Галина Пономарева, Татьяна Шор.     Русские литераторы в Таллинне (1941 – 1944)


Русская печать и культура в Эстонии во время Второй мировой войны

         Известный литературовед профессор Н. А. Богомолов в рецензии на книгу Б. А. Равдина «На подмостках войны. Русская культурная жизнь Латвии времен нацистской оккупации (1941 – 1944)» справедливо писал: «Мы до сих пор очень мало знаем о том, как жили люди тех областей СССР, которые оказались в зоне немецкой оккупации» (Богомолов 2006: 442). Казалось бы, воспоминаний о жизни русских в Эстонии в межвоенное время опубликовано довольно много, однако именно период немецкой оккупации в русской мемуарной литературе освещен весьма скупо, и о причинах этого явления мы скажем несколько ниже. Из интересных мемуаров, затрагивающих этот период, прежде всего, следует упомянуть книгу М. С. Плюхановой «Мне кажется, что мы не расставались…», переведенную и на эстонский язык. Но в них русская литературная жизнь Эстонии того времени никак не отразилась, потому что мемуаристка, в ту пору молодая девушка, в ней непосредственного участия не принимала (см.: Šor 2007: 2032 – 2038). Другое дело ученый и литератор Юрий Иваск, который вспоминает начало войны с фашистами в «Повести о стихах». Все же это произведение полностью отнести к мемуарному жанру мы не можем. О времени нацистского правления Иваск немного пишет и в предисловии к публикации писем поэта Юрия Галя.
         Проблема заключается еще и в том, что в советскую эпоху культура в зоне немецкой оккупации была табуированной темой. Люди, пережившие это время, боялись впоследствии не только писать, но даже и говорить об этом. Уже в 1994 г. в беседе с О. Б. Правдиным, сыном работавшего при немцах в газете «Новое время» Б. В. Правдина, мы пытались узнать что-то об этой газете. При виде фотографии редактора газеты «Новое время» Б. Тагго-Новосадова Олег Борисович сказал: «Этот человек к нам приходил». Больше он ничего не добавил, хотя, безусловно, знал гораздо больше, поскольку не только его отец, но и младший брат Анатолий сотрудничали в этом издании.
         Несмотря на то, что шла война, культурная жизнь в Таллинне не затихала, отвлекая людей от тягот военного быта. Гитлер, как и Сталин, знал простую истину, что «толпа требует хлеба и зрелищ». Например, в 1942 г. в столице Эстонии работали 12 кинотеатров, 3 театра и варьете. Хуже было с литературой. Выходила, в основном, учебная литература, но даже книг эстонских писателей издавалось мало. По данным Айле Мёлдре за три года немецкой оккупации вышло лишь 894 наименований печатной продукции (см.: Möldre 1998: 117). Книги русских писателей Эстонии в этот период не выходили, не было и русских литературных журналов. Сразу же возникли сложности с газетами на русском языке. Газета Остланда на русском языке «Северное слово» на территории Эстонии стала издаваться с мая 1942 г. в Нарве, и лишь в августе этого же года редакцию перенесли в Таллинн. Это означает, что почти целый год столица Эстонии не была обеспечена русской периодикой, а эстонская газета “Eesti Sõna” русской культуре в Таллинне внимания практически не уделяла.
         Вполне естественно, что в таких условиях русская литературная жизнь в Эстонии практически затухает, а число русских литераторов имеет явную тенденцию к уменьшению. Судьба большинства русских писателей Эстонии военного периода была объектом рассмотрения в статье профессора С. Г. Исакова «Конец одной литературы. Русская литература Эстонии и события 1939 – 1945 гг.», поэтому нет смысла на этом подробно останавливаться (см.: Исаков 2005: 390 – 402). В настоящей работе речь пойдет о литературной жизни русских писателей в Таллинне в жестких условиях немецкой оккупации.
         Если в довоенный период русские литературные общества были во многих крупных городах Эстонии, то за 1941 – 1944 гг. сохранялись сведения об их наличии в Таллинне и в Тарту. В Тарту работал небольшой кружок любителей литературы, который традиционно собирался у лектора русского языка Тартуского университета и руководителя местных поэтов Б. В. Правдина. На собраниях читались и обсуждались произведения как участников кружка, так и литературные труды других писателей. Кроме самого Правдина и членов его семьи, в собраниях принимали участие В. В. Шмидт и Л. С. Компус. Об этой поре В. В. Шмидт вспоминала в статье «Лидия Компус — писатель», опубликованной в тартуской газете «Вперед»: «Помню, как несколько человек, любителей литературы, собирались на квартире Б. В. Правдина (ул. Кастани, 9) и там, при свете коптилки, за чашкой чая и булочками из темной муки, говорили о книгах, читали свое, придирчиво обсуждали недостатки» (Шмидт 1986). По-видимому, на заседания кружка приходил и поэт Б. Тагго-Новосадов, когда газету «Новое время», где он работал, перевели в Тарту. Ведь Тагго-Новосадов был связан с Правдиным еще со студенческих времен с конца 1920-х — начала 1930-х годов по «Юрьевскому цеху поэтов», да и О. Правдин признавал этот факт в упомянутом выше интервью. К сожалению, деятельность Тартуского литературного кружка так и не перешагнула границ местной русской литературы.
         Другое дело Таллинн. Хотя к началу немецкой оккупации в городе осталось мало русских писателей, но были и поэты, хорошо известные в прошлом, такие как Игорь-Северянин, или ставший уже значительно позже одним из видных писателей «второй волны» эмиграции Юрий Иваск. По творческому потенциалу живший в то время в Таллинне Юрий Галь мог бы стать в ряду лучших поэтов-эмигрантов. Таким образом, таллиннская русская литературная жизнь имела выход, как в прошлое, так и в будущее русской эмигрантской литературы, что, несомненно, делает ее интересным объектом исследования.
Живущий в Таллинне со второй половины 1941 года Игорь-Северянин был тяжело болен и более стихов не публиковал. Через полгода после прихода немцев в Таллинн 20 декабря 1941 г. Игорь-Северянин умер от сердечной недостаточности, и это событие побудило его младшего коллегу отозваться на его смерть стихами. Мы имеем в виду стихи Б. Тагго-Новосадова «На смерть Игоря Северянина» (см.: Русская эмиграция 2002: 231, 323). Поэт был похоронен на Александро-Невском кладбище, и прощание с ним не привлекло много народу. По-видимому, из русских писателей на похоронах присутствовала только поэтесса Ирина Борман.
         О смерти Северянина первым сообщило эстонское радио. Сестра юридической жены Северянина Линда Круут говорила литературоведу Рейну Круусу, что она услышала в Тойла грустную новость по радио (см.: Kruus 1987: 285). На смерть Игоря Северянина появились некрологи в двух эстонских и одной русской газете. Некролог в таллиннской газете “Eesti Sõna” был опубликован уже на следующий день после смерти поэта 21 декабря 1941 г. Некролог анонимный, но, видимо, его автором был друживший с Северяниным поэт Хенрик Виснапуу, живший в это время в Таллинне и сотрудничавший в газете “Eesti Sõna”. Основанием можно считать тот факт, что биография поэта изложена довольно точно и с подробностями, которые были известны только близкому окружению Северянина. Например, сообщалось, что он умер в 10 часов утра. В некрологе в газете “Eesti Sõna” основной упор делается на связь Северянина с Эстонией. В нем говорится, что после большевистской революции поэт эмигрировал в Эстонию, которая стала для него второй родиной. Он породнился с ней, женившись на эстонке из рыбацкого поселка Тойла. В его творчестве отразилась красота эстонской природы. При этом Северянин живо интересовался эстонской поэзией, переводил эстонских поэтов на русский язык и в 1928 г. издал книгу переводов «Эстонские поэты». В конце заметки сообщалось, что писатель жил в последние годы в Таллинне, страдая от сердечной болезни (см.: Igor 1941). Отметим, что некролог не содержит ошибок, что можно объяснить тем, что его составлял человек знающий, а в это время, кроме Виснапуу, никого из эстонских писателей из близкого окружения Северянина в Таллинне не было. В. Адамс сидел в Тарту в концлагере, а А. Раннит уехал в Литву.
         Второй некролог появился 24 декабря этого же года в рождественском номере тартуской газеты “Postimees”. Он был, примерно, в 3 раза меньше таллиннского и также анонимный. Явно все сведения из жизни Северянина были почерпнуты из первого таллиннского некролога (см.: Suri 1941).
         Наконец, 30 декабря 1941 г., т. е. через 10 дней после смерти писателя, третий некролог «Игорь Северянин †» появился в печорском «Новом времени». Это был первый некролог на русском языке. Почему так поздно и почему в Печорах? Шла война и информация до провинции доходила с большим запозданием, а единственная русская газета в Эстонии «Новое время» издавалась в это время в Печорах. Короткий некролог в русской газете явно опирается на ранее вышедшие эстонские. Ни в одной из газет не появилось соболезнования родным Северянина. Дело в том, что большинство как русских, так и эстонских друзей поэта очень хорошо относилось к законной жене Северянина Фелиссе Круут. Его гражданскую жену Веру Коренди (они официально не было зарегистрированы), отличавшуюся сложным характером, никто из близкого окружения Северянина не любил. Тем не менее, Вера Борисовна Коренди уже через год предъявила свои права. 20 декабря 1942 г. в таллиннской газете «Северное слово» появилось объявление: «В воскресенье 20 декабря с. г. в годовой день кончины поэта ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА на его могиле будет отслужена после обедни на Александро-Невском кладбище панихида. Жена, дочь, друзья поэта и почитатели его большого таланта» (Панихида 1942). Как будто объявление как объявление, но здесь возникает множество всяких «но». Кто его дал? Жена поэта Фелисса Круут? Нет, его гражданская жена Вера Коренди, с которой Северянин не был обвенчан. А мораль у местных русских тогда была совсем другая. А кто выступал в качестве его дочери? 10-летняя дочь Веры Борисовны Валерия, но Северянин никогда не был ее биологическим отцом, и у него была уже дочь Валерия. Видимо, с этого времени и началась мифологизация В. Б. Коренди своих отношений с Северяниным. Но здесь важно и другое. В Таллинне впервые появилась русская литературная могила, которой до этого здесь не было, в то время как в Тарту уже с начала ХIХ века могила М. Протасовой-Мойер, воспетая В.А.Жуковским, стала фактом истории русской литературы.
         Поскольку Северянин был к советской власти поначалу настроен весьма благожелательно и даже опубликовал ряд просоветских стихов, по-видимому, из цензурных соображений в русской прессе ни его произведений, ни статей о нем не появлялось. Лишь в 1943 г. в «Новом времени» Тагго-Новосадов, написавший статью об эстонской поэтессе Марие Ундер к ее юбилею, опубликовал северянинский перевод стихотворения поэтессы (см.: Ундер 1943). Видимо, Тагго-Новосадову принадлежит помещенная рядом с его юбилейной статьей об Ундер анонимная заметка «Переводы стихов М. Ундер на русский язык». В ней Северянин упоминается как один из переводчиков ее стихов: «На русский язык стихи Марии Ундер переводились покойным Игорем Северяниным (несколько стихотворений в его “Поэтах Эстонии” и перевод сборника “Предцветенье”)» (Переводы 1943).
         Как жили русские писатели в Ревеле в годы немецкой оккупации? Юрий Иваск описывает эту жизнь так: «Мы полуголодали, “комбинировали” на черном рынке и перечитывали старые книги и журналы» (Иваск 1955: 91 – 92). Воспоминания М. С. Плюхановой дополняют эту картину в бытовом плане: «Донашиваем старые платья, носим штопаные чулки, ходим в матерчатой обуви на деревянных подошвах, сделанных из одного куска дерева. Ничего — стучим» (Плюханова 1999: 98).
         Кто еще из русских поэтов находился в это время в Таллинне? Поэт Б. Тагго-Новосадов обретался здесь до конца 1941 и с начала 1944 года, когда газета «Новое время», где он работал, перестала выходить. По крайней мере, до лета 1942 г. в Талинне жил писатель Борис Свободин (Репинский), умерший от туберкулеза 15 июня 1942 года в волости Харку в Харьмаа (см.: Русская эмиграция 2002: 150). По-видимому, в эстонской столице жил и Леопольд Акс, хотя о нем в военное время мы ничего не знаем.
         Ю. Иваск перебрался в Таллинн из Печор, где он служил в 1930-е годы. Начало оккупации он встретил в Тарту, где был схвачен немецкой полевой жандармерией и оказался в числе 200 заложников новой оккупационной власти и чудом избежал смерти (см.: Иваск 1987: 137 – 138). В Таллинне жил бывший красноармеец, военнопленный поэт Юрий Галь, ставший гражданским мужем поэтессы Ирины Борман.
         Перенесенная из Нарвы в Таллинн газета «Северное слово», выходившая здесь с 15 августа 1942 г., печатала довольно много литературных материалов, но ни Л. Акс, ни Ю. Иваск, ни И. Борман в ней не участвовали. Хотя, кто-то из близкого окружения, возможно, Тагго-Новосадов, был в курсе их интересов, так как в октябрьском номере за 1943 г. появилась заметка, о деятельности группы помощи эвакуированным, председателем которого был Юрий Иваск (см.: Забота 1943). В заметке шла речь об оказании гуманитарной помощи русским беженцам в рамках благотворительной деятельности местных русских. Исследователь творчества Ю. Иваска У. Шульц о его жизни во время нацистской оккупации пишет довольно скупо: «Он был мобилизован немцами, но никогда не был на фронте из-за болезни легких» (Шульц 2002: 245). Е. Иваск-Кульпа — двоюродная сестра Иваска, оставшаяся в Эстонии, в середине 1990-х гг. уклонилась от ответа на вопрос о жизни Юрия Иваска в период немецкой оккупации. В статье В. Васильковой «По отзывам лиры ценят времена», основанной на беседе с Еленой Иваск-Кульпа, о Юрии Иваске говорится: «В немецкую оккупацию был мобилизован немцами, работал у них переводчиком» (Василькова 2000). Насколько можно доверять этим сведениям? Зная обстановку в Эстонии времени немецкой оккупации, это кажется вполне реальным.
         Многие из местных русских интеллигентов подрабатывали переводами. Переводчиков во время войны не хватало, поэтому в начале войны для этой цели использовали прибалтийских немцев, коих было не так много. Уже 15 мая 1942 г. в газете “Eesti Sõna” появилось объявление Ревельской комендатуры о том, что нужны переводчики с немецкого на эстонский и с немецкого на русский языки для работы в России. В следственном деле Б. Тагго-Новосадова сохранился такой диалог. Советский следователь задал ему вопрос: «В связи с чем Вы вызывались в “СС”? — Я вызывался в связи с тем, что понадобился им как переводчик для отъезда в оккупированные районы на восток. От принятия этого предложения я отказался (ФГАЭ 129 SM – 1 – 6048: 13). Вполне возможно, что Иваска призвали переводчиком в СС. Даже прокоммунистически настроенного эстонского поэта В. Адамса выпустили из концлагеря в Тарту и отправили переводчиком в концлагерь военнопленных на станцию Дно. Правда, П. Аристэ не без иронии вспоминал, что Адамс во время немецкой оккупации подчеркивал, что он немец и его мать немка (см.: Ariste 2008: 243).
         О Юрии Гале известно из двух источников: мемуаров Т. П. Милютиной «Люди моей жизни», которая была вместе с Галем в советском лагере в 1945 г. и из воспоминаний о нем Юрия Иваска. Как известно, Т. Милютина во время немецкой оккупации находилась вдали от Эстонии и могла знать о жизни Галя в Таллинне лишь понаслышке. Свидетельства Иваска стоят на более реальной почве. Беседы Иваска с Галем в 1943 г. не носили политического характера, потому что у обоих было вполне сложившееся отношение к обоим тоталитарным режимам: «О Сталине и Гитлере, о большевизме и нацизме, мы не говорили: и так все было ясно. Очевиден был позор нацистской оккупации, сменивший позор советской оккупации» (Иваск 1955: 91 – 92). В биографии Ю. Галя много невыясненных моментов. Для Иваска, познакомившегося с Галем в 1943 г., он, прежде всего, русский: «Не по одной только скуластости или по улыбке, но и по другим, едва уловимым признакам, сразу можно было признать в нем русского. Это русский студент, —  в о з м о ж н ы й   и в старом Петербурге, и в новом Ленинграде, и   в о з м о ж н ы й   также в Гейдельберге, Сорбонне, Оксфорде, Гарварде…» (Иваск 1955: 93). Но тут нужно учитывать жизненную позицию самого Иваска. В его жилах текла русская, эстонская и латышская кровь, но он считал себя только русским (см: Пономарева 1997). Мать Галя Серафима Александровна Пискарева была русской. Но не был ли Галь по отцу немцем? Галь (Gahl) — фамилия немецкая. В письме к Иваску он пишет о своем дяде: «Сегодня я получил письмо от моего дяди. На ломаном русском языке он мне пишет следующее» (Галь 1955: 94). По-видимому, это был дядя Галя по отцу, который сначала жил в России, а потом довольно продолжительное время в Германии. Ю. Иваск пишет: «Летом 1944 года ему удалось уехать в Германию к родственникам в восточной Пруссии» (Иваск 1955: 92). Выбраться из немецкого концлагеря в Ленинградской области Галю, куда он попал в начале 1941 г., помог профессор Кенигсбергского университета Николай Сергеевич Арсеньев. В предисловии к публикации писем Галя Иваск пишет: «Его спас добрый профессор — русский, которому удалось пробраться в эту прифронтовую полосу. Это был известный предстатель и спаситель “доходяг”, и при том, конечно, немногих из тех миллионов живых трупов, которые наполняли германские концлагеря в 1941 году» (Иваск 1955: 91). Возможно, что Арсеньева об этом попросили родственники Галя, жившие в восточной Пруссии, или же, наоборот, Галь уже после лагеря возобновил переписку с родными. Ясно одно, что Галь был Volksdeutsche, из петербургских немцев, к тому же сыном репрессированного. Во всяком случае, трудно представить, что простого военнопленного, русского по национальности, с оружием в руках воевавшего против немецкой армии, могли поместить в Тарту в туберкулезный санаторий, а позже направить на лечение в Германию. М. С. Плюханова описывала русских военнопленных в Эстонии в 1941 г. так: «На улицах Таллинна появились партии военнопленных. Страшных, грязных, оборванных и голодных» (Плюханова 1999: 94).
         Уместен вопрос о том, сотрудничал ли Ю. Галь в «Северном слове»? Вполне возможно, но под псевдонимами. Например, там печатались стихи военнопленного солдата Юрия Олева «Ленинград» (см.: Олев 1942) и «Возле Кавголовского озера. Стихи военнопленного солдата» (см.: Олев 1942 а). Как будто все сходится — Галь был военнопленным из Ленинграда, Кавголовское озеро тоже находится в Ленинградской области, к тому же имя совпадает — Юрий, а в псевдониме Олев столько же букв, как и в фамилии Галь.
         Нужно сказать несколько слов о гражданской жене Галя Ирине Константиновне Борман (см.: Русская эмиграция 2002: 186). Она происходила из семьи местных обрусевших немцев. В середине 1930-х годов она входила в «Таллиннский цех поэтов», но печаталась довольно редко. Правда, как сообщал Б. Тагго-Новосадов в письме к Леониду Зурову, осенью 1936 г. как будто должен был выйти сборник ее стихов, но книга так и не вышла (см.: Белобровцева 2006: 183). По воспоминаниям К. Хлебниковой-Смирновой, во время войны И. Борман «окончила специальные курсы и работала инструктором по физиотерапии и массажу в клинике профессора Феликса Раудкеппа» (Хлебникова-Смирнова 1986: 187). В Ревеле у Ю. Галя открылся туберкулез. Его письма к Иваску переполнены сообщениями о состоянии здоровья, это письма молодого старика. В начале 1943 г. они сошлись с И. Борман, и она заменила ему мать, у которой Галь был единственным ребенком. Разница в возрасте между ними составляла 20 лет, но это было то, что нужно больному поэту (заботливая и любящая жена-мать-сиделка, да к тому же еще и поэтесса, водившая дружбу с самим Игорем Северяниным, с которой можно было поговорить о стихах и творчестве; Исаков; Пономарева 2001: 261). Уже после того, как они расстались с Галем, в советское время Ирина Борман продолжала оставаться носителем культурной памяти межвоенного времени. Она читала лекции о Северянине и стихи Северянина в республиканской больнице, где работала, у нее на чердачке собиралась инакомыслящая творческая интеллигенция (см.: Левин; Шумаков 1989: 72 – 75; Пономарева 2001: 45 – 51).
         Зимой 1943 г. Ю. Иваск, И. Борман и Ю. Галь вместе встречали Новый год, читали и обсуждали стихи. На самом деле их знакомство значило гораздо больше, чем просто дружба интересующихся литературой людей. Это была встреча внутренней эмиграции с настоящей эмиграцией. Местная уроженка Борман, оптант-репатриант Иваск воспринимали себя как русские писатели-эмигранты. А Галь мечтал о встрече с настоящей эмиграцией давно. Иваск писал: «Как-то он пересказал мне утерянную им повесть — очень наивную, по его же оценке. Это была мечта ленинградского ученика «десятилетки» о встрече с эмиграцией… Он сам теперь смеялся над своим выдуманным идеальным эмигрантом» (Иваск 1955: 91). В свою очередь и молодежь в эмиграции тоже мечтала найти себе единомышленников в молодежной среде в СССР. Борис Дикой (псевдоним Бориса Вильде) в статье «Россия и эмигрантская молодежь», опубликованном в журнале «Новая Россия» писал: «Внимательно читая новые советские книги, прислушиваясь к тому, что рассказывают только что приехавшие оттуда новые эмигранты, мы убеждаемся, что среди наших советских сверстников у нас немало единомышленников» (Дикой 1936: 16).
         Иваск — автор книги стихов «Северный берег» (1938) был старше Галя на 14 лет, и в вопросах литературной жизни русского зарубежья выступал в роли ментора: «Я познакомил его с эмигрантской поэзией». По словам Иваска, Галь страстно увлекся этой недоступной для него ранее литературой: «Он читал запоем, все читал! “Современные записки”, “Числа”, антологию Адамовича “Якорь”, Бунина, Ремизова, Сирина (Набокова), вырезки из “Последних Новстей” и “Возрождения”» (Иваск 1955: 91). Но все же на поэтическую манеру самого Галя больше повлияла дореволюционная поэзия. З. Г. Минц в статье «О Т. П. Милютиной, ее воспоминаниях и о поэте Юрии Гале» справедливо замечала: «Ю. Галь открыто ориентируется на традиции русской поэзии конца ХIХ – начала ХХ века» (Галь 1990: 112). Далее она уточняла, что Галь «испытал очень заметное воздействие традиции акмеизма» (Минц 1990: 114). Уже после войны семь стихотворений Ю. Галя опубликовал Ю. Иваск в антологии «На Западе» и тем самым ввел его в круг поэзии русской эмиграции.
         Помимо узкого литературного кружка Иваск – Борман – Галь, в Таллинне во время войны короткое время жил и другой активный участник литературного процесса 1930-х гг. — Борис Нарциссов. Известно несколько вариантов истории о том, как он попал к немцам. Одну из них излагает С. Г. Исаков в статье «Конец одной литературы. Русская литература Эстонии и события 1939 – 1945 гг.». Согласно этой версии, Нарциссов «работал офицером-химиком в лаборатории Военного министерства Эстонской Республики. В 1940 г. младшие офицеры Эстонской армии были переведены в Красную Армию, среди них был и лейтенант Нарциссов, ставший лектором химической защиты в военно-техническом училище. После начала войны он вместе с училищем был эвакуирован в Сибирь. В 1942 г. Б. А. Нарциссов в составе Эстонского национального корпуса Советской армии был отправлен на фронт под Великие Луки. Там он, тяжело больной, весной 1943 года попал в плен к немцам» (Исаков 2005: 399). Другую версию рассказывает Ольга Анстей в некрологе Б. Нарциссову «Памяти ушедших. Памяти друга», опубликованном в «Новом журнале» в 1983 г. Первая часть версии совпадает с изложенной проф. Исаковым, поэтому приведем только ее вторую часть: «После боев вокруг Великих Лук, он заболел плевритом, а из госпиталя решил бежать через фронт в Эстонию. Пять дней бродил по лесам, пока не наткнулся на немецкий обоз, был после допроса направлен в распоряжение немецкого командования и послан в Таллин, а позже работал по специальности» (Анстей 1983: 210). Откуда Анстей могла знать о происшедшем? Видимо, от самого Нарциссова, с которым познакомилась в послевоенные годы в лагере перемещенных лиц под Мюнхеном. Как сама Анстей, так и оба ее мужа были в годы войны на оккупированной территории, поэтому он мог рассказывать ей правду. Мать Нарциссова была эстонкой, он свободно владел эстонским, поэтому его стремление вернуться в Эстонию естественно. Были ли у Нарциссова в Таллинне контакты с бывшими членами Таллиннского цеха поэтов установить не удалось. Но тема Таллинна отразилась в его послевоенной поэзии в цикле «Estonicа».
         Судьба литературного наследия таллиннских русских литераторов, создававших свои произведения в годы немецкой оккупации, довольно сложна. Например, Юрий Иваск оставил свои стихи на хранение Б. В. Плюханову, с которым много общался в это время, но в 1945 г. они пропали. Плюханов был арестован, и при обыске все бумаги были конфискованы.
         Иногда наследие поэтов фальсифицировалось их современниками. И. Борман в письме к Адамсу от 10 августа 1973 года описывает, как она попала в гости к автору книги о Н. Рерихе П. Беликову: «За чайным столом он вдруг начал читать стихи…(как он сказал) Бориса Тагго. Читал с увлечением, с закатыванием глаз, но после первого стихотворения у меня вырвалось: Совсем не похоже на Новосадова! — Да, он под конец начал писать иначе! Эти стихи он даже не писал, а диктовал мне и я их записывал […] Одним словом, Беликов желает издать Борисовы стихи. А для меня невероятно, чтобы Борис кому-то диктовал стихи, да не по 12 строк, а по крайней мере в 80» (Borman 1973).
         Таким образом, прослеживая шаг за шагом судьбы русских писателей, оставшихся в Эстонии во время Второй мировой войны, можно утверждать, что концом традиции русской литературной жизни Эстонии следует считать не 1940 год, когда произошел государственный переворот, а сентябрь 1944 года, когда советские войска вошли в Таллинн. Тогда началась уже совсем другая литературная политика и русская литература Эстонии, которая частично еще сохранялась в годы немецкой оккупации, полностью прекратила свое существование.

 

Источники и литература

Архив Тартуского университета (= ТАУ) = Tartu Ülikooli Arhiiv.
ТАУ Adams Adams. s. a. Isiklik toimik Nr. 164.5 - 09. Kaadrite osakon

d. Филиал Госархива Эстонии (= ФГАЭ) = Eesti Riigiarhiivi filiaal (Parteiarhiiv).
ФГАЭ 129 SM – 1 – 6048 Следственное дело Следственное дело № 250 по обвинению Тагго Бориса Христиановича по ст. 58 п. 3. УК РСФСР.

Литературный Музей Эстонии = Kirjandusmuuseum (= KM EKLA)
Borman 1973. KM EKLA Ф. 344. V. Adams. Оп. 1. Д. M 17:5. L. 16/20. Valmar Adams kakskümmend kirja Irina Bormanilt.

Анстей 1983 — Анстей Ольга. Памяти друга. Памяти ушедших, Новый журнал. Нью-Йорк. 1983.
Белобровцева 2006 — Белобровцева И. З. К Истории раскола «Ревельского цеха поэтов» и конца сборника «Новь» // Балтийский архив. ХI. «Таллиннский текст» в русской культуре. Таллин. С. 165 – 191.
Богомолов 2006 — Богомолов Н. А. [Рец.:] Равдин Борис. На подмостках войны. Русская культурная жизнь Латвии времен немецкой оккупации (1941–1944). Stanford 2005 (Stanford Slavic Studies. Vol.26) // Новое литературное обозрение. 2006. № 78. С. 442 – 444.
Василькова 2000 — Василькова В. По отзывам лиры ценят времена // День за днем. 18 февраля. С. 36.
Галь 1955 — Галь, Юрий. Письма, Опыты. Нью-Йорк. Кн. 4.
Дикой 1936 — Дикой, Борис. Россия и эмигрантская молодежь // Новая Россия (Париж). 19 апр. № 4.
Забота 1943 — Забота об эвакуированных. Обращение к русским людям // Северное слово. № 124. 22 октября.
Иваск 1955 — Иваск Юрий. Вступительная заметка к публ. Юрий Галь. Письма, Опыты. Кн. 4. Нью-Йорк.
Игорь Северянин 1941 — Игорь Северянин † // Новое время (Петсери). 1941. № 26. 30 дек.
Исаков 2005 — Исаков С. Г. Конец одной литературы. Русская литература Эстонии и события 1939 – 1945 гг. // Исаков С. Г. Очерки истории русской культуры в Эстонии. Таллин: Александра. С. 390 – 402.
Левин, Шумаков 1989 — Левин А. Ирина Борман. Шумаков Ю. ИрБор // Радуга. 1989. № 5. С. 72 – 75.
Милютина 1997 — Милютина Т. Люди моей жизни. Тарту. С. 236 – 257.
Минц 1990 — Минц З. Г. О Т. П. Милютиной, ее воспоминаниях и о поэте Юрии Гале (Вступ. статья к воспоминаниям Т. П. Милютиной «Юрий Галь») // Уч. зап. Тартуского университета. Вып. 917. Блоковский сборник. XI. Tartu. 1990. С. 107 – 122.
Олев 1942 — Олев, Юрий. Ленинград. Стихи военнопленного солдата // Северное слово. № 37. 18 авг.
Олев 1942 а — Олев Юрий. Возле Кавголовского озера. Стихи военнопленного солдата // Северное слово. № 36. 15 авг.
[Панихида] 1942 — [Объявление] // Северное слово. № 89. 20 дек.
Переводы стихов 1943 — Переводы стихов М. Ундер на русский язык // Новое время. № 37. 31 марта.
Плюханова 1999 — Плюханова М. С. Мне кажется, что мы не расставались… Таллинн: Aleksandra.
Пономарева 1997 — Пономарева Г. Проблема национального самоопределения писателей-оптантов (случай Юрия Иваска) // Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоидентификация. Тарту, 1997. С. 339 – 353.
Пономарева, Исаков, 2001 — Письма Игоря Северянина 1932 – 1935 гг. к Ирине Борман (из архива Рейна Крууса) / Публ. и вступ. ст. Г. М. Пономаревой, коммент. С. Г. Исакова // Труды по русской и славянской филологии. Новая серия IV. Тарту. С. 260 – 276.
Пономарева 2002 — Пономарева, Г. Ирина Борман и ее современники // Радуга. 2002. № 4. С. 45 – 52.
Умер русский литератор 1942 — Умер русский литератор // Северное слово. № 41. 27 авг.
Ундер 1943 — Ундер Мария. Моя весна.4. «Предцветенье». Перевод И. Северянина // Новое время. № 37. 31 марта.
Хлебникова-Смирнова 1996 — Хлебникова-Смирнова К. Воспоминания об Ирине Борман (псевдоним Ирбор) // Таллинн. № 5 – 6.
Шмидт 1986 — Шмидт В. Лидия Компус-писатель // Вперед. № 70. 14 сент.
Шульц 2002 — Шульц, Уно. Иваск и Эстония // Иваск Ю. Похвала русской поэзии. Эссе. Таллинн: Aleksandra.
Ariste 2008 — Ariste, P. Mälestusi / Toim. Mart Orav. Tartu.
Igor 1941 — Igor Severjanin surnud // Eesti Sõna. Nr. 17. 21. dets.
Kruus 1987 — Kruus, Rein. Postuumne Severjanin // Keel ja Kirjandus. Nr. 5, 285 – 297.
Suri 1941 — Suri Igor Severjanin // Postimees. Nr. 139/140. 24.dets.
Möldre 1998 — Möldre Aile. Kirjastustegevus ja ramaatulevi Eestis saksa okkupatsiooni tingimustes // Acta universitatis scientarum socialium et artis educandi Tallinnensis. Tallinna pedagoogikaülikooli toim. A 10.Humaniora. Kultuur Eestis sõja-aastail 1941 – 1944.Tallinn 1998, 112 – 122.
Šor 2007[Arv.] — Šor Tatjana, Eesti Vabariik ja okupatsioonide aeg ühe riialanna mälestustes // Akadeemia. Nr 9, 2032–2038.

Г. М. Пономарева, Т. К. Шор. Русские литераторы в Таллинне (1941 – 1944) // Г. М. Пономарева, Т. К. Шор. Русская печать и культура в Эстонии во время Второй мировой войны (1939 — 1945). Tallinn: Издательство Таллиннского университета, 2009. С. 110 — 125.

 

Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010 с любезного разрешения автора.

 


 

Статьи и исследования

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010

при поддержке