Жан Бадин. Латвийский мир Виктора Третьякова


         В марте 1994 года в американском городке Дайтон Бич (штат Флорида) знаменитый поэт русского Зарубежья Игорь Чиннов в интервью Максиму Шраеру вспоминал о годах, прожитых в независимом латвийском государстве. Особый интерес представляет оценка И. Чинновым культурного климата 1920-1930-х годов. В восприятии И. Чиннова в середине 1990-х годов рижский мир русской эмиграционной культуры — типичный провинциальный мир, причем провинциальный в худшем смысле этого слова.
         Когда речь зашла о поэтической Риге (по сути дела поэтической Латвии), то и вспомнить оказалось практически некого. И. Чиннов назвал лишь литературное объединение «На струге слов», участником которого он являлся, правда, отозвался о нем весьма скептически: «Там не было, собственно, ни одного человека, который бы овладел просто техникой грамотно писать стихи» (Шраер 1999), а собственно из рижских поэтов старшего поколения вспомнил лишь Виктора Третьякова, правда, в весьма ироничном аспекте:

Затем был такой довольно бездарный, но милый поэт Виктор Третьяков, который потом перевел латышских поэтов, получил деньги на это, так что это его вызволило из бедности, в которой он долгое время обитался (Шраер 1999: 208).

         Подобная оценка мэтром русской словесности, безусловно, не слишком лестна для любого автора, а тем более, малоизвестного широкой читательской аудитории. Подобная реакция И. Чиннова вполне может быть объяснена целым рядом объективных причин. Во-первых, это общий характер интервью, в котором от острых критически-ироничных стрел И. Чиннова достается не только В. Третьякову, но и таким маститым поэтам русской эмиграции, как Н. Оцуп и Ю. Терапиано. Во-вторых, уже в молодые годы поэт И. Чиннов был ориентирован на Париж, как один из крупнейших центров русского Зарубежья. Неслучайно в 1930-е годы прошлого века число его парижских публикаций лишь чуть-чуть уступает рижским. В-третьих, художественный уровень многих рижских авторов, чьи произведения регулярно печатались на страницах многочисленных рижских изданий, оставлял желать лучшего. Небольшое количество публикаций И. Чиннова рижского периода вряд ли можно объяснить только стеснительностью молодого автора. Перед И. Чинновым могла возникнуть вполне определенная угроза растворения и исчезновения в целой массе авторов второго и третьего ряда.
         Сам факт, что в памяти Игоря Чиннова сохранилось имя Виктора Третьякова, может свидетельствовать о том, что данный автор также не растворился в огромном море рижских текстов 1920 – 1930-х годов, и его творчество заслуживает более пристального внимания.
         Действительно, о Викторе Третьякове написано совсем не много. Можно отметить лишь небольшую статью Ю. Абызова «От петроградских акмеистов к латышским поэтам» (Абызов 1992) и статью В. Молодякова «Неизвестные поэты: когда еще блистал Сафонов» (Молодяков 1994), опубликованную в казахстанском литературном журнале «Простор», в которой, кроме Сафонова и В. Третьякова речь идет о поэте Д. Кленовском.
         В. Третьяков — уроженец города Киева; по окончании Александровской гимназии поступил на филологический факультет Петроградского Университета. Живя в Петрограде, В. Третьяков посещал поэтическую студию Николая Гумилева, занимался переводами Вордсворта, и как свидетельствует другой рижский поэт 1920 – 1930-х годов Александр Перфильев (Ли), для издательства «Всемирная литература» К. Чуковский намеревался привлечь В. Третьякова к переводу английских прозаиков (Перфильев 1940: 12).
         Ранние поэтические опыты В. Третьякова не остались незамеченными не только Н. Гумилевым, но и А. Блоком, М. Кузминым. Последний в частности писал:

В лице В. Третьякова мы имеем настоящего поэта, понимающего серьезные задачи поэзии. Нахожу в его стихах черты своеобразия (Кузмин 1930: 6).

         Приехав в 1921 году в Латвию, В. Третьяков остался здесь вплоть до самой смерти, чудом избежав репрессий и депортации, а с1945 по 1948 год работал преподавателем на славянском отделении филологического факультета Латвийского Университета. За годы, проведенные в Латвии, поэт издал четыре книги, две — «Солнцерой» (Берлин 1930) и «Берег дальний» (Таллинн 1940) представляют собой собрание стихотворений разных лет; и две книги оригинальных переводов латышских авторов на русский язык. Обе книги объединены под общим названием — «Латышские поэты в переводах В. Третьякова», и выходили фактически синхронно с публикацией собственных стихотворений в 1931 и 1940 годах. Правда, тираж переводных изданий в четыре раза превышал тираж авторских сборников (250 и 1000 экземпляров соответственно).
         Политические и исторические катаклизмы 1940 года в Латвии привели к тому, что издания этого года, в отличие от первых книг, оказались фактически незамеченными культурой русской эмиграции. Тогда как с рецензиями на сборники, изданные в начале 1930-х годов, откликнулись не только рижские и прибалтийские, но и европейские литературные издания. Так, в парижском журнале «Числа» автором рецензии стал хорошо знакомый В. Третьякову по Петрограду Николай Оцуп.
         В советский период изучение истории русской общины и русской литературы Латвии 1920 – 1930-х годов находилось под запретом или полузапретом. Властьпредержащие очень подозрительно относились к русскому национальному меньшинству в первой Латвийской республике. Это было вызвано, прежде всего, тем, что его наиболее активную часть составляли эмигранты («белоэмигранты», как принято тогда было говорить) и те местные русские, которые отнюдь не сочувствовали идеям коммунизма. После увольнения из Латвийского Университета о поэте В. Третьякове практически не вспоминали. Правда, незадолго до смерти В. Третьякова, в праздничном (23 февраля) номере газеты „Ciņa” («Борьба») появилась небольшая заметка Карлиса Эгле «Krievu un latviešu kultūras tuvināšanai» («Сближению русской и латышской культур»), посвященная переводам латышской поэзии на русский язык. Чтобы в данном контексте всплыло имя опального эмигранта, автору пришлось указать на то, что сразу после провозглашения в Латвии советской власти В. Третьяков организовал в Риге художественную студию для рабочих, и что его любимыми латышскими авторами являются Я. Райнис и А. Упит (Egle 1961: 7), что на самом деле далеко от истины.
         Латвийский текст Виктора Третьякова можно классифицировать по трем основным группам: 1) переводы латышских авторов на русский язык; 2) оригинальные стихотворения, созданные в Латвии, и особенно те из них, в которых представлены топонимика и бытовые детали из жизни Латвии 1920 – 1930-х годов; 3) небольшие прозаические миниатюры, этюды из жизни Риги и других уголков Латвии, достаточно часто появлявшиеся на страницах рижских газет и журналов, главным образом, «Сегодня» и «Сегодня вечером».
         В то время В. Третьяков, в кругах русской эмиграции Латвии, стал, чуть ли не единственным переводчиком и специалистом по латышской литературе и культуре. Он дебютирует очерком о Карлисе Скалбе в 1921 году и занимается переводами на протяжении всего межвоенного периода. Только газета «Сегодня» до 1931 года насчитывает 45 его публикаций, а с1931 по 1940 год — 42 публикации. Любопытно, что первая книга переводов В. Третьякова вышла в свет спустя 15 лет после издания первого весомого сборника переводов латышских авторов под редакцией В. Брюсова и М. Горького. Безусловный интерес представляет не только оценка В. Третьяковым специфики латышской литературы, но и отклики на его переводы, как, например, отзыв П. Пильского «Латышские поэты» (Пильский 1931: 2 – 3). Для П. Пильского самым важным становится подчеркивание духовной связи двух литератур, поэтому его оценка чересчур эмоциональная и пафосная.

Будто два рядом растущих дерева они должны были ощущать близость, связь и неразрывность, чувствовать общую почву, видеть одни и те же небеса. Для русских латышская поэзия является родственной по духу, направлению и стремлениям (Пильский 1931: 2).

         Далее свою мысль П. Пильский подкрепляет мыслью о влиянии русского символизма на латышскую поэзию.
         В. Третьяков в своей главной, обобщающей статье — «О латышской литературе» (1936) в качестве основной проблематики выдвигает решение текущих задач, стоящих перед национальными литературами.

Латышская литература выросла среди народа, исповедующего лютеранство, — и мы найдем в ней все признаки, роднящие ее с скандинавской группой <…> Началась она как служение народу, его самым широким слоям <…> Нужно было учить началам морали, патриотизма, хозяйственности (Третьяков 1936: 2).

         Идея служения народному благу и борьбы за него становится, по мысли В. Третьякова, одной из главных тенденций в развитии латышской национальной литературы. Латышские авторы уже много сделали как для читателя латыша, так и для нелатыша, если он желает почувствовать национальные особенности и настроения народа, среди которого он живет. Чтение произведений лучших латышских авторов, к числу которых он причисляет Ф. Барду, К. Скалбе, Э. Вирзу, Р. Блауманиса и Эзериня, а не Райниса и А. Упита, позволяет познакомиться «не только с бытом, но что еще важнее с мировоззрением, с мечтами и печалями всего латышского народа, а не только его избранных единиц» (Пильский 1931: 2).
         В данном контексте можно говорить о том, что В. Третьяков в латвийском литературном пространстве 1920 – 1930-х годов выполнял ту же функцию, которую в Эстонии осуществлял И. Северянин — ознакомление русского читателя с наилучшими образцами литератур двух прибалтийских стран. Когда речь заходит о переводах литературных, в первую очередь, поэтических текстов, нередко встает вопрос о точности и качестве перевода, о том, в какой степени перевод соотносится с оригиналом. В. Третьякову также не удалось избежать осуждения по данному поводу. Так, еще в 1930-е годы весьма иронично по поводу книги В. Третьякова высказался острый на язык П. Пильский, закончив рецензию следующим пассажем:

Давно известно, что перевод как женщина: если красива, то неверна, если верна, то некрасива (Пильский 1931: 3), —

оставив это практически без комментария. Более подробно эта проблема представлена в статье Ю. Абызова, в которой он не без основания утверждает, что «многие латышские поэты в переводе В. Третьякова звучат одинаково» (Абызов 1992: 83), то есть на поэтическом языке самого В. Третьякова.
         При анализе второго пласта латвийского текста В. Третьякова чрезвычайно важно обратить внимание на один аспект. Практически все без исключения рассуждения о поэтике В. Третьякова начинаются, или, по крайней мере, содержат отсылку к его акмеистическому прошлому. Собственно же поэтическая структура стихотворений, созданных в Латвии заставляет усомниться в том, что В. Третьяков был верным последователем гумилевской акмеистической традиции. В том числе этим, во многом, объясняется достаточно специфический отклик на первую книгу В. Третьякова «Солнцерой» еще одного поэта из племени «гумилят» — Н. Оцупа.

Имя Третьякова знакомо некоторым петербуржцам. Среди посетителей поэтических вечеров и студий он был одним из наиболее внимательных и культурных. Сказывается эта культурность и в стихах его бледноватой, но приятной книжки «Солнцерой» (Абызов 1992: 83).

         Заставляет с подозрением глядеть на акмеизм В. Третьякова и следующая цитата из его публичной лекции 1940 года:

Поэзия не всегда может быть понятна, так как часто передает неуловимое, пользуясь для этого свойствами ритма и мелодии (Третьяков 1940).

         Подобная ориентация на музыкальность стиха — одна из главных примет и программных установок поэзии символизма. При этом поэт В. Третьяков строг и сдержан в эпитетах и сравнениях (отсюда некоторая блеклость восприятия, которую отмечал Н. Оцуп). В его стихах нет ни сознательных, ни бессознательных аллитераций, консонансов, перекличек, внутренних рифм. Достаточно любопытна в данном контексте аннотация к творческому вечеру В. Третьякова, который состоялся 17 декабря 1943 года в оккупированной немцами Риге. Анонимный автор в газете «Русский вестник», анонсируя данное мероприятие, опубликовал объявление следующего содержания:

Виктор Третьяков, сам принадлежавший к петербургской группе писателей-символистов и художников и не раз, выступавший с успехом как музыкальный чтец своих произведений на литературных вечерах, иллюстрирует свою лекцию образцами поэзии В. Брюсова, Вл. Соловьева и А. Блока (Е. К. 1943: 3).

         Анонс чрезвычайно любопытен в том плане, что В. Третьякова ошибочно записали в кружок символистов, но в тоже время выбор В. Третьяковым представленных в анонсе авторов, использование в рамках одного творческого вечера средств разных видов искусств — поэзии, музыки, живописи свидетельствует о символисткой направленности художественного сознания В. Третьякова.
         Художественный мир, доминанты поэтической структуры стихотворений В. Третьякова, в особенности текстов, представленных во втором сборнике «Берег дальний», показательно само название, которое А. Перфильев охарактеризовал как «неслучайное». «Берег дальний» — это продуманный, выношенный в сердце образ сборника, восходящий к поэтике предсимволистской и символисткой поэзии.
         Наиболее ярким в этом отношении является стихотворение «Тут внизу уже сумерек тень»:

Тут внизу уже сумерек тень,
Надо мной голых веток узор
И на них угасающий день
Устремил розовеющий взор.
<...>
Я смотрел на деревья вдали
И вершинам завидовал их
Перед ними в разливе зари
Волшебство кругозоров иных
                  (Третьяков 1940: 4)

         Сумерки, тени, загадочные узоры, таинственные дали, волшебство кругозоров, — все эти компоненты органично перекочевывают из мира соловьевско-фетовской поэзии в художественный мир рижского автора. Речь в данном случае идет не о каком-то влиянии, а о внутренних отсветах, еле уловимых колебаниях звуков.
         Появление символистских структур, мотивов и образов в поэтике В. Третьякова не в последней степени связано с его переводческой деятельностью, с приверженностью к медитативной лирике. Лучшие переводы В. Третьякова — это переводы латышских поэтов символистов — Ф. Барды, Э. Вирзы, К. Крузы, ориентированных на поэзию русского символизма, главным образом — на поэтику А. Блока и В. Брюсова. Думается, что, создавая свои версии переводов, В. Третьяков не мог не учитывать опыта В. Брюсова по переводу латышской поэзии.
         В описаниях латвийского топоса В. Третьяков более всего напоминает В. Брюсова. Исключение, пожалуй, составляет первое стихотворение «Письмо из Кеммерна», опубликованное в газете «Сегодня» в 1921 году, и написанное едва ли не сразу после приезда В. Третьякова в Латвию. «Письмо из Кеммерна» представляет собой своеобразную агитку, восхваляющую возрождение курорта, в которой в незатейливой, словно бы небрежно зарифмованной форме, повествуется о том, о чем писали газеты того времени в предвкушении летнего, купального сезона.

Как феникс восстает курорт
Из угля, зарослей, развалин
И снова запах серных вод,
Здоров, бесстыден и нахален
Больным надежды подает.
                  (Третьяков 1921: 2).

         В других же текстах латвийский топос предельно условен, завуалирован. Пространство в лирике В. Третьякова зачастую лишено какой-либо конкретики, но и при этом можно выделить наиболее частотные топосы — море, сад, парк. Нетрудно заметить, что все это природные топосы, доминирующие в поэтике В. Третьякова. Город и городское пространство — дома, улицы, таверны становятся «оппозиционерами» по отношению к миру природы. Своеобразным вариантом данной оппозиции становится оппозиционная пара «разомкнутое — замкнутое». Разомкнутое пространство, воплощением которого становятся море, морские дали, просторы направлено на снятие границы между пространством земным и пространством небесным. В. Третьяков весьма удачно воссоздает томление души, устремленной из замкнутого мира в разомкнутый.

У самого моря живу
По утрам взбираюсь на дюны,
Вижу бледную синеву —
Простор спокойный и юный
Смесились вода и воздух
В одно бесконечное небо, —
Забвение, зеркальность, отдых
Им душа отдается слепо
                  (Третьяков 1922: 4).

         Как и для всех поэтов эмиграции, для В. Третьякова важна категория памяти. В этом отношении наиболее характерно стихотворение «Двине», в котором, следуя своему теоретическому посылу о близости латышской культуры по духу скандинавской, автор связывает историю Двины, в первую очередь, с викингами. Противостояние мира природы и мира города наиболее четко заявлено в тексте стихотворения 1925 года «Из поэмы». Основной конфликт произведения — столкновение мира природы и мира цивилизации, реализуется в столкновении моря и города. В данном тексте город выступает в двух ипостасях — акмеистической и символистской. Акмеистическая идея города — это город-камень, в рижском пространстве реализующаяся в следующих пространственных знаках старого города: «седые кирхи», «пузатые башни», «древняя ратуша», маркерами которой становятся средневековые шлемы и гербы. Данные локусы становятся материальным воплощением города, его культурной эманацией.
         Символистская идея города — это город-сон, город-призрак, пространство страшного и неожиданного. Но, если в творчестве поздних символистов (В. Брюсова) синтез двух образов в художественном языке произведения дает новый оригинальный метафорический образ (Гаспаров), то В. Третьякову это столкновение необходимо для снятия акмеистических ценностей. Центральной строкой данного текста и своеобразным знаковым эпиграфом для последующего творчества В. Третьякова становится следующая: «Тут все от прошлого устали» (Третьяков 1925: 6). Данная строка вводит в план стихотворения категорию «забвения». Материальное прошлое мыслится невоскресимым, и в авторской оценке появляется акцентирование его недолговечности и даже бесполезности, по сравнению с категорией вечности.
         Отказ от категории памяти нехарактерен для авторов русской эмиграции, поскольку отказ от памяти — это и отказ от Родины, от идеи возвращения в родные пенаты. В художественном мире В. Третьякова идея возвращения на Родину начинает принимать все более утопический характер, и в конечном итоге приводит если не к полному забытью, то, по крайней мере, к смирению со сложившейся ситуацией. Наиболее наглядно данную мысль иллюстрирует стихотворение «Все реже снится милый край», опубликованное в журнале «Рубеж», издававшемся в Харбине.
         Если говорить о третьем пласте латвийского текста В. Третьякова, то следует отметить, что жанр публицистического очерка и небольшой прозаической миниатюры, короткого рассказа был необыкновенно популярен в среде русской эмиграции 1920 — 1930-х годов. В данных жанрах успешно заявил о себе и целый ряд «латвийских» русских авторов, таких как Сергей Горный, Андрей Задонский, Генрих Гроссен. Большинство таких очерков представляло собой этнографические, бытовые, зачастую с иронически-сатирическим оттенком, миниатюры на злобу дня. Особенность произведений данного жанра заключается в том, что, с одной стороны, автор должен передать характерное, типичное, но при этом наполнить объект изображения индивидуальными, порой интимными характеристиками.
         Столкновения природы и цивилизации, характерные для поэтических текстов В. Третьякова, сохраняют свою актуальность и в прозаических очерковых описаниях Риги.

Хотя наш древний город и не может похвастаться красивым месторасположением, ибо расположен он не на возвышенности. <...> Низменность на коей он стоит, не дает кругозора, а как-то даже пригибает город к земле. В таких городах чувствуешь себя подавленным на дне этих ущелий из многоэтажных великанов (Третьяков 1925: 6).

         Но краса Риги — это те элементы природы, которые проникают в каменное пространство города — это парки, сады, бульвары. Весьма характерны сами названия таких произведений: «Зеленая Рига», «Вечер на бульваре», «Рига в сирени».
         Именно в этих очерках мы можем наблюдать волшебное преображение города.

В несколько дней знакомые улицы и сады стали неузнаваемы, разросшаяся, сочная зелень придает такой уют, такую волшебность городу (Третьяков 1926: 4).

         В описаниях рижских парков и бульваров нередко встречаются образы, характерные для поэтического мира В. Третьякова: «сиреневый вечер», «таинственный зеленый полусвет» и т. д. Город-сад, утопающий в зелени и сирени, является нормативным пространством в сознании В. Третьякова. Такой город-сад резко противопоставлен городу-камню.

 

ЛИТЕРАТУРА

Egle 1961 — K. Egle. Krievu un latviešu kultūras tuvināšanai // Cīņa. 1961.
Абызов 1992 — Ю. И. Абызов. От петроградских акмеистов к латышским поэтам // Даугава. 1992. № 1.
Е. К. 1943 — Е. К. Объявление о вечере В. Третьякова // Русский вестник. № 18.
Кузмин 1930 — М. Кузмин. В.Третьяков. Юбилей для немногих // Сегодня. 1930 № 312.
Молодяков 1994 — В. Молодяков. Неизвестные поэты: когда еще блистал Сафонов // Простор. 1994 № 4.
Перфильев 1940 — А. Перфильев [А. Ли]. В. Третьяков. «Берег дальний» // Для Вас. 1940. № 23.
Пильский 1931 — П. Пильский. Латышские поэты [В пер. В. Третьякова] // Сегодня. 1931. № 52.
Третьяков 1921a — В. Третьяков. Письмо из Кеммерна // Сегодня. 1921. № 175.
Третьяков 1921b — В. Третьяков. Вечер на бульваре // Сегодня. 1921. № 210.
Третьяков 1922a — В. Третьяков. У самого моря живу // День. 1922. №2.
Третьяков 1922b — В. Третьяков. Трое нас в темной таверне // Сегодня. 1922. № 203.
Третьяков 1923 — В. Третьяков. В Московском Форштадте // Сегодня. 1923. № 87.
Третьяков 1924 — В. Третьяков. Двине // Наш огонек. 1924. №2.
Третьяков 1925a — В. Третьяков. Из поэмы // Сегодня. 1925. № 258.
Третьяков 1925b — В. Третьяков. В Ливонской Швейцарии // Сегодня. 1925. № 167.
Третьяков 1925c — В. Третьяков. Зеленая Рига // Сегодня вечером. 1925. № 121.
Третьяков 1926 — В. Третьяков. Рига в сирени // Сегодня вечером. 1926. № 120.
Третьяков 1930 — В. Третьяков. Солнцерой. Берлин, 1930.
Третьяков 1930 — В. Третьяков. Десять дней в Латгалии // Сегодня. 1930. № 320.
Третьяков 1935 — В. Третьяков. Иванов день и Лиго // Сегодня. 1935. № 172.
Третьяков 1936 — В. Третьяков. О латышской литературе // Для Вас. 1936. № 46.
Третьяков 1938 — В. Третьяков. Все реже снится милый край // Рубеж. 1938. № 19.
Третьяков 1940a — В. Третьяков. Тут внизу уже сумерек тень // Сегодня. 1940. № 117.
Третьяков 1940b — В. Третьяков. Берег дальний. Таллинн, 1940.
Шраер 1999 — М. Шраер. «Игрушка»: записки об Игоре Чиннове // Дружба Народов. 1999, №11.

 

Ж. Е. Бадин. Латвийский мир Виктора Третьякова // In memoriam: Иосиф Васильевич Трофимов. Red. A. Ņeminuščijs. Daugavpils: Daugavpils Universitātes Akadēmiskais apgāds “Saule”, 2009. С. 162 — 169.

 

Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010 с любезного разрешения автора.


 

Обсуждение

Статьи и исследования     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2010.