Анастасий Шверубович.     Братья Кукольники, их жизнь и деятельность.
(По поводу смерти Павла Васильевича Кукольника).

Глава I-я.

«В этом мире — власть, сила, богатство — все
проходит и забывается; остается-же вечным, незабвенным
только ум, мысль, дельное и честное печатное слово, — им
ставят памятники»....
(Сказано по случаю открытия памятника братьям Гумбольдтам).

         С каждым годом все более и более редеют ряды лучших русских деятелей в области слова. К позднейшим утратам, понесенным русской литературой, прибавилась еще одна: 3-го сентября истекшаго 1884 года, в Вильне скончался, на 90-м году от роду, маститый писатель и виленский старожил, Павел Васильевич Кукольник, достигший замечательнаго долголетия, каким редко пользуются наши писатели. Судьба судила ему на 16 лет пережить своего младшаго брата Нестора Васильевича, умершаго в 1868 году. Как литературный деятель, Павел Васильевич, собственно говоря, не пользовался такою известностью в России, какою пользовался его младший брат; зато в г. Вильне и в Западной Руси вообще имя Павла Васильевича Кукольника долгое время было весьма популярными. И в самом деле, кто из коренных виленских интеллигентных жителей, последних десятилетий, не знал Кукольника? Кому был неизвестен бывший профессор виленскаго университета, столь долго затем подвизавшийся и на педагогическом поприще, и в качестве цензора местной печати, и в качестве литератора-знатока местной старины? Кто из современников знаменитаго „lirnika wioskowego“ не помнит, что Сырокомля был дружен с Кукольником, таким же страстным любителем поэзии, как и он сам? Наконец, кто из позднейших, собственно русских жителей Вильны не видывал, в православных церквах, во время богослужений, горячо молящагося маститаго старца Павла Васильевича, согбенная фигура котораго всегда бросалась в глаза?... Его знали, особенно в прежнее время, почти все интеллигентные жители Вильны. К сожалению, похороны его далеко не соответствовали той популярности, которою он пользовался. Проводить его на место вечнаго упокоения явились только самые близкие его знакомые и родные. Чем же объяснить такое равнодушие местнаго общества к понесенной утрате? Неужели виленская интеллигенция в последние годы совсем забыла о своем местном барде? Или-же, быть может, уже черезчур изменился состав этой интеллигенции, так что теперешние члены ея ничего не знают о прежних здешних деятелях? Конечно, нельзя сомневаться в том, что состав местной интеллигенции в последнее время значительно изменился, благодаря приливу новых деятелей в разных сферах общественной жизни Западнаго Края. А так-как П. В. Кукольник, отягченный бременем лет и удрученный недугами, в последнее 20-ти-летие уже не мог принимать такого горячаго участия в местной общественной жизни, какое он принимал прежде, то поэтому некоторые из новейших виленских деятелей могли и не знать о прежних заслугах покойнаго. Что же касается большей части здешней интеллигенции, то она, без сомнения, очень хорошо помнит, кто такой был П. В. Кукольник; если же и эта часть местнаго общества ничем не выразила своего сочувствия к покойному при его погребении, то это можно объяснить только общею разрозненностию здешняго общества и отсутствием в нем всякой инициативы и сплоченности, без чего почти немыслимо выразить общее сочувствие к чему бы то ни было. Благодаря этой общественной разрозненности и инертности, у нас нередко проходят незамеченными такие факты и события, на которые в другом месте было бы обращено всеобщее внимание; эти отличительный черты нашего местнаго общества весьма ярко обнаружились и по отношению к П. В. Кукольнику, смерть котораго прошла у нас почти незамеченной, без всякаго проявления общественнаго сочувствия к его заслугам. На похоронах его не было никаких депутаций от тех учреждений, в которых он так долго подвизался; только небольшая группа воспитанниц старшаго класса из женскаго духовнаго училища (существующаго при вилен. женск. монастыре) явилась отдать последний долг своему бывшему учителю 1).
         К сожалению, и органы русской печати в таких случаях нередко делают упущения, скорее посвящая свои столбцы самым подробным жизнеописаниям финансовых и банковых дельцов, в роде барона Штиглица, чем сведениям о скромных деятелях литературы; это мы видим и в отношении к П. В. Кукольнику. Русския газеты поместили о нем весьма краткия и даже далеко неточныя сведения. Так, напр., газета «Свет» утверждает, что П. В. был «одним из последних профессоров виленской гимназии, переформированной потом в университет»!... 2). Но эти сведения неверные: во 1-х, потому, что такой реформы в Вильне никогда не бывало: а, во 2-х, потому, что П. В. был профессором виленскаго университета; в виленской же гимназии некоторое время был учителем его брат Нестор Васильевич Кукольник. Некоторыя же русския газеты совсем умолчали о смерти Кукольника. Сверх ожидания польская печать оказалось, в этом случае, более отзывчивой к понесенной утрате и представила в некрологе Павла Васильевича довольно подробныя сведения о его жизни и деятельности (См. газ. „Kraj“ и „Kurjer Warszawski“).
         Таким образом русская пресса допустила пробел, не позаботившись дать подробный отчет о жизни выдающагося русскаго деятеля в Западном Крае 3). Желая, хотя сколько нибудь восполнить этот пробел, мы спешим поделиться тем небольшим запасом данных, которыя наскоро, проездом через Вильну, нам удалось собрать из некоторых источников, а также поделиться несколькими личными воспоминаниями о почившем Павле Васильевиче Кукольнике.
         В виду того, что деятельность Павла Васильевича Кукольника нередко смешивают с деятельностию его брата Нестора Васильевича, а также в виду существующих точек соприкосновения в деятельности обоих братьев на почве западной России (не смотря на различныя их места жительства), мы считаем не лишним, пользуясь настоящим случаем, сказать несколько слов и о Несторе Васильевиче. Пребывание Нестора Васильевича в Вильне и посещение им старшаго брата Павла, знатока нашей местной жизни, не остались без следа в деятельности Нестора Васильевича. Результатом его знакомства с жизнью Западнаго Края служит роман «Две сестры», первоначально помещенный в «Военном Сборнике» за 1864 — 65 г., а потом изданный отдельно, под заглавием: «Две сестры», эпизод из последней польской смуты, ром. в 3-х частях, С. - Пб. 1865 года. Значение этого романа весьма важно в том отношении, что он представляет собою первую попытку в русской беллетристике изобразить некоторыя черты жизни нашего края в беллетристической форме. Таким образом и по отношению к нашему краю деятельность Нестора Васильевича имеет некоторое значение. В виду всего этого, в виду литературной и родственной связи этого писателя с нашим краем, мы считаем необходимым, прежде чем говорить о деятельности Павла Васильевича Кукольника, представить несколько сведений о его младшем брате, Несторе Васильевиче 4).

 

Глава II-я.

«Повести г. Кукольника, содержание которых
взято из эпохи Петра Великаго, не лишены достоинства»...
(Соч. Белинскаго, т. VIII стр. 701).

         Нестор и Павел Кукольники были сыновья одного из пионеров просвещения на русской почве, которых нередко призывали наши государи в помощь молодой русской науке, пока она не окрепла и не стала давать сама своих собственных деятелей. Отец их Василий Григорьевич Кукольник, прибыл в России в 1804 году (из Австрии); он известен, как профессор петербургскаго педагогическаго института и, затем, как первый директор нежинскаго лицея. По происхождению Василий Григорьевич был словак из дворян австрийскаго села Кокольники, находящагося на рубеже Червонной Руси (Галиции) и Венгрии. Получив во львовском университете, степень доктора естественных наук, Василий Кукольник, в конце прошлаго века, занял место профессора академии в Замостье (ныне в Люблинской губ.), где преподавал естественныя науки (на латинском языке). Здесь, 24-го июня 1795 года, родился сын Василия Кукольника — Павел Васильевич. В 1804 году, Василий Кукольник оставил Замостье и переселился, со всем семейством, в Петербург.
         По вступлении на престол Императора Александра I-го, в России, как известно, предпринят был целый ряд реформ в учебном ведомстве. Вновь открытыя тогда учебныя заведения потребовали значительнаго увеличения числа преподавателей; по недостатку собственных ученых сил, пришлось обратиться к чужой помощи и пригласить нескольких профессоров из заграницы. Предпочтение, конечно, оказано было тем из них, которые, по своему происхождение, стояли более или менее близко к России; таким образом, выбор пал на 2-х профессоров замойской академии — Лодия и Василия Кукольника, которые охотно согласились занять места преподавателей в только-что открытом, в 1804 году, петербургском педагогическом институте.
         По прибытии в Петербург, Василий Григорьевич Кукольник был приглашен преподавать некоторые предметы великим князьям Николаю и Михаилу Павловичами Вообще, Василий Григорьевич считался в то время одним из лучших профессоров в Петербурге, и у него охотно брали уроки молодые люди тогдашняго beau mond’а; так, напр., у него слушал лекции по римскому, русскому и естественному праву князь Барятинский (декабрист) 5) Василий Кукольник оставил несколько сочинений; так, напр., учебник по «Естественному нраву», а также его «Начальныя основы сельскаго домоводства», С. - Пб. 1810 г. (имеется в вилен. публичной библиотеке).
         В 1809 году у Василия Григорьевича Кукольника родился младший сын Нестор; старший же сын его, 14-ти-летний Павел в то время уже доканчивал свое образование и собирался поступить на государственную службу.
         В 1820 году Василий Григорьевич Кукольник был назначен директором нежинской гимназии высших наук, только-что основанной тогда князем Безбородко (впоследствии лицей, а теперь филологический институт). Впрочем, после переезда в Нежине. Василий Григорьевич скоро умер, всего несколько месяцев пробыв директором лицея, в число воспитанников котораго был принят и сын его Нестор Васильевич.
         Еще до назначения в Нежин, Кукольнику-отцу, в виде, вознаграждения за особыя заслуги, высочайше пожаловано было небольшое имение в Виленской губернии, в котором и проводила свои досуги семья Василия Кукольника. В этом имении Нестор Васильевич провел, вместе с матерью, несколько лет своего детства; это обстоятельство, конечно, в значительной степени укрепило в семье Кукольников симпатии к Западной Руси, сделавшейся для них почти родным краем, особенно после того, как старший член семьи Павел Кукольник получил профессуру в виленском университете (в 1824 г.).
         Лицейское образование Нестора Кукольника продолжалось до 1829 года. В числе товарищей по лицею он имел известнаго впоследствии педагога и юриста П. Г. Редкина (еще и теперь проживающего в Петербурге), а также писателя малоросса Гребенку. В то же время в нежинской гимназии учился и наш гениальный Гоголь, с которым Нестор Кукольник находился в самых тесных дружеских отношениях. Эта дружба не осталась без влияния на Нестора Кукольника и способствовала развитие в нем любви к литературе, особенно к драматической ея форме. Характер учебной системы, господствовавшей тогда в нежинской гимназии, имел самое плодотворное влияние на ея питомцев. Благодаря свободе ученья, лучшие воспитанники нежинской гимназии с увлечением занимались литературой, издавали рукописный журнал, устраивали любительские спектакли, причем Гоголь с неподражаемым комизмом играл роль Простаковой в Фонвизинском «Недоросле». Душой всех этих затей в то время был Нестор Кукольник, у котораго здесь развилась страсть к театру и литературе. Таким образом, в отношении к Гоголю и Кукольнику нежинская гимназия играла роль, какую раньше играл царскосельский лицей в развитии мощнаго таланта Пушкина и дарований его лучших друзей 6)
         По окончании лицея, Нестор Кукольник в течении 2-х лет (1829 — 1831 г.) был учителем русской словесности в виленской гимназии. Старший брат его Павел в это время был уже профессором в виленском университете и читал здесь всеобщую историю, после знаменитаго Лелевеля. С тех пор Павел Васильевич до конца своей жизни не покидал Вильны. которую он горячо полюбил, и всецело посвятил себя на служение нашему краю, пройдя здесь многообразное служебное поприще. Но Нестора Васильевича виленская жизнь не удовлетворяла; его манила к себе широкая жизнь столицы, где можно было приобресть литературную славу и где уже гремели имена Пушкина. Грибоедова и других знаменитостей. Повинуясь своим влечениям к литературе, Нестор Васильевич, вскоре после польскаго возстания (1831 года), отправился в Петербург, где поступил в канцелярию министра финансов (с 1833 г.) и скоро погрузился в круговорот столичной литературной жизни.
         Петербургские литераторы, 30-х и 40-х годов, делились на кружки, в которых и сосредоточивались все лучшие общественные элементы; так, напр., был кружок аристократический, состоявший из писателей-сановников: князей — Одоевскаго, Вяземскаго, Шаховскаго; графов — Уварова, Хвостова, Блудова, Норова, Бантыш-Каменскаго и др. Сюда примкнули и Пушкин, с Гоголем. Затем, был кружок писателей-генералов, напр. И. Скобелев, Михайловский-Данилевский и др. Был, наконец кружок и просто господ-литераторов, состоявший из Греча, Булгарина, Сенковскаго и других журналистов 7). Скоро доступ в эти кружки получил и Нестор Кукольник, благодаря написанной им, в 1834 году, драме «Рука Всевышняго отечество спасла», которая доставила поэту всеобщую известность в России, и о которой почти вся тогдашняя критика дала весьма лестные отзывы. Только г. Полевой, редактор журн. «Московский Телеграф», отозвался о драме враждебно, за что получил от цензоров серьезное внушение; поэтому-то и явилась тогда всем известная эпиграмма:

«Рука Всевышняго три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ход дала
И Полеваго утопила»....

         Для литературы тогдашнее время было вообще самое неблагоприятное, благодаря строгостям цензуры и несовсем похвальным привычкам некоторых литературных деятелей. Несмотря на все это, Нестор Васильевич умел, однако, высоко держать знамя литератора и держался на этой высоте даже среди той атмосферы, в которой подвизались Булгарины и Гречи, с их системой доносов и кляуз. Что касается цензорской строгости, то ее испытали на себе почти вей тогдашние писатели; так, напр., Нестор Васильевич, в 1841 году, получил внушение от графа Бенкендорфа за разсказ «Сержант Иванов» (из времен Петра Великаго), по поводу котораго граф Бенкендорф писал Нестору Васильевичу: «Желание ваше безпрерывно выказывать добродетель податнаго состояния и пороки высшаго класса людей не может иметь хороших последствий, а потому не благоугодно-ли вам будет на будущее время воздерживаться от печатания статей, противных духу времени и правительства, дабы тем избежать взыскания, которому вы, при меньшей, как ныне, снисходительности, подвергнуться можете, ибо Император считает вас очень полезным и талантливым писателем»... (См. журн. «Русская Старина», 1871 г., № 6, стр. 793). Неудивительно, что после этого Нестор Васильевич останавливался или на отвлеченных, грандиозных по замыслу, темах, бывших в большом ходу, под влиянием романтизма и произведений Шиллера (отсюда у него драмы: «Тасс», «Роксолана», «Джулио Мости» и т. п.); или же на темах из русской истории (отсюда у него роман «Иоанн III-й» и драмы: «Скопин-Шуйский», «Князь Холмский» и т. п.). Особенно любимой эпохой его была эпоха реформ Петра Великаго; из этой эпохи и взяты темы для самых лучших его повестей (напр. «Сильвановский или покорение Финляндии» и др.). Уже из одних этих указаний можно видеть, как многосторонен был талант Нестора Васильевича: он испробовал писать почти во всех родах словесности; поэтому о нем справедливо можно сказать устами поэта:

«Ничто не оставлено им
Под солнцем живым без привета;
На все отозвался сердцем своим,
Что просит у сердца ответа»...

         В конце 30-х годов, Нестор Васильевич уже сам издавал «Художественную Газету», а с 1845 — 48 г. — «Иллюстрацию», где и печаталось большинство его произведений, читавшихся тогда нарасхват. Кроме того, 1846 г., под его редакцией издавались «Картины русской живописи» (имеется в вил. публ. библиотеке). Все эти издания сблизили его с тогдашними художниками, артистами и музыкантами; особенно он был дружен с живописцем К. П. Брюловым и с знаменитым композитором М. И. Глинкою. В это время Нестор Васильевич, уже и сам стоял в центре своего кружка и покровительствовал молодым талантам и начинающим писателям. Несколько интересных подробностей об этой эпохе и о Несторе Васильевиче мы находим в любопытных записках Ив. Ив. Панаева, помещенных в жур. «Современник» за 1801 год и изданных потом отдельной книгой; здесь весьма ярко обрисована личность Нестора Васильевича, с его вечерами, импровизациями и широкими планами литературной деятельности. Кроме того, значение мемуаров о том же времени может иметь и недавно появившийся роман М. Ковалевскаго «Итоги жизни» (см. «Вестн. Европы», за 1883 год, №№ 2 — 3), где в типичной фигуре Несторкина нельзя не узнать Нестора Васильевича, а в композиторе Мишеле — знаменитаго его друга Глинку. Роман этот, вообще, весьма живо рисует петербургскую жизнь, конца 40-х годов.
         Вместе с литературными занятиями Нестор Васильевич успевал совмещать и занятия по службе в военном министерстве; во время крымской войны, он, как человек неподкупной честности, назначен был наблюдать за провиантом, за что и получил чин дейст. стат. совет. (в 1885 г.). Проездом из Петербурга он бывал в Вильне и навещал своего брата Павла, бывшаго, в 50-х годах, виленским цензором; в 1 802 году он был здесь на 50-ти-летнем юбилее служебной деятельности своего брата. Умер Нестор Васильевич неожиданно в Таганроге, в 1808 году, 59 лет от роду. В конце 50-х годов, и в русской жизни, и в литературе, поднялась масса новых вопросов, причем на всех поприщах явились деятели с новым направлением, т. е. наступило то время, о котором поэт сказал:

«Молодое поколенье,
Словно резвое дитя,
Старикам на удивленье
Разыгралось не шутя....
Впереди его Белинский,
И потом, руководим
Мыслью самой исполинской,
Он, Искандер, псевдоним»....

         С наступлением этого времени, имя Нестора Кукольника стало забываться, хотя его драмы держались долго на сцене, особенно популярныя пьесы: «Рука Всевышняго отечество спасла» и «Морской праздник в Севастополе»; одна из его драм («Гоф-юнкер») давалась в Вильне не далее, как 2 года тому назад, а некоторыя (напр. «Деньщик Петра Вел.») и теперь даются на столичных сценах. Что касается исторических повестей Нестора Васильевича: то, в последнее время, благодаря вновь пробудившемуся в обществе интересу к историческому чтению, оне опять начинают приобретать популярность, особенно в виде дешевых изданий г. Суворина, выпустившаго уже 3 томика разсказов Нестора Кукольника. Некоторыя произведения его еще только теперь впервые появляются в печати; напр. один из его исторических романов — «Ольгин Яр» — напечатано во «Всемирной Иллюстрации», за прошлый год, а другой — «Мориц Саксонский» — в «Огоньке», за 1882 год.
         Литературная деятельность Нестора Кукольника, равно как и деятельность других писателей 40-х годов, еще далеко не обследована так, как должно, представляя собою обширное поле для историка новейшей русской литературы. В свое время Нестор Васильевич играл в литературе видную роль, так как под его влиянием находились некоторые литературные кружки 40-х годов. Можно сказать смело, что эти кружки на своих плечах вынесли почти всю литературу 30-х и 40-х годов, имея громадное воспитательное значение на поколение следующих писателей.
         Вообще имя Нестора Кукольника в русской литературе занимает, без сомнения, такое же место, какое принадлежит современным ему романистам: Загоскину (автору всем известнаго романа «Юрий Милославский») и Лажечникову (автору «Ледянаго Дома»). Выше уже было нами указано на значение романа «Две сестры» для нашего края.
         Такова, в общих чертах, жизнь и деятельность Нестора Кукольника, занимавшаго видное место в обще-русской литературе. Деятельность его брата, Павла Васильевича, не отличается такою известностью; зато она имеет весьма важное значение для нашего края, а посему мы и постараемся разсмотреть ее более подробно, чем деятельность Нестора Васильевича. Судьба забросила Павла Васильевича в Вильну, в которой он провел 60 лет (т. е. 2/3 своей долголетней жизни), будучи близким свидетелем и участником многих событий, происшедших в Западном Крае — в последнее 50-ти-летие; поэтому жизнь его и представляет для нас глубокий интерес. В следующих главах мы постараемся указать на главнейшие моменты в жизни Павла Васильевича и коснемся тех событий, среди которых Павла Васильевича мы заимствуем из его служебнаго аттестата.

Глава III-я.

«Способность стоять за свое, но понимать и
чуже, а избирать сознательно лучшее: вот основныя
приметы развитаго наблюдателя и деятеля»...
(Из вступительной лекции проф. А. Будиловича, читанной в варш. унив. в 1881 году).

         В предыдущей главе мы уже упомянули о том, что Павел Васильевич Кукольник родился в 1795 году, в г. Замостье, где его отец был профессором местной академии. В это время, на основании последняго акта о разделах Польши, город Замостье отошел к Австрии — вместе со всею Холмскою областью, принадлежавшею прежде Польше. 1795 год, как известно, был роковым годом для польскаго королевства: в этом году, с согласия трех могущественных держав — России, Пруссии и Австрии, последовал окончательный раздел бывших польских областей, и Польша исчезла как самостоятельное государство. Таким образом, сбылись роковыя слова храбраго Костюшки: „finis Polonae!“, сказанныя за год до этого раздела (в 1794 г.). После такого роковаго урока, — для Польши наступила пора самаго тяжелаго разочарования в своих силах, причем для поляков стало ясным, насколько сильна своим органическим единством великая северная держава. Поляки смирились и стали выжидать новых, более благоприятных исторических обстоятельств, сознавая всю невозможность открытаго возстания против трех могущественных государств. Но на сколько было велико отчаяние поляков, потерявших политическую самостоятельность, на столько увеличилась бодрость тех миллионов бывших подданных Речи-Посполитой, которые, как диссиденты, столько веков испытывали на себе весь гнет польскаго владычества: сердца этих несчастных забились радостно — при первом известии об исходе русско-польскаго конфликта; они быстро рванулись к единению с восточной Русью, — и с этого момента можно было уже предрешить весь дальнейший исход вековаго униятскаго вопроса. Вот при каких исторических обстоятельствах стали развиваться первые проблески сознания в маленьком сыне профессора-унията, Кукольника! Под неотразимым впечатлением совершившихся тогда событий и общаго тогдашняго настроения, — стали складываться первыя его детския симпатии, и эти симпатии сразу наклонились в сторону могучей России; здравый инстинкт ребенка подсказывал ему, откуда можно было ждать униятам спасения от вековой неправды. Эти детския симпатии еще более в нем укрепились, когда семья профессора Кукольника, призваннаго служить интересам России, прибыла в русскую столицу — в 1804 году.
         Очутившись в Петербурге, 10-ти-летний Павел Кукольник не мог не чувствовать еще в большей степени близости и, так сказать, родственности к себе всего русскаго; здесь, первым его делом было — изучение русскаго языка, так как знание одного польскаго, с каким он приехал, было далеко недостаточно для новаго жителя русской столицы. Для изучения русскаго языка — родители посылали юнаго Павла, в течении года, в благовещенскую приходскую школу (на Васильевский остров). А так как школьное ученье Павла Васильевича началось еще в Замостье, где он посещал приготовительные классы: то, поэтому, в Петербурге ему не потребовалось много времени для подготовки к экзаменам в объеме средних учебных заведений; блестящия способности и замечательная память, которою он отличался всю жизнь, а также опытное руководительство отца помогли ему очень скоро приобресть все необходимыя знания — для того, чтобы выдержать экзамен. Действительно, спустя 4 года, после приезда в Петербург, Павел Васильевич успешно выдержал при гимназии государственный экзамен (из 13-ти предметов), установленный в то время Сперанским для всех, желавших иметь права на чины. Вслед затем, 15-ти-летний Павел Кукольник вступил на поприще государственной службы, в которой он прошел много ступеней и которой не покидал почти до конца своей жизни, — в течении 70 лет!
         О времени поступления на службу, в формуляре покойнаго читаем: «первоначально вступил в службу римско-католической коллегии в 1-й департамент, 1810-го года, мая 27-го дня (с жалованьем 7 руб. 16 3 / 4 коп. в месяц): произведен в канцеляристы 1-го сентября».... Выбор этого учреждения для первоначальной службы сделан был, конечно, не без тенденции и обусловливался, без сомнения, желанием родителей, особенно матери-католички, чтобы сын вращался в сфере более для них близкой и родственной; а такой сферой и могла быть, по составу служащих лиц, римско-католическая коллегия, где находился и департамент униатских дел, подчиненных тогда общему управлению коллегии.
         Не смотря, однако, на такия тенденции родителей, служба в римско-католической коллегии, где заседавшие отцы-прелаты далеко небезпристрастно относились к делам униатским, далеко была не по сердцу юному канцеляристу, охваченному веянием столичной русской жизни, бившей живым ключем в ту благодатную эпоху, когда начались широкая реформы Императора Александра I-го и его первых ближайших друзей. Только-что открытыя тогда, по проекту Сперанскаго, министерства — охотно принимали в свои департаменты способных молодых людей, получивших надлежащия права на службу. Этим обстоятельством и не замедлил воспользоваться Павел Васильевич, — перейдя из коллегии в департамент государственных имуществ (13-го апреля 1812 года); но и там он служил не более 2-х лет и перешел в почтовый департамента, где был младшим помощником контролера — в течении 3-х лет — и получил 2-й чин.
         Во всех этих учреждениях недюжинныя способности молодаго человека обращали на себя внимание; но Павел Васильевич не застыл в обычных рамках чиновничьей жизни. Он не довольствовался тем запасом знаний, которыя приобрел до поступления на службу и продолжал усердно работать над своим самообразованием: эта работа шла настолько успешно, что в течении первых же лет своей служебной карьеры. Павел Васильевич успел приготовиться к экзамену на степень доктора и написал на латинском языке диссертацию («О влиянии римскаго права на всероссийское»), которую и защитил публично, 15-го октября 1815 года, в полоцком иезуитском коллегиуме (академии) — ближайшем к Петербургу пункте, в котором выдавались ученыя степени.
         Считаю не лишним здесь упомянуть об одном факте, о котором нередко Павел Васильевич вспоминал впоследствии, факте, характеризующем его личные взгляды и убеждения, сложившияся уже в тот ранний период его жизни. Во время докторскаго диспута в Полоцке, Павлу Васильевичу, как униату, пришлось, по обычаям того времени, торжественно произнесть некоторыя молитвы и символ веры римскаго исповедания („Credo“). Павел Васильевич прочитал молитвы и символ веры пославянски и дерзнул открыто заявить несогласие с римскими догматами. «Вот против меня тогда буря гнева разразилась!» разсказывал об этом Павел Васильевич.... «Присутствующая ученая корпорация накинулась на меня, грозя подвергнуть анафеме и не дать искомой ученой степени: так что, только не желая огорчать родителей, я сделал уступку и прочел то, что требовалось».... Впрочем, после этого случая. Павел Васильевич не долго оставался номинальным униатом, и тотчас же, после смерти отца, пробывшаго всего 3 месяца директором нежинскаго лицея, присоединился к православию (в 1821 г.), оставаясь до конца жизни истинным сыном православной церкви.
         Служебная карьера 20-ти-летняго доктора юриспруденции быстро пошла вперед. Но утверждении в VIII классе, он назначен был переводчиком при министерстве государственных имуществ, а затем перевелся в департамент министерства юстиции, где получил чин надворнаго советника и пробыл до 1824 года. Все эти странствования по департаментам и служебныя занятия не помешали Павлу Васильевичу заниматься наукой и литературой, причем любимым его предметом была история. Сознавая большой недостаток в учебных руководствах на русском языке — по всеобщей истории, он принялся за перевод обширной «Всеобщей истории» Сегюра и, доведя его до конца, издал в С. - Петербурге, в 1820 году, в 5-ти больших томах, чем, конечно, не мало принес пользы русской читающей публике.
         Сама общественная жизнь того времени складывалась в чрезвычайно благоприятном направлении — по отношению к литературным начинаниям. Необыкновенное литературное и общественное оживление первой половины царствования Императора Александра I, а также замечательный подъем патриотизма в 1812 году, без сомнения, имели весьма важное влияние на восприимчиваго и впечатлительнаго молодого ученаго. Эта эпоха, после мрачной реакции предыдущаго царствования, как известно, была действительно замечательной эпохой, — когда общественныя силы сразу рванулись вперед и когда явилось множество новых вопросов, в разрешении которых стремились принять участие все лучшия силы общества. С целью выработки лучших начал деятельности, а также для проведения выработанных идей в жизнь, тогдашняя интеллигенция считала необходимым группироваться по разным кружкам и обществам; поэтому-то эпоху 20-х годов можно считать классическим временем разных обществ, преследовавших всевозможныя цели, начиная с литературно-просветительных, и кончая туманно-массонскими. Из литературных кружков того времени особенно известен «Арзамас», в котором сходились Карамзин, Жуковский и Пушкин, ратовавшие тогда против приверженцев стараго слога. Литературное оживление, конца 20-х годов, историк Богданович характеризует следующими словами: «Не смотря на реакционный гнет тогдашней цензуры и главнаго управления училищ, под (ферулою преемника Голицына-Шишкова (с 1824 г.), котораго не напрасно Карамзин называл: «министром затмения», последний период царствования Императора Александра I-го может считаться золотым веком литературы в России, ибо тогда процветали — Дмитриев, Жуковский, Крылов и Батюшков, а гениальныя творения Пушкина приводили общество в восторг». Тогда-же в С. - Петербурге было уже несколько журналов, напр. «Отечественныя Записки», «Северный Архив» и др., а в Москве: «Вестн. Европы» и «Русский Вестник» 8).
         Тогдашняя молодежь, между прочим, занималась и педагогическими вопросами, заботясь о просвещении масс и заводя так называемыя ланкастерския школы. Такое течение общественной жизни, без сомнения, не мало способствовало развитию в Павле Васильевиче тех сил и способностей, которыми щедро наделила его природа; под влиянием этих же веяний, без сомнения. Павел Васильевичу помимо своих служебных занятий, стал посвящать несколько времени и педагогической деятельности. давая уроки, как у некоторых частных лиц, охотно приглашавших его для преподавания истории и политических наук, так и в петербургском «Воспитательном Доме», где избранных питомцев подготовляли в высшия учебныя заведения. Молодой доктор юриспруденции и на этом поприще, успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны.
         Педагогическая деятельность Павла Васильевича, равно как и первая его литературная работа (перевод соч. Сегюра) обратили на себя внимание главных деятелей министерства народнаго просвещения, особенно бывшаго министра А. Н. Голицына и его сотрудника Новосильцова, посланнаго, в 1823-м году, производить разследование о тайных политических обществах в г. Вильне, подготовивших в виленском университете и гимназиях много безпорядков и шумных политических демонстраций. Разследование это, как известно, повлекло за собой общее закрытие в Вильне всех тайных обществ, равно как и несколько крупных перемен в личном составе служащих в виленском учебном округе, где более всего имела успех пропаганда тайных обществ. Куратором (попечителем) округа, вместо князя Адама Чарторыйскаго, был назначен сам действ. тайн. совет. Новосильцов. Тогдашнее светило исторической науки, профессор Лелевель, был удален из университета; тогда же были арестованы: ректор университета Твердовский за потворство; затем Фома Зан, главный руководитель молодежи, и его друг гениальный польский поэт Мицкевич; последняго продержали целый год в тюрьме, а в 1824 году отправили в Петербурга. Тогда же был выслан в Казань проф. Осип Ковалевский, известный впоследствии ориенталист 9).
         Вообще, в то время было арестовано в г. Вильне много лиц, особенно из числа студентов и гимназистов. «Вслед затем, говорит Богданович, Император Александр утвердил меры, принятия Новосильцевым в виленском университете, по учебной части и училищному надзору, и велел распространить их на прочие округи. По учебной части исключены из числа предметов, преподаваемых в гимназиях, право естественное и науки политическая, а, в замен того, умножено число уроков латинскаго, греческаго и русскаго языков; уменьшено число уроков риторики и поэзии: по части же училищнаго надзора, вместо 2-х педелей, назначено 5 и усилен самый надзор за студентами». (См. Богд. т. 6-й, стр. 183 и 222).
         Когда в Министерстве народнаго просвещения был поднят вопрос о том, кем заместить в виленском университете кафедру всеобщей истории, после удаления Лелевеля: то выбор пал сразу на Павла Васильевича Кукольника, как человека многосторонне образованнаго и обладающего блестящими преподавательскими способностями; 19-го декабря 1824 года, Павел Васильевич был назначен ординарным профессором всеобщей истории и статистики.
         В начале марта 1825 г. (т. е., в последний год царствования Александра I-го), Павел Васильевич, простившись со столицей, в которой он провел 20-ть лет и был свидетелем всего интеллектуальнаго течения русской жизни во время своеобразной александровской эпохи, прибыл к новому месту служения в г. Вильну. Таким образом, судьба опять возвратила Павла Васильевича в пределы Западно-Русскаго края в места, близкия к тем, где он родился и провел свое детство; для него здесь открылось широкое поприще деятельности и он энергично принялся за работу.
         Избрание Павла Кукольника в профессоры виленскаго университета, как нельзя более, было удачно. Помимо его способностей и солидной подготовки, важно было и то, что Северо-Западный край был почти родным для него, как уроженца Холмской Руси; кроме того, еще до назначения Павла Васильевича в Вильну, близь этого города дано было еще отцу имение, о чем мы уже упомянули выше. Родственные узы Павла Васильевича с нашим Краем еще более были закреплены, благодаря его женитьбе, в первый же год по приезде в Вильну, на г-же Пузыревской, дочери помещика из самаго центра литовской Жмуди (из города Россиен, Ковенской губ.).
         Итак, Западная Россия для Павла Васильевича сделалась почти родным краем: он ее полюбил и остался здесь на всю жизнь. Едва-ли кто нибудь другой, на его месте, мог принесть столько пользы и мог бы действовать так успешно, перейдя на службу в этот край, как Павел Васильевич, владевший польским языком и знакомый с той сферой, в которой надобно было ему действовать, сферой, в общих чертах, сходной с прежней Замойской, в которой он провел свое детство. Все эти обстоятельства, в значительной степени, обусловливали успех в деятельности молодаго представителя русской науки, которому пришлось начать профессуру в то время, когда общественное настроение, и в России вообще, и в Северо-Западных губерниях в частности, приняло новый оборот.
         Русское общество, в конце 20-х годов, переживало, как известно, далеко невеселое время, во многих отношениях не похожее на первые годы царствования Александра I-го. Мрачная реакция все более заволакивала горизонт политической и общественной жизни, заметая следы тех широких либеральных начинаний, которыя предприняты были в первую половину текущаго царствования. Сам Император Александр, особенно после страшнаго наводнения, бывшаго в Петербурге 7-го ноября 1824 года, все более и более погружался в мистицизм и даже стал тяготиться властию, доверившись во всем Аракчееву. В обществе росло недовольство, причем недовольные группировались в тайные политические кружки. Внезапная смерть Императора Александра I-го, а также печальныя события 14-го декабря (1825 г.) служили финалом того общественнаго брожения, которое происходило в петербургском обществе александровской эпохи 10).
         Общественное настроение в Северо-Западных губерниях в конце 20-х годов, также было далеко не утешительное. Хотя местная интеллигенция, повидимому, увлекалась обычными развлечениями, которыя в то время доставлял город Вильна, служивший тогда действительным центром просвещения и привлекавший многочисленных вояжиров: хотя танцевальные вечера, балы и спектакли шли почти безпрерывно, положим и не с таким блеском, как во времена виленскаго губернатора Кутузова, когда душой всех подобных увеселений был известный профессор Франк; но, более или менее, внимательный наблюдатель не мог не заметить того, что под этой веселой оболочкой происходит что-то неладное. И в самом деле, общественное настроенье здесь во многом изменилось, сравнительно с периодом предыдущими когда между русскими и поляками держались довольно сносныя отношения, особенно в среде людей мыслящих. После возстановления Царства Польскаго и дарования конституции 1815 года, поляки были в восторге и относились с большою симпатиею к Императору Александру, как воскресителю Польши: но это продолжалось недолго, и тайныя общества опять стали действовать; репрессалии же Новосильцова снова усилили враждебное отношение поляков ко всему русскому. И хотя Мицкевич, в порывах дружбы к Пушкину, и твердил о единстве славян, предсказывал о тех временах, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся», и уподобляя России и Польшу «двум скалам альпийским из одного и того же гранита, которыя клонят, одна к другой, свои заоблачныя вершины, разделенныя внизу струею воды»... 11): тем не менее — эта разделяющая струя становилась все шире и шире и все более увеличивала лежащую внизу пропасть.
         Тайныя общества и массонския ложи, закрытыя строгим оффициальным указом (1822 г.), продолжали действовать в Литовской Руси еще с большей энергией, при самой строгой конспирации. Пресловутая воспитательная система Чарторыйскаго, действовавшая в крае с 1803 года, успела совершенно ополячить местную интеллигенцию и подготовить, в духе враждебном России, целое молодое поколенье, готовое по первому зову, возстать против русской власти. Эмигранты, конечно, подогревали такое настроение в своих земляках и побуждали к возстанию.
         Для того, чтобы иметь хотя некоторое понятие о том, каково было общество в нашем крае в то время, когда Павел Васильевич Кукольник туда прибыл, мы приведем следующия любопытныя данныя, относительно общественнаго настроения жителей Польши и Западной России до 1823 года, которыя историк Богданович заимствует из показаний современника, хранящихся в «Деле о массонских ложах и тайных обществах, существовавших в западных губерниях России и в Царстве Польском». 12) Вот что говорит этот современник: «не только в царстве польском, но и в Литве, поляки составили тайное общество „славянских иллюминатов“ с целью возстановления Польши от моря до моря... В Вильне были весьма многочисленныя массонския ложи, целью которых было возстановление старой Польши. Средоточием этих лож служит университет, где все предметы преподаются на польском языке, и куда имеют доступ одни лишь поляки... Наши офицеры генеральнаго штаба, командированные на съемку в Вильну, не могли придти в себя от удивленья, не слыша в полках литовскаго корпуса ни одного русскаго слова, и встречая на каждом шагу очевидные знаки недоброжелательства и грубости тамошних помещиков»... 13). Таковы были результаты пресловутой системы Чарторыйскаго! Дело дошло до того, что русским нельзя было учиться в русских гимназиях за незнанием польскаго языка!
         Вследствие такого положения дел, легко возникли безпорядки в учебных заведениях виленскаго учебнаго округа, служившие прецедентом общаго брожения, разразившагося впоследствии возстанием 1831 года, повлекшим за собой разрыв в жизни двух славянских народов — разрыв, продолжающийся и до сих пор. Вот в какое, стало быть, смутное время Павлу Васильевичу Кукольнику пришлось профессорствовать в виленском университете! Нужно было иметь много такта представителю русской науки, чтобы успешно действовать среди элементов далеко не дружелюбных ко всему русскому; и Павел Васильевич умел сразу поставить себя в новой обстановке: необыкновенный такт его, вместе с мягкостью характера, во многом выручали и помогали с честью пройти профессорскую деятельность при самых затруднительных обстоятельствах. Будь на его месте человек более резкий, более нетерпеливый и человек с меньшим тактом: — сильная интрига тесно сплоченной польской группы скоро сумела бы спровадить строптиваго члена профессорской корпорации, дерзнувшаго поднять голос против status quo. Павел Васильевич, конечно, хорошо видел всю ненормальность того положения, в котором находилось русское дело в здешнем крае; но, вместе с тем, понимал, что для борьбы с этим порядком вещей ничего не значат силы одного человека, что необходимо выждать для этого более удобное время, тем более, что и в русском обществе того времени почти сплошь господствовало то убеждение, что Западной Руси суждено быть польской провинцией, а не русской областью. Правда, по этому вопросу попадались изредка и совершенно противоположныя мнения отдельных деятелей и иногда раздавались голоса против преобладания здесь польскаго элемента. Так, еще в 1819 году, историк Карамзин представил Государю Императору известную записку, в которой протестовал против административнаго соединения Литовской Руси с Польшей 14). Затем, в 1826 году, бывший питомец виленскаго университета и здешний уроженец профессор петербургскаго университета, О. И. Сенковский, будучи послан на ревизию виленскаго учебнаго округа, с горечью отзывался о положении дел в крае 15). Были и в среде профессоров виленскаго университета люди, понимавшие то же самое, напр., известные ученые унияты Бобровский и Онацевич (см. соч. Кояловича «Митрополит Иосиф», 1869 г.). Но и такия личности сохраняли тогда выжидательное положение, надеясь на лучшия времена, и такия времена, как увидим дальше, действительно наступили, хотя и не так скоро, как это было бы желательно.
         В своей деятельности, Павел Васильевич старался стоять на почве чисто научных и литературных интересов и относился совершенно объективно к тогдашней политической горячки. Широта взглядов и отсутствие нетерпимости к ближним чрезвычайно способствовали успешной деятельности Павла Васильевича, явившагося достойным пионером русской науки в ополяченном крае. Университетские слушатели его относились с большой симпатией и уважением к гуманному профессору, не смотря даже на то, что он читал лекции на русском языке, чего раньше не бывало в виленском университете. Для того, чтобы более подвинуть изучение русскаго языка среди своих питомцев, Павел Васильевич выписывал на свой счет русския книги, по части Истории и Статистики, и раздавал их безплатно своим слушателям. Вообще Павел Васильевич Кукольник считался самым деятельным членом университетской корпорации, неся тяготы не только учебной, но и административной части.
         В первый же год профессуры, он был назначен секретарем университетскаго совета и членом 2-х временных комитетов. Между прочим, ему поручено было описать медали и древния монеты, находившияся при университете; за успешное выполнение этого поручения, ему дана Высочайшая денежная награда. Затем, в 1829 году, он был назначен Цензором виленскаго цензурнаго комитета, а в 1831 году Заведующим университетской библиотекой и нумизматическим кабинетом.
         Не смотря на такия разнообразныя занятия, Павел Васильевич находил время и для чисто литературной деятельности. Из числа литературных произведений, относящихся собственно к этой эпохе, нам известно, между прочим, его разсуждение «О причинах падения древней Греции», прочитанное им в виленском университете, во время одного публичнаго заседания, а также большое стихотворение, на русском языке, написанное им по случаю 250-ти-летняго юбилея со времени основания виленскаго университета, и 25-ти-летняго со времени его возобновления; стихотворение это было прочитано автором во время пышнаго юбилейнаго торжества, происходившаго в Вильне 25-го июня 1828 года. Много мог бы и еще поработать Павел Васильевич для виленскаго университета; но, к несчастью, печальныя события начала 30-х годов погубили этот старинный разсадник науки в пределах Литовской Руси.
         Мы уже говорили выше о том, как постепенно стала усиливаться вражда поляков к русскому правительству, в конце 20-х годов. Воспитательная система Чарторыйскаго сделала свое дело и успела подготовить молодое поколение, враждебно настроенное к существующему порядку. Тайныя общества и костельныя братства поддерживали всеми силами такое настроение в местном обществе, а якобы «романтическая» поэзия и эмиграционная литература еще более подогревали мечты поляков о возстановлении Польши в пределах 1772 года 16). Благодаря всем этим влияниям, вспыхнуло возстание 1831 года, охватившее, очень быстро, не только Царство Польское, но и Литву с Белоруссией. В самый разгар возстания занятия в университете прекратились и Павел Васильевич, на некоторое время, уехал из Вильны в Слонимский уезд (Гродненской губ.), куда пригласил его в свое имение Новосильцов.
         При помощи энергичных мер, Император Николай I-й скоро усмирил возстание, причем Польша, воскрешенная Александром I-м, была лишена самостоятельности, а в Западных губерниях предпринят был целый ряд мер к ослаблению полонизма. Состав местной администрации был значительно обновлен: так, напр., в 1831 году, в г. Гродну был назначен губернатором стат. Сов. Мих. Ник. Муравьев, известный вноследствии усмиритель возстания 1863 г., и во всем Крае вообще водворен был самый строгий милитаризм. Множество лиц, участвовавших в возстании, было выслано из края; многие же бежали за границу. 31-го мая, 1832 года виленский Университет решено было закрыть навсегда, при чем Павел Васильевич был назначен членом временнаго комитета, на долю котораго выпала печальная необходимость закрытия самаго старшаго, в пределах России, учебнаго заведения, просуществовавшаго 254 года. 17) Вследствие закрытия университета, многие из бывших его студентов отправились в другие города продолжать прерванное образование; так, напр., известный впоследствии писатель Крашевский, поступивший в виленский университет в 1831 году и, следовательно, некоторое время бывший учеником Павла Васильевича Кукольника, докончил свое образование в другом университете. Вместо виленскаго университета был открыт в Киеве университет Св. Владимира (в 1834 г.).
         Так закончил свое существование виленский Университет, давший полякам таких вещих певцов, как Мицкевич, Одынец и др., а русским таких мощных борцов за русское дело, как незабвенные Литовские иерархи — Иосиф Семашко и Антоний Зубко!
         История виленскаго Университета в русской литературе разработана далеко не полно, хотя некоторые авторы уже пытались кое-что сделать в этом отношении. Русская историческая наука в этой области ждет своих безпристрастных деятелей, которые могли бы дать замечательную картину истории края, изобразив судьбы виленскаго Университета и его роль в Западной Руси. Но возвратимся к прерванному разсказу о течении событий в крае и о дальнейшей служебной деятельности Павла Васильевича Кукольника, после событий 1831 г.
         В виду постоянной необходимости иметь своих специалистов в разных родах государственной службы, особенно медиков и лиц с богословским образованием, Министерство внутренних дел решило, в 1833 году, открыть в Вильне, вместо быв. медицинскаго факультета, — Императорскую медико-хирургическую Академию с ветеринарной при ней клиникой (помещавшихся в здании Пречистенскаго Собора), а вместо Главной университетской Семинарии, римско-католическую Духовную Академию (в здании нынешняго Андреевскаго духовнаго училища).
         В обоих этих учебных заведениях, просуществовавших в Вильне до 1842 года, Павел Васильевич Кукольник с прежним успехом продолжал свою профессорскую деятельность. В медико-хирург. Акад. он был назначен библиотекарем и профессором русскаго языка (для малосведущих студентов и ветеринаров), а в духовной Академии он преподавал всеобщую и русскую историю. В день открытия духовной академии, 11-го февраля 1834 года, Павел Васильевич, в торжественном заседании, читал свое разсуждение: «О влиянии небеснаго промысла на судьбы народов и царств.» Преподавание же русскаго языка в медико-хирург. Академии шло настолько успешно, что Павел Васильевич в 1835 году всемилостивейше награжден был бриллиантовым перстнем «за содействие быстрым успехам в изучении русскаго языка воспитанниками мед.-хир. академии», как сказано в его формуляре.
         Общенаучные и литературные интересы сблизили Павла Васильевича, в это время, с некоторыми выдающимися виленскими деятелями; особенно он был дружен с ректором медико-хирургической академии, известным доктором Пеликаном, а также с профес. Гриневичем, с покойным доктором Адамовичем (долго стоявшим во главе Вилен. Медиц. Общества). Не смотря на короткий период своего существования, обе Академии подготовили много полезных деятелей; так, напр. отсюда вышли: известный в нашем крае хирург-оператор Ляхович (умерший в 1880 году) и его товарищи и друзья, известные в Вильне врачи: Козловский и Тициус, — оба живые свидетели событий 30-х годов. Об этой эпохе мы находим следующей отзыв г-на Коротыньскаго, поместившаго статью о докторе Ляховиче в одном из польских журналов. «Почти все высшия в Вильне и в других местностях края старыя учебныя заведения, говорит он, имели свою особенную нравственную физиономию и пользовались в крае большим влиянием... Таковы были обе академии, учрежденныя в Вильне из остатков закрытаго университета. Общие предметы в обеих академиях читали одни и теже профессора: так, напр., Леон Боровский читал для всех студентов «Истории польской литературы». В медико-хирург. академии особенно сияли: профессор Адам Белькевич (издававший журнал „Collectanei“), и знаменитый ученый, брат бывшего ректора виленскаго университета, Андрей Снядецкий (умерший в 1837 г.). Его „Historja jestestw organicznych“ на много лет опередила Дарвина, совершившаго переворот в научном мире. Все эти лекции сильно влияли на общее развитие учащихся, и отсюда вышло очень много разных просвещенных деятелей, из которых многие уже умерли... Вообще, гов. г. Коротыньский, духовная и медиц. академии в Вильне продолжали деятельность знаменитаго виленскаго университета...» (См. жур. „Kłosy“ за 1881 год, № 833-й).
         Не смотря, однако, на всю ту пользу, которую доставляли краю оба эти учебныя заведения, на основании высших правительственных соображений, решено было виленскую медико-хир. академию совсем упразднить — в конце 1841 года, а духовную — перевести, в 1842 г., в С. – Петербург, где она находится и по ныне, так как, при местном составе и известном настроении общества, эти высшия учебныя заведения легко могли послужить почвой для политической пропаганды. При том, в это время здесь началось движение в среде униятов, стремившихся к соединению с православными, которое и совершилось в Полоцке торжественным соборным актом 25 марта 1839 года. В виду того противодействуя, которое легко могли оказать этому движение главные центры польско-католическаго просвещения, правительство приняло под свое покровительство интересы угнетенных униятов, и тем сразу приобрело себе, в массе народа, прочную опору в край и сильно подорвало здесь польское влияние.
         Еще до закрытая виленских академий, Павел Васильевич, в 1841 году, отказался от должности цензора местнаго цензурнаго комитета, которую он исполнял с 1829 года. Затем, с переводом римско-католич. духовной академии в С. - Петербурга, прекратилась и профессорская деятельность его. 15-го октября 1842 года, статский советник и кавалер, П. В. Кукольник, вышел в отставку, будучи удостоен Министром внутренних дел пожизненнаго пенсиона (857 р. 14 к. с.), за выслугу узаконенных лет в звании ординарнаго профессора.
         Но не долго Павел Васильевич отдыхал от своих прежних профессорских трудов; будучи в полном цвете сил и здоровья, исполненный энергии и стремления трудиться на пользу любимаго края, он не хотел оставаться без живаго дела и с удовольствием принял, в 1844 году, предложенное ему Министром внутренних дел, место Члена правления виленской римско-католической епархиальной семинарии и вместе преподавателя в ней отечественной истории. Кроме того, с 1849 года, как знаток истории и статистики, он исправлял должность чиновника но исторической и статистической части края при виленском генерал - губернаторе (Мирковиче). Обе эти должности он проходил до 1851 года, когда, но высочайшему приказу, его вторично назначили цензором виленскаго цензурнаго комитета. В 1803 году, с переходом цензурных учреждений из министерства народнаго просвещения — в министерство внутренних дел, Павел Васильевич был назначен председателем виленскаго цензурного комитета, находясь в этой должности вплоть до упразднения сего комитета 1-го сентября 1865 года. Вместе с тем, в течении 1864 года, он исполнял должность Председателя в «коммисии для разбора древних актов». Вообще, Павел Васильевич, не смотря на свои преклонные годы и обычные старческие недуги, и в последнее время не оставался без посильнаго труда на общую пользу. Так, он до конца своей жизни состоял постоянным Членом виленскаго губернскаго статистическаго комитета, а также безвозмездно преподавал всеобщую историю в женском училище (при Мариинском монастыре), не смотря даже на то, что в последние годы он лишился зрения и без проводника не мог отлучаться из дому. Что касается вообще последняго периода деятельности Павла Васильевича, то она настолько свежа, что ее, без сомнения, хорошо помнят все те лица, которые имели с ним хотя какое-нибудь соприкосновение. Без сомнения, могут хорошо помнить своего учителя и многие из бывших питомцев виленской римско-католической семинарии, конца 40-х годов, патеры-ветераны, ныне благополучно управляющие католическими приходами в виленской и других епархиях.
         Во время вторичной цензорской деятельности. Павел Васильевич удостоен был следующих Высочайших наград: вместо прежняго пенсиона (от мин. внутр. дел) — в 1855 году ему назначено было от мин. народн. просв. 1000 руб. пенсии, которая, в 1863 году, за выслугу 30 лет по мин. нар. просв., увеличена была прибавкой в 200 руб.; в 1865 году, с прекращением его цензорской деятельности, кроме 1000 руб. награды, ему прибавлено было к пенсии еще 500 руб., так что весь его пенсион с 1866 года состоял из 1766 руб. сер. За это же время Павел Васильевич получил чин Дейст. Стат. Сов. и ордена: св. Стан. 2 ст. и св. Влад. 3 ст.
         19-го июня 1862 года, Павел Васильевич отпраздновал 50-ти-летний юбилей государственной службы, а в 1863 г., летом, ездил за границу, чтобы отдохнуть от ужасных треволнений, происходивших в западном крае, во время печальных событий последняго польскаго возстания.
         Такова была продолжительная деятельность Павла Васильевича на поприще государственной службы. Даже при одном беглом взгляде на перечисленные выше факты его curriculi vitae, приходится невольно отнестись с полным уважением к его выносливости, энергии и трудам на пользу русскаго дела в нашем крае. Его 70-ти-летнее общественное служение, из коего 30 лет с лишним выпало на долю Мин. народн. просв. и еще более — на долю Мин. внутр. дел и других ведомств, даже помимо его литературных заслуг, дают, кажется, полное основание для выражения признательности к покойному, как со стороны местнаго общества, так и от представителей указанных ведомств; поэтому-то, тем печальнее было чувствовать отсутствие всяких депутаций при погребении Павла Васильевича, на что нами и было указано в начале нашей статьи. Но одним указанием на служебную деятельность, далеко не исчерпывается жизнь Павла Васильевича Кукольника, так как и литературные его труды, доставили ему довольно видное место в ряду деятелей здешняго края. В следующей главе, мы и постараемся дать, хотя краткий, отчет о его литературной деятельности.

Продолжение: глава IV-я

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Почти то же самое у нас недавно повторилось при погребении другаго писателя, С. Т. Славутинскаго; при его отпевании и погребении присутствовало только несколько человек из его родных; меж-тем он был далеко не безъизвестен как в русской литературе, так и в среде местнаго виленскаго общества, — в качестве деятеля 60-х годов и даже изследователя местной старины. См. его статью «О литовских преданиях и сказках», в «Вилен. Вест.», за 1868 г. № 20 и др. Примеч. автора.   К тексту

2) См. газ. «Свет», за 21 Сентября 1884 г.   К тексту

3) Как на исключение можно указать на некролог П. В. Кукольника, помещенный в «Вилен. Календарь» (1885 г.), вышедшем в свет после того, как мы написали большую часть настоящей статьи. В этом же календаре помещен некролог и С. Т. Славутинскаго. Примеч. автора.   К тексту

4) Фактическия данныя о Несторе Васильевиче мы заимствуем из сборника Гербеля «Русские поэты» и из некоторых других источников. Автор.   К тексту

5) См. Богдановича «Ист. царств. Импер. Александра I-го», т. VI, стр. 465.   К тексту

6) Более подробныя сведения о пребывании Кукольника и Гоголя в Нежине можно найти в статье «Гоголь и Кукольник», в журн. «Русский Архив», за 1877 г., а также в книгах: «Опыт биографии Гоголя и его 40 писем», С. - Пб 1864 года, (имеется в вил. публ. библиот.) и в книж. «О Нежинском лицее» — Гербеля. Автор.   К тексту

7) См. об этом ст. «О Пушкине», в «Русской Старине», за 1880 год, № 5.   К тексту

8) См. Богдановича «Ист. царств. Алекс. I-го, том VI, стр. 231 — 234.   К тексту

9) Фома Зан был сослан в Оренбург, где ему пришлось быть, в начале 30-х, годов, воспитателем покойнаго русскаго писателя М. В. Авдеева; впоследствии Зан был возвращен в Вильну, впал в глубокий мистицизм и умер в 1855 году. О. М. Ковалевский обогатил европейскую науку своими изследованиями Монголии. В последние годы своей жизни он был профессором в варшавском университете и сообщал много сведений о Китае. Скончался он в 1878 году, неожиданно, окруженный своими слушателями. Автор.   К тексту

10) Характер этого брожения, равно как и период реакции и мистицизма в России разработаны во многих статьях профессора Пыпина, помещенных в «Вестн. Евр.» за 1869 — 71 гг. Автор.   К тексту

11) См. об этом статью Глинскаго, в «Живописн. Обозр.» за 1879 г. № 47-й.   К тексту

12) Дело это находится в архиве канцелярии военнаго министерства. Много сведений о том же можно найти в соч. профессора Сухомлинова «Материалы для истории образования в России, в царствование Императора Александра I-го», в «жур. Мин. Народн. Просвещен.» за 1862 — 63 и др. годы. Автор.   К тексту

13) См. Богданович «Истор. царств. Александра I-го», т. 6, стр. 180.   К тексту

14) См. Богдановича, «Истор. царств. Александра I-го», т. 5-й, где находится эта «Записка о Западней России».   К тексту

15) См. об этом в «Собр. соч.» Сенковскаго, т. I-й, где в ст. Савельева изложена биография Сенковскаго. С 1831 г., как известно, Сенковский, под именем «барона Бромбеуса», стал издавать первый популярный в России журнал «Библиотека для чтения». Автор.   К тексту

16) Деятельность тайных польских обществ, а также все главнейшие обстоятельства, предшествовавшия возстанию 31-го года, весьма ярко обрисованы Павлом Васильевичем Кукольником в его «Историч. заметках о Северо-Западной России», помещенных в «Ветн. Западной России», за 1867 г., а потом изданных отдельно (см. период 2-й, от начала 1813 до 1831 года). Автор.   К тексту

17) Виленский университет основан был иезуитами в 1578 г. — под именем академии, переименованной в университет в 1803 году. В настоящее время в зданиях бывшаго Виленскаго университета помещаются: 1-я мужская гимназия, а также публичная библиотека с музеем. Минералогическая коллекция музея сохранилась от времен университетских. Кроме того, от времен университетских ведет свое начало «Вилен. Медицинское Общество», основанное известным профессором Франком, в 1805 году. Тогда же профессор Юндзилл основал в Вильне Ботанический сад, впоследствии, совсем запушенный и служащий теперь для прогулок. «Таким образом это учреждение (Ботанический сад), гов. автор «Путеводителя по Вильне», основанное любителем ученым с чисто научными целями, в конце концов стало достоянием уличной толпы, с наукой ничего общаго не имеющей. (См. кн. «Вильна и Окрестности», стр. 268-я). Автор.   К тексту

 

Братья Кукольники. Очерк их жизни: Биография, служебно-литературная деятельность и Хроника современных им событий в Северо-Западном крае. Составил А. И. Шверубович. Вильна: Типография Губернскаго Правления, 1885. Дозволено цензурою, 1-го Апреля 1885 г, — г. Вильна. С. 1 – 36.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2011.


 

Анастасий Шверубович    Обсуждение

Павел Кукольник     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011