, обладаем странным свойством чувствовать врага. Оглянувшись внимательнее кругом, я увидел, вообразите кого? — кота, того самаго кота, который погубил нашу маменьку и на моих глазах растерзал беднаго Долгохвостика!.. Кровь застыла у меня в жилах, и я, как вкопанный, стоял посреди клетки, не в силах пошевельнуть ни одним членом. Кот, повидимому, тоже заметил меня и. отвратительно мурлыча, направился к клетке. С минуту он стоял неподвижно, глядя на меня своими ужасными глазами, и, наконец, вскочив на стол, стал осторожно трогать клетку лапою. Я сидел ни жив ни мертв. Мой враг еще сильнее и сильнее стал передвигать клетку, силясь просунуть лапу между прутьями, и, наконец, со всего размаху толкнул клетку. Мгновение — и она со страшным грохотом упала на пол.
         На минуту я потерял сознание.
          — Ай-ай-ай, посмотрите-ка, что наделал Васька! послышались голоса сбежавшихся на шум детей. Злой, злой Васька, хотел съесть бедную мышку, надо его наказать! Но Васька, пользуясь суматохой, предусмотрительно исчез из комнаты.
         Меня снова водворили на прежнее место, но я долго не мог притти в себя и вздрагивал при малейшем шорохе, опасаясь новаго появления врага.
         Зато недели через две я, хотя отчасти, был вознагражден за пережитый страх зрелищем того унижения, которому подвергся мой мучитель: не знаю, что именно он натворил, но, вероятно, что-нибудь очень скверное, потому что сначала я слышал его жалобные стоны, потом видел, как горничная Маша пронесла его, держа за шиворот, в самом жалком виде, с взъерошенною шерстью и с опущенным хвостом, и с этого момента я его уже больше не видел.
         Был у меня и еще один враг — это самый маленький мальчик, сердитый Петя, который во что бы то ни стало хотел достать меня пальчиками, и раз даже чуть не оторвал мне хвоста, но, к счастью, клетку поставили повыше, и ему трудно было добраться до меня.

VIII.

         Мысль о воле, о родном подполье все чаще и чаще преследовала меня, но как бежать? Как избавиться от ужасной клетки, прутья которой невозможно перегрызть даже моими острыми зубами? Я ломал голову, придумывая всевозможныя комбинации, но привести их в исполнение по тем или иным причинам было невозможно. Я потерял аппетит, исхудал и попрежнему целыми днями просиживал, забившись в угол. Ах, как мне хотелось побегать на свободе, возвратиться снова в свое темное подполье!..
         Изучая свою клетку, я заметил, что дверка ея поднимается вверх и запирается на крючок, который иногда забывают заложить.
         Как-то однажды ночью, раздумывая о воле, я попробовал просунуть носик под дверку; с большим трудом и не без боли это удалось. Медленно, но настойчиво я стал просовывать голову все дальше и дальше. Проволока царапала мне кожу до крови, причиняя страшную боль, но я не замечал ничего. Со страшными, кажущимися даже мне самому теперь невероятными усилиями я приподнял дверку настолько, что образовалась щель, в которую я мог пролезть.
         Передо мною была свобода!
         Что может сравниться с тою радостью, которую испытывает очутившийся на волю пленник! Я положительно опъянел от счастья. Все муки, все лишения, все невзгоды — все было забыто! Я свободен! Однако, когда утихли первые порывы восторга, приходилось думать о дальнейшем плане действий, о том, как выбраться из комнаты и как попасть в свое подполье.
         Прежде всего я спустился на пол и принялся изучать комнату в надежде найти какую-нибудь лазейку в подполье. Но это было не так легко. Утро уже глядело в окно, а поиски мои были безрезультатны. Приходилось оставить их и позаботиться об убежище, куда-бы я мог укрыться, чтобы попасть людям на глаза.
         Это было не так трудно: я устроился за шкафом и стал прислушиваться к голосам проснувшихся людей.
         Первыми проснулись дети и прибежали, по обыкновению, к моей клетке. Нужно было слышать, какой подняли они крик, увидев ее пустою!
         То-то поднялась кутерьма!
          — Мышка убежала, мышка убежала! кричали они на разные лады.
          — Это ты не запер вчера клетку! кричал старший.
          — Нет, не я, а Соня!
          — Сам, сам забыл запереть, оправдывалась Соня.
          — Мамочка, милая, — кинулись они к появившейся на крик матери, — мышка ушла!
          — Мамочка, Соня не заперла клетки!
          — Неправда, неправда, заливалась горькими слезами Соня, — Володя сам ее не запер.
         Ах, как жаль, что я не мог показать им свой исцарапанный носик, тогда-бы они наверное поняли, что все их обвинения друг друга напрасны.
          — Тише, дети, тише: слезами горю не поможете, успокаивала их мать, я куплю вам лучше хорошенькую птичку, которая будет петь.
          — Мы не хотим птички, нам мышки жалко, отозвались дети, принимаясь еще громче хныкать.
         Долго пришлось их уговаривать, и только обещание попросить кухарку Марфу во что бы-то ни стало поймать другую мышку заставило их успокоиться.
          — Ладно, думал я, ловите, кого угодно, только я уже не буду таким доверчивым, не попадусь на ваши приманки да и других постараюсь предупредить.

IX.

         Целый день пришлось просидеть не шелохнувшись в своем убежище. Однако, несмотря на голод и сильно мучившую меня жажду, я чувствовал себя бодро. С наступлением ночи я выбрался из-за шкафа. Голод мучил меня страшно, но нужно было торопиться уйти отсюда, уйти в свое милое подполье. Я снова принялся осматривать все уголки и половицы в надежде найти лазейку. Но это не удавалось. Я уже чувствовал, что понемногу мое доброе настроение начинает сменяться мрачным отчаянием, как вдруг вспомнил вот что: утром горничная Маша сказала детям, когда они хватились меня, что возле печки мышка прогрызла дыру, и что я туда, вероятно, ушел. Кто знает, может-быть это работа моих друзей, а может быть даже потерянных братьев и сестриц. Но как найти это отверстие, этот выход к счастью, к полной свободе? Я начал искать, я решил обшарить все углы, все половицы у стен. Искать пришлось очень долго. Я почему-то думал, что это отверстие должно быть непременно в углу. Я начал уже совсем терять силы и на время остановился, чтобы отдохнуть. В это время совсем близко от меня послышался легкий шорох. Я вздрогнул и бросился бежать за свой шкаф. Шорох продолжался, но скоро затих. Я долго просидел за шкафом, но времени терять нельзя было, нужно было искать выхода. Я осторожно вышел из-за шкафа и все прислушивался, нет ли кого опять поблизости. Было совсем тихо. Мне захотелось посмотреть, что было там, откуда слышался шорох. Я осторожно подошел, осмотрелся кругом, — ничего особеннаго. И вдруг — своим глазам не верю — у самой печки отверстие.
         Я смело юркнул туда и очутился в подполье. Трудно передать мою радость! Я готов был прыгать и танцевать, как самый маленький мышонок! Наконец, успокоившись немного, я стал пробираться дальше. Где-то послышался слабый писк. Еще несколько шагов, и я встретил — кого-бы вы думали? свою сестрицу Мягкошкурку, которую я считал навсегда потерянною. Сколько было радостей, объятий и поцелуев! Сколько разсказов, сколько новостей и радостных и печальных! От нея я узнал, что она устроилась здесь очень недурно, что у нея есть свое гнездышко с семью хорошенькими малютками.
         Узнал, что тут-же недалеко живет и мой средний братец. Остальные, увы, погибли в лапах страшнаго кота.
         Разговаривая и вспоминая прошлое, мы и не заметили, что наступил уже разсвет. Наверху послышались людские голоса — нужно было расходиться. Простившись с сестрицей, я выбрал по ея указанию укромный уголок в старой корзине с перьями и, после долгих дней уныния и безпокойства, заснул безмятежным сном.
         Я знал, что мне снова придется частенько голодать и подвергаться различным опасностям, но зато я был свободен.

Евгений Шведер

 

Евгений Шведер. Записки серого мышонка // Зорька. Журнал для детей. 1907. № 3. С. 3 – 16.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец & Альма Патер, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Евгений Шведер   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке