Евгений Шведер.     Легенда

Посвящаю Н. Ф. Окулич-Казарину

Евгений Шведер. Легенда // Зорька. Журнал для детей. 1907. № 6. С. 10          Небо точно темносиний бархат раскинулось над землею. И звезд совсем не видно. Вот, вот мигнет одна и нет ея снова. Опьяняюще нежно пахнет распустившеюся сегодня по утру липою.
         Мы сидим у ворот маленькой, вросшей в землю, хибарки, несуразой и кривобокой, расползшейся точно копна сена, и молчим. Не хочется нарушать чуткую тишину ночи.
         Егор, или вернее «Егор из слободы», как его все, называют, сосредоточенно курит свою «козью ножку», выпуская струйки прянаго махорочнаго дыма.
          — Ночка то благодатная какая, говорить наконец он, снимая картуз и ероша по привычке волосы. В такия ночки и спать то не хочется. Я вот вчера выбрался да и пошел бродить, куда глаза глядят, проходил до самаго света, до зорьки, и так это хорошо: тишина, идешь — точно один ты во всем свете, и мысли такия все хорошия, петь точно хочется тихое, божественное.
          — Пойдем, пройдемся, предлагаю я.
         Егор молча надевает картуз и поднимается с лавинки. Мягко шуршит подъ ногами пыль. Где-то близко в траве жалобно попискивает, мышонок или лягушка — не разобрать. Егор шагает медленно, лениво, и в темноте ночи его фигура кажется еще более массивной и крупной. Недаром слободские ребятишки дразнят его «монументом» 1). Но в этой массивности есть какая-то особая, своеобразная грация, «Егор из слободы» любопытнейший тип, который я наблюдаю в течение нескольких месяцев. Это чуткий безсознательный поэт, бродяга, ярый ненавистник современных условий жизни, всех ея «новшеств» и «умствований», как он выражается.
          — Прежде бывало люди жили тесно, складно побожески, по настоящему: бары — по-барски, крестьяне — по-крестьянски, приказные, скажем, опять по своему... А нынче, прах его знает, как все перемешалось. Опять же взять семью. Доводилось мне нынешния барския семьи видеть. Ну-у-у, презрительно махнул он рукою. Прежде то жили тесно, старших почитали, не перечили. Вот дед то мой покойник, царство ему небесное, сказывал — жизнь была. А отчего все на убыль пошло? Оттого что «умствования» много завелось; в дорогу прежде пускались не кое-как,а степенно, молебен отслужив, да снарядившись как следует, ехали на лошадках, христианским манером. А нынче? чугунку завели — мало, беса какого-то еще на толстых колесах придумали, вон как намеднись по шоссе проезжал. Этого мало — по воздуху летать собираются. Ну, где ж тут добру то быть? Так все и идет на убыль, — на умаление...
         Спорить было безполезно. На все мои доводы Егор только скептически улыбался.
         Как и чем жил «Егор из слободы», это для меня и после нескольких недель знакомства оставалось неразгаданной тайной. Целые дни и ночи Егор проводил на реке, в окрестных лесах и рощах, совершенно не обращая внимания на то, что маленькая, доставшаяся по наследству хибарка, со дня на день грозила рухнуть и держалась еще только каким то чудом. Впрочем заглядывал он в нее редко — разве загонит затянувшееся надолго ненастье. Зимою в трескуны-морозы и то не сиделось ему дома: с допотопным ружьишком, с краюхою хлеба за пазухой уходил он бродяжить по окрестностям.
          — И чего ты, Егор, в городе околачиваешься? спрашивали его иногда. Старался бы себе места лесника, али так как либо приноровился к деревне.
          — А мне и тут нетесно, отзывался беззаботно он: что мне надо, все найду: и лес, и поле, и начала надо мною никакого нет.
         И жил он себе вольно и беззаботно, как птица небесная.
         Темною бахромою тянутся неровныя, изъеденныя временем древния стены, вернее остатки степь. Тявкает где-то сонная собака — тявкает нехотя, лениво. Опьяняюще-сладко пахнет распустившеюся липою. Мы бредем без цели, без дороги. По обрывистому наклону спускаемся к реке. Гулко скатываются под ногами камни. Сонный воробей сорвался откуда то, метнулся и исчез в темноте.
         Река кажется черною, чернильною. Тихо, тихо журчит меж камнями вода. Темный силуэт полуразрушенной башни маячит на фоне неба.
          — Какая это башня, Егор? спрашиваю я, указывая на большой плоский камень.
          — Какая башня? переспрашивает Егор тоном, в котором чувствуется доля презрения ко мне «чужаку», не знающему местных достопримечательностей. Гремячая башея — вот какая, зовут ее, положим, еще Кисленскою и Козьмо-Демьянскою, а только настоящее то ея название Гремячая.
          — А почему она так называется?
         Егор ответил несразу. Он долго пыхтел своей «козьей ножкой», ерошил волосы и молчал.
          — Гремячей почему называется? начал наконец он, гася по привычке подошвою окурок «цыгарки», а вот послушай-ка.
          — С давних пор названье ей это дано, теперь то это как то поперезабылось, а в мое то время, как я мальченкой был, вряд ли кто, особливо из робкаго десятка, пошел бы вот так ночью к Гремячей башне.
          — Почему? заинтересовался я.
          — А потому... Вот слушай-ка, вдруг как-то вздрогнул он и стал прислушиваться.
         Ласково, тихо журчала меж камнями вода.
          — Вода журчит, отозвался я.
          — Да нет, не вода... слушай-ка...
          — Сказывают, начал он после минутнаго молчания шепотом, с давних, давних лет сокрыты под нею несметныя богачества — золота одного столько, что и в неделю его не перечтешь, камней самоцветных груды целыя, а серебро лопатами сгребать можно. Но наложен на все эти богачества зарок такой, что нельзя никак взять их до срока. И находится с этими богачествами вместе девица красоты неописанной, душа христианская, волшебным наговором завороженная. Спит она крепким сном и ждет своего часа, чтобы проснуться. А проснуться ей возможно только тогда, когда подойдет к башне человек, знающий вещее слово. Подойдет он в полночь, скажет он вещее слово — и разступится древняя башня, выйдет из нея девица красоты неописанной, и все богачество — золото, серебро и камни самоцветные — все достанется этому человеку...
         Сказывают, дед мой покойный еще слыхивал, в прежние годы находились смельчаки, приходили сюда в полночь, пытались разныя слова выкликать, да ничего не вышло... Вещее слово так ведь с ветру не дается. Так и уходили ни с чем... А скрытое золото звенит, пересыпается, подает о себе весть...
         Егор замолчал.
         По прежнему ласково, тихо журчит меж камнями вода, но теперь и мне казалось, что к мелодичному ея журчанию примешиваются какие то новые тихие, звенящие звуки...

Евгений Шведер

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Памятник.

 

Евгений Шведер. Легенда // Зорька. Журнал для детей. 1907. № 6. С. 10 – 13.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец & Альма Патер, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Евгений Шведер   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке