Евгений Шведер.     Встреча

Евгений Шведер. Встреча // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 4. С. 6
I.

         Как только у меня кончались занятия и экзамены, мы сейчас же переезжали на дачу в Тереховку. Тут начиналось настоящее блаженство! Сосновый бор, извилистая, мелководная реченка Каменка, в которой водилось пропасть пескарей, головлей и прочей мелкой рыбешки; походы за грибами, ягодами, орехами, собирание жуков, бабочек — словом десятки самых разнообразных и заманчивых занятий. А главное — полная свобода! В городе меня всегда могли усадить за книгу, заставить учиться, не отпустить гулять или на каток. На даче дело совсем другое. Здесь я был свободен, как ветер, и если брался за книгу, то только по собственному желанию и то разве в особенно ненастные дни, когда положительно нельзя было высунуться из дому. — Немудрено поэтому, что о даче я мечтал всю зиму, и едва-ли не дача была главною причиною моих успехов в науках. Страх испортить лето переэкзаменовкой, а то и вовсе лишиться дачи, за ставил меня усерднее вникать в премудрости арифметики и грамматики.
         В этом году я перешел без экзамена в третий класс, и в средине мая мы уже переехали в знакомый приветливый домик старика Антона, приютившийся на самом краю деревни, на обрывистом берегу говорливой Каменки.
         Пока развязывали узлы, распаковывали вещи, ставили самовар, я уже успел побывать в лесу на знакомой поляне, где осенью появлялась масса белых грибов и «обабков», заглянул в огород, где у меня в прошлом году был устроен превосходный шалаш, спустился к реке. Глинистые отвесные берега Каменки были сплошь изрыты маленькими черными отверстиями — гнездами стрижей. Я пробирался вдоль берега, отыскивая сооруженную моими трудами из камней «запруду», но увы, весенняя вода уничтожила до основания мои труды. Не много обезкураженный и разочарованный в прочности своих сооружений, я уже собирался вернуться обратно, как вдруг сверху на меня посыпался песок и мелкие камешки, и целая стая стрижей с пронзительным свистом, вылетев из своих гнезд, закружилась над своим противником, черномазым мальчуганом в розовой рубашке, который, уцепившись одною рукою за куст, другую запустил в одно из отверстий.
          — Ты чего гнезда разоряешь? крикнул я, стараясь придать своему голосу как можно больше строгости.
          — А тебе что? спросил он, поворачиваясь ко мне.
          — А то...
          — А то, так и молчи...
          — Ну так постой же, возмутился я, стараясь вскарабкаться по отвесному берегу до дерзкаго противника.
         Но прежде, чем я успел добраться до половины, он выпустил куст и ловко скатился вниз, сбив меня с ног. Измазанный в глине и пыли, с чувством обиды и злобы поднялся я с намерением ринуться на врага, но он, спокойно улыбаясь, глядел на меня, обдергивая рубаху...
          — Эх, ты..... барченок, а драться лезешь...
          — Постой, вот я тебе!..
          — Тятеньке своему скажешь?.. Ну, скажи... А ты вот что, давай-ка лучше пескарей ловить, неожиданно предложил он.
          — А как? спросил я, несколько обезкураженный таким предложением.
          — А вот гляди...
         Он засучил штанишки и прыгнул в воду, внимательно приподнимая камни, заглядывая и шаря под ними.
          — Эва — есть, радостно крикнул он, вытаскивая блестящаго, извивающагося пескарика.
         Пример заразителен — и через минуту я тоже очутился в воде в поисках за пескарями.
          — Ты что — тех господ, что сегодня к Антону переехали? обратился он, выжимая намокший рукав рубашки.
          — А тебя как звать? спросил я в свою очередь.
          — Зовут Мишкой, а величают Ежом, отрекомендовался он, прицеливаясь к новой добыче и с необыкновенною ловкостью извлекая из воды новаго пескаря.
         У меня же дело совсем не клеилось, я раза два поскользнулся, сильно расцарапал ногу и, кроме двух ракушек, ничего не поймал.
          — Ну будет, всех не переловишь, решил наконец Мишка, выходя на берег. На уху хватит. Мокрый подол его рубашки порядком оттопырился от набитой туда рыбешки.
          — А и всыпят-же тебе, чай, дома-то, заметил он, оглядывая мой измазанный мокрый костюмчик.
          — Ничего не будет, храбрился я, хотя в глубине души порядком побаивался предстоящей нотации. Изорванные, растерзанные до неузнаваемости курточка, брюки, сапоги и сопровождающее подобнаго рода деяния выговоры — были единственными тучками моего летняго блаженства.
          — Вот завтра, если хочешь, пойдем к лесу, я там гнездо ястреба заприметил, большущее, что копна — предложил Мишка по дороге к дому. Я к тебе подойду и свистну, а ты и выходи.

II.

         Мишка оказался незаменимым компаньоном: не было того уголка в лесу, в роще, в овраге, котораго он не знал бы. Он знал все места, где водятся белые грибы, где подосиновики, где можно больше всего набрать орехов, черники. Он умел делать дудки, водяныя и ветряныя мельницы, вить лесы, строить запруды и плотины, разводить костры — словом, он был незаменимый товарищ. Целыми днями бродили мы с ним по лесу, забирались иногда за несколько верст в соседний бор, где по преданию водились не только волки, но и разбойники. Хозяйничали не хуже этих последних в крестьянских огородах, теребя и морковь и репу, заглядывали на пчельник к старому Акиму, который в хорошия минуты угощал нас свежим, душистым, только что вынутым из улья медом. Мишка был сирота, жил у старухи тетки, и не в пример другим крестьянским ребятишкам был свободен от всяких хозяйских обязанностей.
          — Разскажи-ка ты вот, обратился он однажды ко мне с вопросом, когда мы, наевшись, как говорится, до отвалу сочной, душистой земляники, расположились отдохнуть на опушке, — чему вас в городе в гимназиях учат.
          — Учат брат многому: арифметике, грамматике, чистописанию, географии, потом алгебре, геометрии, истории, физике...
          — О! изумился Мишка, а чай порют, ежели кто не знает...
         Я сначала хотел было обидеться на простодушный вопрос Мишки, но потом передумал и начал подробно объяснять, что такое гимназия и как в ней обучают.
          — А трудно, думать надо, наукам этим обучаться, заметил Мишка.
          — Да не легко, важно отозвался я. Мы вот восемь лет в гимназии учимся, да в университете потом...
          — А знаешь, начал нерешительно, после долгаго молчания, Мишка — показал-бы ты мне эту грамоту. А? Я бы перенял. Дед Архип собирался выучить, да по весне помер. Думается мне, что я мог бы выучиться по-печатному разбирать. А я-б тебе дудок за то наделал; все, какия знаю, грибныя да ягодныя места показал-бы...
         Говоря откровенно, я не особенно охотно согласился на Мишкину просьбу. Во-первых, сидеть за книжкою и показывать буквы и склады в хорошую летнюю погоду тогда, когда есть тысячи более интересных дел, не особенно-то интересно, а во-вторых, я вовсе не чувствовал себя способным к роли педагога. Мои недавнишние опыты с сестренкою на поприще изучения букваря надолго охладили мое рвение в этом отношении. Но делать нечего, приходилось, принимая во внимание безчисленныя Мишкины услуги — сдаться на его просьбы.

III.

         Первый урок начался на опушке бора, у старой, сломанной сосны. Мишка очень внимательно разсматривал принесенный мною истрепанный букварь и, неуклюже водя пальцем, стал повторять буквы.
          — Ж — эва, буква какая рогатая, как есть впрямь на жука похожа, изумлялся он.
          — И, И, I... сколько их, одно, другое, третье и все и...
         Урок обыкновенно длился не более десяти, пятнадцати минут, и много стоило Мишке труда уговорить меня «поучить его еще немного».
          — Ну еще маленько... Ты погляди только, знаю-ли я... А за то потом пойдем, я такое в овраге местечко малинника заприметил, ягод — прямо красно, не обобрать будет.
         Как ни кратковременны были наши занятия, но недели через две, даже к моему изумлению, Мишка уже довольно сносно разбирал склады.
          — Со-ро-ка — радовался он, встречая в букваре знакомое слово.
          — Скажи на милость, и о ней, белобокой, в книжке написано... А хорошо быть грамотным, заканчивал обыкновенно он свои уроки. Захотел и прочел, о чем хочешь. Чай, кроме букварей на свете книг разных пропасть. Видывал я у дьяконова сына, что в Моржухином селе, книг по полкам, так страсть... и тонкия, и толстыя, чай в год их не перечтешь, и он бывало все с книжкой ходит.
         В дождливую погоду мы забирались на сеновал, и тут, пользуясь, так сказать, безвыходностью нашего положения, Мишка с удвоенным старанием заставлял меня выслушивать безконечные склады и прочия премудрости букваря.
          — Эх, кабы мне в школу. Вот в селе Моржухине-то есть школа, да поди от нас до него верст пятнадцать будет, зимой не пробежишь... А вот если бы в настоящую, в гимназию-то... У, у... важно было бы... Но обыкновенно я прерывал дальнейшия его мечты предложением какой нибудь новой экскурсии.
         После букваря я принес «Робинзона». Принес и раскаялся. Мишка совсем забыл и про ягоды, и про грибы, и про мельницы, и целыми днями носился с «Робинзоном», требуя от меня объяснения непонятных вычитанных им слов. Признаюсь, в этих случаях перед вопросами Мишки зачастую терялись даже мои познания, которыя я, кстати сказать, ставил очень высоко. Только угроза отнять книгу и не принести другой, заставляли Мишку опомниться и возвратиться к добросовестному исполнению обязанностей спутника и компаньона.
         Но и тут дело не обходилось без затруднений.
          — Ладно, брат, ты вот мне разскажи про этих самых дикарев, тогда и пойдем по малину, условливался Мишка.
          — Да нет, ты не так, останавливал он меня, что же ты мне тяп ляп да и разсказал. Ты разскажи, какой они веры, как живут, чем занимаются, есть ли у них попы, деревни. Малина-то от нас не уйдет, а мне любопытно послушать...
         Делать нечего, приходилось удовлетворять любопытство Мишки и дополнять свои скудныя сообщения более подробными сведениями, которыя у меня, увы, были далеко не обширны.

IV.

         Между тем незаметно приближалась и осень. Чаще стал накрапывать дождик, кое-где блеснули золотыя пятна умирающих листьев. В воздухе потянулись безконечныя. блестящия нити паутины. Настал сезон грибов, орехов, брусники... Целыми днями бродили мы по лесу отыскивая красноголовые подосиновики, моховики, рыжики и прочую грибную братию. Раскапывали мох, шарили, исцарапывая до крови лицо и руки, по ельнику отыскивая белые грибы. И все это тащили на кухню Василисе, которая и не рада даже была нашему усердию.
          — Эк натаскали... Пошли-бы лучше брусники насбирали, а то все грибы, да грибы... Куда мне их девать уйму такую — и то насушено и насолено, почитай, на три года хватит, — ворчала она.
         Но воркотня эта впрочем нисколько не охладила нашего рвения, и мы попрежнему продолжали набивать оскомину брусникой, не принося домой ни одной ягоды.
          — Скоро вы и с дачи съедете, вздыхал Мишка. В ученье опять... Тебе хорошо, а тут с волками да галками зимуй зиму... Эх кабы мне в город, да в настоящее ученье-то. Шапку с такой штукой, ремень с пряжкой. Пожалуй в деревню бы вернулся, сразу барином признали-бы... шутил Мишка.
         В один из ясных августовских деньков отправились мы за реку за орехами. Там была настоящая ореховая плантация, и мы порядком набили добычею захваченные корзины.
          — Махнем-ка одно к Кривому оврагу, там ежевики найти можно, предложил Мишка. День был теплый, ясный, даже знойный. Жужжали мохнатые шмели, оглушительно трещали кузнечики... На дне оврага скрытый сплошною стеною, густо переплевшейся зелени, нежно, точно хрустальный, журчал ручеек. Пахло сыростью и какою-то душистою болотною травою. По небу плыли разрозненныя, точно клочки ваты, белыя облака...
         Чувствовалась усталость, хотелось понежиться под горячими прощальными лучами осенняго солнца. Мы долго молчали, лежа на золотистом, нагретом солнышком, песке оврага, наблюдая за хлопотливым роем кружащихся в воздухе блестящих мошек.
          — Так говоришь, после завтра уезжаете? начал Мишка, оборачиваясь ко мне.
          — После завтра.
          — Чай хочешь в город поскорее?
          — А зачем? искренно изумился я.
          — Как зачем? в свою очередь удивился Миша; там, брат, не то, что тут в деревне, насмотришься всего разнаго. Случилось мне раз еще с покойником Архипом бывать в городе. Спервоначалу даже спугался: домища то огромные, лавок, разных солдат, народу, что на пожаре... А вот емназии твоей не заприметил, хоть ты говоришь, что она всех домов больше. А может и видел, да не упомнил... Да, там-то хорошо, — что летом, что зимою, все одно... А здесь позанесет снегом, сугробищи во какие навеет, другой раз и деревню заметет так, что утром откапываешь, откапываешь, еле отроешь. Тихо да пусто, метель только воет. Ну, и сидишь в избе целую зиму, разве другой раз с ребятишками с горы, да по льду на санках покатаешься... Ты бы вот, ежели случится, книжек мне с городу прислал. Антон, хозяин ваш, часто в городе бывает, на базар ездит, он бы мог когда-либо заахать. Я обещал прислать Мишке и книг, и карандашей, и бумаги.
          — Постой, на будущий год приеду, выучу тебя писать и арифметике, утешал я его.
         Мы долго бродили в этот день по роще, по лесу, заглянули на пасеку, побывали даже в бору. Я, признаться, если-бы предложили, гораздо охотнее провел зиму, несмотря на неприятную картину деревенской жизни зимою, нарисованной Мишкою, в деревне, чем в городе, где приходилось так много учиться и было так мало свободнаго времени, да наконец, мне казалось, что и зимою деревня должна иметь свою особую прелесть.

V.

         Собрались мы рано. Наскоро напились чаю и поджидали только, пока Антон запряжет лошадь, чтобы отвезти вещи на станцию.
          — Ну, пожалуйте, отзывается Антон, подъезжая к крыльцу.
         Уложили вещи и тронулись. Мы с Мишкой шли в сторонке и молчали. Было грустно, не хотелось говорить. На станции суетня, сдача багажа, покупка билетов...
          — На будущий год к нам милости просим, приглашал Антон, когда мы садились в вагон.
          — Книжек не забудь, крикнул в свою очередь Мишка.
         В городе сразу пришлось взяться за уроки, за книги, за работу. Жизнь вошла в обычную колею.
         Приходилось порядком заниматься. Изредка только вспоминал я Тереховку, Мишку, для котораго не забыл отложить несколько книг, и мечтал о новых каникулах. Как-то зимою перед Рождеством заглянул к нам Антон. Он возвращался с базара, был немного на веселе и, сидя в кухне за самоваром, без умолку болтал, прибавляя в каждой фразе свое излюбленное «родной ты мой».
          — Ах, родной ты мой, обратился он ко мне, когда я, только что вернувшись из гимназии, зашел на кухню. Ведь вот совсем было уходить собрался и, не увидь я тебя, так бы и забыл Мишкину просьбу передать. Просил, родной ты мой, тебе на счет книжек сказать. Так и наказывал — скажи, а он уже знает.
         Я разспрашивал про деревню, про собаку Каштана, но больше всего про Мишку.
          — Что ему делается, родной ты мой. Наладил теперь в село в школу бегать. Тетка и то жалится, хоть бы дровишек или воды когда принес, все бы старухе легче было, так куды! Как убежит с утра, родной ты мой, так к ночи только ворочается. К селу-то дорога не близкая, все полем, того гляди — замерзнет. Ну да ладно, придет лето, выберем его миром в пастухи, родной ты мой, будет ему баловаться.
          — Ну, кланяйся Мишке, скажи, летом опять увидимся, говорил я. передавая Антону связку книг. Скажи, чтобы читал, летом новых привезу.
          — Так, так, родной ты мой, даст Бог увидимся еще, ко мне чай на дачу приедешь-то?
         Но увидеться нам так и не пришлось. Обстоятельства сложились так, что в следующий год на каникулы мы переехали в Финляндию. Новые люди, новыя впечатления постепенно отодвинули на задний план воспоминания о Тереховке и о Мишке.

VI.

         Был вечер. Я сидел в своем кабинете, пересматривая свою статью, которую давно уже готовил к печати. Работы было много, приходилось торопиться. Я весь ушел в работу и даже не слышал раздавшагося в передней звонка.
          — Вас какой-то господин спрашивает, сказала горничная, подавая карточку, на которой значилось «Михаил Андреевич Ежов».
          — Проси, не охотно отозвался я, откладывая работу.
         В кабинет вошел высокий стройный брюнет в форме инженера.
          — Простите, я вам помешал, заговорил он здороваясь. Но не зайти не мог. Я здесь случайно — несколько раз встречал в печати ваше имя, собирался написать, но, признаться, сомневался, а теперь, как вижу, не ошибся. Не узнали?
         Я должен был сознаться, что не помню.
          — Мишку Ежа не помните... В Тереховке, помните... Вашего компаньона, напомнил он улыбаясь...
          — Господи, да неужели... Вспомнил я и сам сконфузился своего восклицанья.
         После нескольких минут взаимных неловкостей, мы снова почувствовали себя прежними друзьями. Полились разспросы, воспоминания...
          — Пискарей помнишь?.. А уроки на сеновале?.. А старика Архипа?.. А грибные походы...
         Сколько счастливых минут далекаго детства припомнили мы в этот вечер.
         Тихо напевал свою однообразную песенку самовар, и под его монотонный напев мы вели долгую задушевную беседу.
          — А скажи, пожалуйста, начал наконец я, думаю, что это не будет нескромностью, если я спрошу, как ты из Мишки превратился в инженера Михаила Андреевича Ежова.
          — Это история, голубчик, очень простая и очень не сложная: начал я бегать в приходскую школу, умерла тетка. У нея оказались скопленными еще в бытность ее нянею в господском доме рублей триста. С ними попал я в город. Нашлись благодетели, добрые честные люди, пристроили в городское училище, оттуда в гимназию, ну «а там уже поприще широко, знай работай, да не трусь»... Ну и работал, голодать порою приходилось, но, как видишь, все-таки доработался. А только знаешь, голубчик, кому я всем этим обязан спросил Мишка, неожиданно поднимаясь и беря меня за руку, — тебе и твоему истрепанному «Робинзону».
          — Полно, запротестовал я...
          — Нет, зачем скромничать, если-бы тогда не занялся со мною, не выучил читать, не дал книг, поверь, что я остался бы тем же Мишкой, пас по приговору морское стадо, пахал бы землю до сих пор. Первая искра — великое дело. И вот потому-то я всегда вспоминал о тебе. Вспоминая собирался написать, разыскать и вот только сегодня мне это удалось.
         Самовар давно погас. А мы еще долго сидели при неровном колеблющемся свете свечей, вспоминая невозвратное прошлое...

Евгений Шведер

 

Евгений Шведер. Встреча // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 4. С. 6 – 17.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Евгений Шведер   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке