Евгений Шведер.     На елку. (Страничка из далекаго детства).

I.

Евг. Шведер. На елку // Зорька. Журнал для детей. 1905. № 11 и 12. С. 74          За окном шумит непогода... Жалобно, жалобно поет ветер... У-у-у... В комнате тепло, уютно... Тихо потрескивают в камине дрова; красноватые отблески огня скользят причудливыми тенями по стенам и потолку... Серый баловень «Васька» свернулся пушистым комочком на кресле поближе к огню, и сладко спит. Сеттер «Джон» растянулся на ковре и нехотя жмурится на огонь камина. Я сижу за письменным столом перед раскрытою книгою, но мысли бегут далеко, далеко от ея страниц... Завтра Рождество... Веселый праздник детства. В сегодняшний вечер вспыхнут радостными огоньками сотни елок. Я всегда любил как то особенно этот праздник... Елка, подарки, веселое оживленье... И теперь вспомнилось невольно мне далекое прошлое, когда я с радостным нетерпением поджидал этого вечера. Вспомнилась и одна памятная рождественская ночь, в которую так же, как и сегодня, плакала вьюга, разгуливая по степи. Одна за другою выплывают полузабытыя, неясныя странички прошлаго, а услужливая мысль воскрешает, дорисовывает их. И мне хочется припомнить и разсказать эту страничку далекаго счастливаго и невозвратнаго детства.

II.

         До роспуска оставалось две недели. Время тянулось утомительно медленно. Считаешь дни, часы, минуты и кажется невероятно долго ждать желанной минуты, когда, наконец, вырвешься на волю, в родное гнездо. Сидишь, бывало, над учебником географии, а мысли уносятся туда, в родную «Березаевку». Дома, по обыкновению, тихо, уютно, в столовой горит большая висячая лампа, шумит самовар; тихо тикают старинные с кукушкой часы да за окном царапают безлистными ветвями о крышу березы. Мама, нагнувшись над шитьем, быстро-быстро мелькает иголкой. Тут же, возле нея, примостилась сестренка Маруся и сосредоточенно внимательно вырезывает из газетнаго листа причудливых петушков, поминутно отрывая маму от работы, заставляя ее любоваться своим новым произведением. Размечтаешься, забудешь и про заданные мысы и перешейки и про грознаго Ивана Алексеевича, в журнале котораго красуется против моей фамилии многозначительное NB. Где уж тут заниматься. Усядешься в темном уголке рекреационной залы с своим другом Мишей Павловым и начнешь ему разсказывать и про плотника Степана, который умеет мастерить чудныя лыжи, и про своего Гнедка, и про поездку с папой на «настоящую» охоту. А утром только проснешься, первым делом вычеркиваешь из аккуратно расчерченной таблички прожитые часы.
         За два, за три дня до роспуска начинается складыванье, суетня. Папа приезжал обыкновенно за день, чтобы успеть кое-что закупить, и я все свободное время проводил на верхней площадке лестницы, откуда видна была парадная дверь, поджидая, не появится ли знакомая высокая фигура отца. А после уроков первым делом бежишь к швейцару Степану, флегматичному, угрюмому хохлу:
          — Не приехал-ли кто.
          — От надоел, ворчит Степан, сказано, як кто приедет, доложу, — ну и не дури мне головы.
          — Смотри же, сейчас скажи, не забудь, миленький Степан, упрашиваешь отмахивающагося Степана...

III.

         Желанный день роспуска, наконец, наступил. С самаго утра дежурил я на площадке, боясь отлучиться хоть на минутку. В дортуаре стоял невообразимый шум и суетня. Все бегали, спешили, точно боялись просрочить одну минуту.
         — До свидания, Волков...
         — Прощай, Костя...
         То и дело раздавались возле меня веселые голоса сбегавших по лестнице гимназистов.
          — А за тобой не приехали?.. Бедный!.. Трудно сказать, что я испытывал в эти минуты. Мне казалось невероятным, чтобы за мной никто не приехал. Я готов был плакать, я чувствовал страшную, несправедливую обиду. Неужели же на самом деле не приехали. А может быть не приедут вовсе. А вдруг в «Березаевке» что-нибудь случилось. Пожар или нападение разбойников... И я чувствовал, что, несмотря на все усилия, у меня готовы брызнуть слезы.
         Голоса смолкли... Два-три запоздалых гимназистика пробежали еще по лестнице, таща свои тяжелые чемоданы, хлопнула дверь и все затихло. Во всем большом угрюмом дортуаре не оставалось никого, кроме меня и пятиклассника Семенова, круглаго сироты, за которым никто не приезжал и которому некуда было ехать. Темнело. Я лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакал горькими, неутешными слезами. Вспомните, читатель, как вы тоже, наверное, рвались, спешили скорее, после нескольких месяцев разлуки, попасть в родное гнездо, как дорога вам каждая минута свободы, и вам, наверное, не покажется смешным, что я, гимназист второго класса, еще так недавно признанный «вторым силачом» своего класса, плакал, как маленький приготовишка. Ночью мне снилось, что на «Березаевку» нападают разбойники, разоряют наш дом; я плакал, метался и, просыпаясь, чутко прислушивался к тишине громаднаго пустого дортуара, с нетерпением дожидаясь утра.

IV.

         Прошел еще день. Томительный, ужасный день ожиданья. Я поминутно высовывался на площадку, перебегал от окна к окну, доводил до отчаяния даже никогда невозмущавшагося Степана моими разспросами.
         Наконец, письмо!..
         «Милый Костя, дела сложились так, что ни я, ни папа ни в коем случае не могли приехать за тобою. Посылаю тебе деньги на дорогу. Ты уже теперь не маленький, и я думаю, что вполне оправдаешь наше доверие и сумеешь благополучно приехать один, без провожатаго»... Ну. еще-бы! Милые, дорогие папа и мама...
         В один миг сборы были окончены, и я мчался по лестнице вниз.
          — Рано еще, останавливал меня надзиратель. Пообедать надо... Поезд ведь, кажется, в три уходит, а теперь еще и часу нет.
          — Мне еще в город нужно, Федор Федорович, закупить поручили многое...
         Я боюсь потерять лишнюю минуту: а вдруг опоздаю?! Ведь бывают же такие случаи.
         На вокзале царило оживление: сновали артельщики, мелькали веселыя лица нагруженных покупками пассажиров. До отхода поезда оставалось еще около двух часов. Я прогулялся по платформе, напился чаю с буттербродами, вознаграждая себя за пропущенный обед, и направился за билетом. Мне казалось, что и пассажиры, и старичок оффициант, подававший чай, и кассир, простригавшей билет, знают, что я еду один, без провожатых, и относятся с особым уважением.

V.

         Динь-динь-динь, задребезжал звонок. Поезд трогается. В вагоне шумно, тесно. Я еле нахожу свободное местечко. Но что значат теснота и неудобства в сравнении с прелестью перваго самостоятельнаго путешествия.
         В окне мелькают однообразные зимние пейзажи: засыпанныя снегом деревушки, хмурыя сосны и поля, безконечныя снежныя поля... Мало-по-малу это утомляет меня. Я усаживаюсь и начинаю истреблять захваченные из буфета буттерброды.
         Смерклось. Вошел заиндевевший кондуктор, зажег свечи; в вагоне стало уютнее. Пассажиры мало-по-малу выходили, и в моем распоряжении осталась целая скамейка.
          — Станция «Веселая» крикнул кондуктор.
         До «Березаевки», значит, осталось ровно половина дороги. Чрез три часа я буду дома. При мысли о доме сердце начинает радостно биться, рисуется картина встречи, елка, подарки... Я мысленно забегаю вперед, переношусь домой и, незаметно для себя, под равномерный стук колес и заунывную песню разыгравшагося ветра начинаю дремать. Сквозь сладкую дрему слышу станционные звонки, свистки паровоза. «Не проспать бы» — мелькает сонная мысль... Снова равномерное, убаюкивающее покачиванье, стук колес, пение ветра, и под этот шум я крепко засыпаю...
         «Господи, неужели я проспал»!..
         Поезд стоял. В вагоне пусто, в полуоткрытыя двери врывается холодный, пронизывающей ветер. Я подбегаю к одному, к другому окну. Тьма, тьма и тьма. Часов у меня нет, и я не знаю, ночь ли это или еще вечер. Кругом ни души, ни звука, кроме свиста бури.
         Мне становится страшно: быть может поезд сошел с рельсов, быть может на него напали разбойники. Мало ли таких случаев бывает в Америке?..
         На площадке вагона ветер рвет, сбивает с ног, засыпает снегом.
         Ужас безпомощности овладевает душою... Бежать?! но куда? мне становится страшно в пустом вагоне. Я чувствую себя безпомощным, маленьким, готовым вот-вот расплакаться.
          — Господи, что же это такое? Где я? Отчего стоит так долго поезд?..
         Я забываю про холод и вьюгу и неподвижно, пристально всматриваюсь в темноту ночи, боясь пошевельнуться...

VI.

         Сквозь тучи снега мелькнул огонек. Послышались голоса. Мне становится еще страшнее. А вдруг это на самом деле разбойники. Но я не ухожу с площадки и только съеживаюсь и прижимаюсь к стенке вагона.
         — Ну и вьюга же, ну и погода же...
         Высокая, засыпанная с ног до головы фигура с фонарем в руке поднимается на площадку. При отблеске фонаря я узнаю знакомое лицо кондуктора, простригавшаго мой билет.
          — А вы что тут мерзнете? обращается он ко мне.
          — Где мы? Отчего поезд так долго стоит? спрашиваю я, направляясь за ним в вагон.
          — «Занос,» говорит он хладнокровно, стряхивая снег и развязывая башлык.
          — Путь замело, ехать нельзя, поясняет он, видя мое недоумение. Да, погодка... Думал дома с ребятишками праздник встретить, а пришлось в степи, с волками елку справлять...
         А я то? Неужели я тоже не попаду домой? Неужели мне тоже придется встретить праздник в вагоне?.. Неужели нельзя ехать?.. Далеко мы от «Березаевки»? спрашиваю я дрожащим от слез голосом.
          — От «Березаевки»? Одна станция всего. Тоже на елку домой не попали? говорит он, ласково улыбаясь. Ничего, мы сейчас свою елку устроим. Ишь, как вагон настыл-то... Хорошо еще, что дрова есть, не замерзнем. Яркий огонек вспыхивает в печке; в вагоне постепенно теплеет:
          — Ну, вот и праздник встретили, говорит он, закуривая коротенькую трубочку. Эх... Да вы не печальтесь, утешал он меня. К утру нас раскопают, как раз к чаю домой попадете...
         К утру... А дома меня ждут, безпокоятся... И я чувствую, что готов снова расплакаться самым безсовестным образом...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

         Сквозь чуткую дрему я слышу шум, голоса. Вьюга стихла. В окно глядят тусклые сумерки, мелькают огоньки фонарей... Раз, другой посвистывает паровоз. Поезд вздрагивает и трогается. На станции меня встречают радостныя родныя лица; начинаются поцелуи, объятья, разспросы...
         А сколько разговоров, разсказов, веселаго смеха поднимается в тесном семейном кружке за чайным столом... все ночные ужасы и невзгоды кажутся такими далекими, забавными...
         Счастливое, прошлое детство...

Евгений Шведер

 

Евг. Шведер. На елку // Зорька. Журнал для детей. 1905. № 11 и 12. С. 74 – 81.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Евгений Шведер   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке