Флавиан Добрянский.   Старая и новая Вильна


Флавиан Добрянский. Старая и Новая Вильна (Вильна, 1904). Титульная страница Глава IV.
От Яна Казимира до Августа II Саксонскаго.
(1648 — 1698).

Ян Казимир. Война с Русскими. Алексей Михайлович в Вильне. Голод и мор. Кн. Даниил Мышецкий. Нападения на кальвинский храм и на Св. Духовский монастырь. Случай с Сапегою и епископом Бржостовским.

         Православный русский народ, населявший южную и западную Россию, давно уже испытывал оскорбления своего религиознаго чувства и нарушения своих прав; наконец терпение его истощилось и он возстал против своих угнетателей и, под предводительством Богдана Хмельницкаго, сначала принялся за разсправу с своими исконными врагами, а наконец окончательно перешел под мощную руку единокровнаго и единовернаго царя православнаго. Алексей Михайлович вступился за гонимых и угнетаемых православных и в 1654 году объявил полякам войну.
         Поход против Польши был необыкновенно удачен для русских: города сдавались один за другим и войска русския приближались уже к Вильне. Население было в страхе и король Ян Казимир хотя и объявил посполитое рушенье, но сам удалился сначала в Польшу, а потом в Силезию, где и оставался в течении всей войны с русскими.
         В следующем 1655 году русские подошли к самой Вильне, защищать которую назначено было Янушу Радзивилу. Но он едва ли был в состоянии исполнить возложенное на него поручение. Дело в том, что городския стены, построенныя еще при Александре, и с тех пор были не ремонтированныя, находились в печальном положении. Виленские замки находились в таком же положении, как и стены и кроме того не были снабжены ни орудиями ни запасами. Следствием было то, что при первом известии о приближении русскаго войска, началось бегство из города. Воевода Радзивил, не надеялся отстоять Вильну, не останавливал беглецов; остающимся он дал знать, чтобы они сами позаботились о своей безопасности. Общественныя, городския и церковныя драгоценности, святыни и архивы были вывезены.
         Первая стычка с московскими войсками под начальством князя Черкассаго полковника Золоторенка произошла 29 июля 1655 года, под самими почти стенами города, в полумиле разстояния от Вильны. При виде густых рядов московскаго ополчения, большая часть польскаго войска бросилась бежать в рассыпную покинув своего вождя. Тем не менее Радзивил еще долго держался; бой длился до самой ночи; самая жестокая и упорная схватка произошла при переправе через реку Вилию у Зеленаго моста, за который отступили литовския войска, теснимыя Черкасским и Золоторенком. После больших усилий, Радзивилу удалось удержать противника, который уже почти захватил переправу, и потом зажечь и разрушить мост на Вилии, что отняло у русских возможность дальнейшаго преследования. Польским и литовским войскам, когда они очутились на правой (северной) стороне Вилии, пришлось быть зрителями начальнаго зрелища. Над городом стояло зарево пожара, внутри происходили сцены грабежа и насилия.
         Польские современные писатели в мрачных красках описывают бедствия, постигшия Вильну в роковой день 29 июля 1665 года, когда русския войска вторглись в город. Они насчитывают более 25 тысяч убитых за один день. Не было пощады ни возрасту ни полу, говорит один из них; все места были наполнены кровию убитых и трупами, особенно монастырь Бернардинский, где чернь собралась в самом громадном количестве, как бы ища убежища. Все , что было святого и красиваго внутри и вне города, предано пламени; остальное разрушено, не только кровы, но и самыя гробницы. Действительно, из документальных источников известно, что при вторжении русских сильно пострадал иезуитский костел св. Казимира на рынке, (ныне Николаевский Кафедральный собор), где не были пощажены даже надгробные памятники фамилии Гонсевских. В костеле св. Михаила монахинь бернардинок, оставленном его обительницами, пострадали богатыя гробницы основателя и строителя костела, знаменитаго Льва Сапеги и его семейства; самые трупы были повыбросаны из гробниц. Церковныя драгоценности Кафедральнаго костела св. Станислава попали в руки казаков следующим образом. Михаил Юдицкий, каштелян новогрудский, взялся, за известную плату, отвезти на собственном судне в Королевец (Кенигсбен) значительную часть самых дорогих и древних сокровищ костела; но по неосторожности, он дал казакам нагнать себя и допустить овладеть своими сокровищами, еще в недальнем разстоянии от Вильны. Казакам достались между прочим: чаша короля Ягеллы, алтарный крест Витовта, серебряный, позолоченный и многия другия вещи. Мощи королевича Казимира были также вывезены заблаговременно; мощи же трех виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия, бывшия в униатских руках, были сокрыты в Троицком монастырском саду, но после отысканы православными, во владении которых и остались с этого времени, будучи перенесены в Св. –Духовский монастырь.
         Царь Алексей Михайлович находился в 50 верстах от Вильны, в селении Крапивне, когда прискакал к нему гонец с радостным известием о взятии города. 31 июля 1655 года Алексей Михайлович имел въезд в Литовскую столицу. Православные жители встретили его с крестами, с пением церковных гимнов, приветствовали его хлебом, как защитника православной веры. Мягкий, добросердечный государь был приведен в ужас, увидев на улицах неубранныя до сих пор тела убитых и приказал немедленно предать их погребению. Оставив в Вильне гарнизон, состоявший из четырех тысяч человек, Алексей Михайлович вернулся в Москву. Во главе управления, в звании виленскаго воеводы, поставлен был князь Михайло Шаховской, человек умный и дельный. Управляя сообразно с общим ходом дел и действуя в примирительном духе, он успел внушить к себе доверие и уважение в местном населении. Еще в 1655 году разосланы были во все стороны грамоты, призывающия бежавших граждан Вильны воротиться на родину, и в скором времени в Литовской столице начала возрождаться прежняя жизнь: погоревшие домы вновь отстраивались, пострадавшие исправлялись. Купцы и ремесленники, которыми славилась Вильна стали возвращаться к своим прежним занятиям. Православное население вздохнуло при русском правлении, которое не признавало унии и возвратило православным все униатские церкви, бывшия прежде православными.
         Но возрождавшийся город постигла новая беда: появилась моровая язва, опустошавшая город впродолжении почти целаго года (от апреля 1657, по апрель 1658 года) и нанесшая страшный удар виленскому народонаселению.Зажиточные и богатые жители оставили зараженный город и переехали по деревням и селениям; бедный и немощный класс населения вынес все ужасы неотвратимаго бедствия. В зачумленную столицу прекратился подвоз съестных припасов и к моровой язве присоединился голод. По словам иезуита Ростовскаго, в это время вымерла половина виленскаго населения. Так как городския власти, т. е. магистрат и ратуша тоже покинули город, то забота о порядке и безопасности города была поручена одному гражданину, который имел мужество остаться в городе в это тяжелое и опасное время и был избран единогласно войтом и бурмистром. Имя этаго почтеннаго, заслуживающаго уважение гражданина было Иосиф Корейлевич.
         Так как король Ян Казимир оставил в опасное время свое царство на произвол судьбы и некоторое время находился безизвестной отлучке, то естественно, что возник вопрос на выбор приемника ему. В Польше и Литве шла если не сильная, то благоразумная партия, желавшая избрать на польско-литовский престол царя Алексея Михайловича. Начались переговоры; но когда поляки стали по немногу приходить в себя от русскаго погрома, когда сам король наконец «объявился», то переговоры эти затянулись и в конце концов дошло до того, что немногочисленному русскому гарнизону, оставленному в Вильне, пришлось снова взяться за оружие, для защиты себя от надвигавшагося польскаго войска. Один из воевод, отправленных царем в Литву для охранения зывоеванных областей, князь Юрий Долгорукий, стоял с своим войском в окрестностях Вильны по обоим берегам реки Вилии. Он окружен был со всех сторон польскими войсками, бывшими под начальством Сапеги и Гонсевскаго, условившимися уже сделать на него одновременное нападение; но умный воевода не дал обмануть себя и предупредил врагов. 11 октября 1658 года, ночью, князь Юрий Долгорукий незаметно приблизил свои войска к лагерю Гонсевскаго под Верками; в литовском войске скоро распространилась тревога, Гонсевский успел, однако, устроить своих в боевой порядок и ринулся в бой. Литовская конница сначала имела успех, замешала и обратила в бегство ряды московские, но князь Долгорукий ввел в дело два пехотных стрелецких полка; утомленные литовцы не выдержали и обратились в бегство. Напрасно Гонсевский, сидя на коне, старался ободрить своих и остановить бегство; видя невозможность держаться долее, он последним поворотил свою лошадь, но было уже поздно; окруженный со всех сторон неприятелем, он принужден был отдаться в плен и с торжеством отведен к Долгорукому.
         Несмотря на полную победу, одержанную над поляками, Долгорукий почему-то счел за нужное отступить от Вильны и ушел к Москве, не оставив даже в городе какого либо подкрепления слабому гарнизону Шаховскаго, который с трудом держался в Вильне, так как шляхта, прежде присягавшая царю московскому, стала теперь волноваться, думать больше о Яне Казимире. Ко всем невзгодам присоединилась еще в 1659 году появившаяся снова моровая язва, от которой опять пострадало виленское население и поредел значительно отряд ратных людей, и без того немногочисленный. Летописец иезуитскаго ордена в Литве разсказывает о разных знамениях, которыя заранее предрекали городу о новой казни, ему готовившейся. Сосновое дерево, срубленное на Лукишках одним русским, брызнуло кровью и окрапило ею лицо и одежду его: в пустом оставленном Кафедральном костеле св. Станислава вдруг засиял свет и озарял все алтари впродолжении нескольких ночей. Новое появление страшной горестьи было тем гибельнее для населения, что повальная болезнь явилась в сопровождении голода. Хлебные запасы, собранные для русской армии, истощились, отчасти вследствие местнаго потребления, отчасти вследствие раздачи войскам князя Юрия Долгорукаго и отправки в другие города, где стояли полки русские.
         Голод и зараза, которые свирепствовали в Вильне, сопровождались, по словам Ростовскаго, почти невероятными ужасами. Умирающие валялись на площадях и улицах, умоляя проходящих либо о куске хлеба, либо о смерти; после долгих и напрасных воплей, иные кочали тем, что собравшись силами, сами налагали на себя руки. Кто, обшарив все ямы и углы, находил какую либо падаль, тот считал себя счастливым. Грабежи и убийства, вызванныя отчаянием, совершались открыто; не было при этом пощады знакомым и близким родным.
         С весны 1660 года начала грозить опасность слабому гарнизону русскому, занимавшему Вильну. В это время здесь начальствовал уже князь Даниил Мышецкий. Действительно, 29-го апреля, ночью, поляки в количестве тысячи явились под Вильною, овладели было городом и бросились на приступ к замку, но русские солдаты, которые там стояли, сделали удачную вылазку и даже вытеснили неприятеля из города. Правильная осада Вильны со стороны поляков началась в июле или в начале августа. В следующем 1661 г. пришел на помощь осаждающим обозный гетман литовский Михаил Пац и в марте месяце сделал попытку войти в город силой. На этот раз борьба была, повидимому, упорная; оставив стены, русские защищались на улицах и в самых церквах, и только после отчаяннаго сопротивления очистили город. В соборной церкви Пречистенской найдено было поляками 86 трупов, которые и были погребены на счет магистрата; число убитых, поднятых в город, было гораздо значительнее. Тем не менее упорство русскаго воеводы еще не было сломлено. Он засел в замке и на предложение о сдаче отвечал сверху пушечными выстрелами в город.
         Восемь месяцев держался еще князь Мышецкий в Виленских замках, не теряя духа и неутомимо работая над поддержанием и развитием укреплений замка. Все почти польския силы, с королем во главе, сосредоточились около Вильны. Князь Мышецкий мужественно отбивал все приступы; но было ясно, что, не смотря на его сверхъестественную энергию, он не в состоянии будет долго держаться: у него оставалось всего семдесят восемь солдат. Тем не менее на требование сдаться, он ответил, что скорее умрет, чем это сделает. Король велел своему войску готовиться к приступу. Узнавши об этом, князь Даниил велел у себя в избе, в подполье, приготовить 10 бочек пороху и хотел взорвать себя на воздух вместе с крепостью и ея последними защитниками, которые уже стали роптать и требовать сдачи и сноситься с польскими людьми. Но солдаты проведали об этом умысле, схватили воеводу, сковали и выдали его королю. Вот имена этих изменников: «Ивашка Чешиха, да Антошка повар, да сенька подъячей». Когда Мышецкаго привели к Яну-Казимиру, то он не поклонился; король видя его гордость, не захотел сам говорить с ним, а выслал канцлера Паца спросить его, какого он хочет милосердия. Милосердия у польскаго короля князь Даниил Мышецкий не хотел просить и был осужден военным судом на смертную казнь. Когда осужденный был выведен на место казни среди рынка, (теперь площадь пред Кафедральным собором), он попросил палача, чтобы тот дал ему несколько времени: помолившись на церковь, он, по русскому обычаю поклонился на все четыре стороны, сделал три поклона и в том направлении, где был дом в котором находился Ян-Казимир: когда ему заметили, что короля там нет, то князь Мышецкий ответил, что он прощается с королем заочно, а для этого довольно поклониться тому месту, которое было ознаменовано его пребыванием. Приговор был исполнен собственным поваром князя перешедшим к полякам. Виленский магистрат заплатил 14 злотых и 4 гроша за приготовление эшафота и за солому хлопам. Обезглавленное тело казненнаго было похоронено в Св.-Духовском монастыре.
         Виленский замок был взят поляками 22 ноября (2 декабря) 1661 года; таким образом, власть русских держалась здесь шесть лет, три месяца и двадцать четыре дня. Князь Даниил Мышецкий, осужденный 28-го, был казнен 30 ноября.
         По очищении Вильны от русских, король Ян Казимир объявил амнистию жителям, которые присягали Московскому Государю и в виду тяжелых потерь, понесенных в продолжении войны, освободил всех виленских обывателей от военной и некоторых других повинностей.
         В 1664 году Вильна была взволнована слухами о приближении московскаго войска, под предводительством князя Хованскаго. Смятение было сильное. В Вильне почти ежедневно производились военныя упражнения; светския и духовныя власти переселились в замок; мещане дали клятву защищаться и никаго не пускали из города, кроме женщин; товары также вывозили. Получены были королевския грамоты, призывающия всех к поголовному вооружению и воспрещающия всякия выселения и отлучки из города теперь, когда нужно было готовиться к обороне его. Страх и переполох оказались, однако, напрасными: Вильна осталась под польскою властью.
         Снова начались притеснения православных как и при прежних королях; следуя внушениям иезуитов, стали вытеснять из магистрата и цехов членов не католических и прежде всего православных. Дух взаимной нетерпимости, споры духовной власти с светскою о правах и привилегиях, подрывали благосостояние городскаго общества и развивали и усиливали только еврейский элемент. В актах городской ратуши от 1676 года есть, между прочим, такое свидетельство об усиливавшемся влиянии евреев в Вильне: « они засели в столице Литовской в самой середине города, к великому для него вреду и не малой опасности; они заняли самый рынок и каждый день все большими и большими толпами стекаются сюда. Они отнимают у купцов, ремесленников и разоряющагося мещанства, у вдов – всякую торговлю, забрали все шинки, торгуют солью, сельдями, воском, мехами и другими запретными для них товарами, занявши наилучшия улицы без всякаго законнаго на то разрешения; они основались, наконец, не только в самом городе, но и на предместье, за каменным (Зеленым мостом); «они держат христианскую прислугу, работают по воскресеньям и праздничным дням, а христиане от того нищают». Христианское население Вильны уже и тогда возставало против еврейскаго наплыва и преобладания. По словам одной королевской грамоты, евреям наносились тогда всякия обиды: их били, убивали, преследовали, отнимали у них все. Впрочем евреи находили всегда себе сильных покровителей в польских королях и местных магнатах, которые, как известно, без еврея шагу не могли сделать. Нужно заметить, что ничто столько не способствовало упадку благосостояния Вильны, как эти два разъедающие элемента, именно: иезуитство в области религиозно-нравственной и политической и еврейство в области специально-экономической. Обоими этими элементами Вильна обязана всецело польскому владычеству в крае.
         Со времени Яна-Казимира все стало приходить в упадок в древней столице Литвы; просвещение, которым так справедливо гордилась Вильна в былое время, упало. Иезуиты в своей академии держались старой рутины и не хотели допускать ничего свежаго, живаго. Искаженный латинский язык, схоластическая философия и писание чудовищно льстивых панегириков сильным мира сего, вот почти все, чему училось литовское юношество в школе иезуитов.
         А между тем старый дух фанатизма, буйства и своеволия не умирал в академии. Молодое поколение ничем не отличалось от студентов старых времен, издевавшихся над православными и протестантами в эпоху введения унии. 2-го апреля 1682 года рано утром толпа академической молодежи, в сопровождении виленской католической черни, вооруженная топорами, молотками и бревнами в виде стенобитных орудий, отправилась за Трокския ворота и, без всякаго повода и вызова, начала осаду, а потом штурм кальвинскаго храма. После взятия мирной крепости, началось разрушение всех построек внутри стены, окружающей владения реформатов; оно продолжалось два дня, пока почти все было сравнено с землею. Разрушен был не только самый храм и часовня на погосте, но и все здания, как деревянныя, так и каменныя, (между прочим госпиталь) обращены в развалины; разбросаны были из склепов гробы умерших, разграблены архивы и драгоценности. Это было не только святотатство, но и совершенный разбой. Когда некоторые из диссидентов обратились к ректору академии и в то же время к магистрату с просьбою остановить насилие, то ректор и префект отделались одним смехом, а магистрат, вместо того чтобы чему либо воспрепятствовать, еще поощрял к дальнейшим подвигам расходившийся фанатизм. Как после обнаружилось, главнейшими зачинщиками и героями во всем деле были 13 иезуитских академических питомцев, а участниками сам виленский войт, два бурмистра, цехи, евреи и также августинские и францисканские монахи. Только на третий год собралась судебная коммиссия, назначенная королем, и еще через три года вышел королевский декрет, утверждающий ея решение и приговор. Большая часть виновных, разумеется, уклонилась от суда на основании своих привилегий, и даже те два ученика академии (Рыкачевский и Зибла) которые были присуждены к наказанию, как заведомо главные виновники тех злодейств, успели спастись бегством, благодаря покровительству и пособничеству иезуитов за одно с магистратом и благодаря длинному промежутку времени между приговором и его утверждением.
         В следующем 1683 году жертвою нападения сделался Свято-Духовский монастырь. Героями погрома были опять иезуитские студенты, которые ворвавшись в монастырь, кощунствовали над образом Богоматери, били в колокола и совершали другия безобразия. На этот раз, впрочем, досталось и им, так как между ними оказались пострадавшие при нападении и раненные. Возник процесс, который поведен был так, что монахи же Духовские должны были просить прощения у пострадавших и пораненных студентов, как будто монахи нарочно звали к себе в монастырь иезуитских питомцев, чтобы оскорблять и бить их.
         Своеволие польских магнатов давало себя знать не одному только православному духовенству, но доставалось иногда и католическому. При короле Яне Собесском произошло памятное для Вильны столкновение гетмана Казимира Сапеги с Виленским епископом Константином Бржостовским. Поводом к столкновению послужило то, что Сапега обременял военными постоями церковныя имения, прежними указами освобожденныя от этой повинности. Епископ протестовал и распорядился закрыть несколько храмов и прекратить в них богослужения, под тем предлогом, что разоренныя Сапегою церковныя имения не дают средств для совершения «хвалы Божьей». Виленский Кафедральный собор был заперт впродолжение месяца; но Сапега не склонялся на уступки и не принимал предложений Бржостовкаго относительно вознаграждения за убытки, причиненные церкви. Епископ стал грозить церковным проклятием и действительно 18 апреля 1694 года предал перваго сановника литовскаго анафем. Церемония совершилась в виленском Кафедральном костеле, с обычною средневековою обстановкой, с колокольным звоном, с бросанием на землю заженных свечей. Проклятие воспрещало всем католикам иметь какия-либо сношения с отлученным — есть, пить, путешествовать с ним, давать уму огня и т. д. Самые близкие родные и друзья должны были бежать от него. Но все это не помешало гетману в тот же самый день, когда была произнесена страшная клятва, устроить в своем дворце, на Антоколе, где ныне госпиталь, роскошное торжество и собрать множество гостей. При громе музыки, при пальбе из орудий, пирующие пили здоровье Сапеги, и шум их привествий был так силен, что достигал ушей самого епископа. Бржовстовский ждал утра и следствий своего проклятия, но Сапега тотчас обратился с апелляцией к папе. На следующий день (19 апреля) епископ сделал распоряжение, чтобы обряд, им совершенный в Кафедральном костеле, был повторен во всех монастырях и костелах виленских, со всех амвонов. Не мало совещалось между собою духовенство, много книг было перебрано и пересмотрено, чтобы придти к основательному решению — следует ли слушаться епископа, или нет. Остановились на том, что так как епископ не спрашивал совета прежде исполнения принятаго им решения, то он не должен обращаться к ним и призывать к участию в деле, уже исполненном, и что не следует объявлять проклятия, пока не последует ответа на апелляцию от папы. 20-го числа епископ созвал в свой дворец всех начальствующих в монастырях виленских и стал их уговаривать, чтобы они провозгласили у себя анафему. Когда те решительно отказались, то он выразил желание, чтобы гетман, по крайней мере, не был допускаем до участия в таинствах и богослужении; но и на это последовал отказ и ссылка на апелляцию. Выйдя совсем из себя, Константин Бржостовский велел запереть выходы из своего епископскаго дворца и обратился к угрозам; но все-таки ничего не достиг. Видя непобедимое упорство духовенства, епископ наложил интердикт на костелы, запретив в них отправление богослужения и каких-либо процессий; но как и следовало ожидать, интердикт епископа не был принят к исполнению духовенством. Борьба разгоралась сильнее и сильнее. Вследствии одной сцены в праздник «Божьяго Тела», когда епископ пошел в одну сторону, а монахи в другую и увлекли за собою магистрат, Бржостовский произнес интердикт на всю епархию, с запрещением исповеди и проповеди. Положение Вильны среди этаго смятения было тяжелое и печальное. Запертые костелы, запечатанныя конфессионалы, пустые амвоны, соблазнительные раздоры во время самых церковных процессий — все это наводило на совесть и сердце искренних католиков тревогу и скорбь, тем более, что и конца не предвиделось раздору епископа с духовенством. Когда в Риме сделалось известным такое положение дел, папа спасая принцип, стал на сторону епископской власти. Из Рима пришло приказание, немедленно покориться епископу, что начальники орденские и принуждены были исполнить. Но этого было не достаточно. Константин Бржостовский требовал присяги на послушание и обещал сложить проклятие не иначе, как публично. Когда на этом дело остановилось, пришел декрет из Рима, по которому настоятели монастырей лишались своих мест и объявлялись и впредь неспособными к занятию духовных высших должностей. Это был удар, окончательно сломивший сопротивление непокоримых. Но пока история тянулась между Римом и Вильною (1695 год), костелы в городе были уже действительно и вполне запечатаны, так что их не отпирали и для благочестивых пилигримов, пришедших издалека; тяжелое уныние лежало над безвинно страдающим городом. Разгневанная шляхта, стоявшая на стороне Сапеги, мстила тем, что стала отбирать от церквей имения, пожалованныя некогда предками. Но после того, как было сломлено противодействие епископу внутри самой церкви, стала остывать и его борьба с Сапегой; последний уступил, хотя не прямо своему епископу, а папскому нунцию.

Ф. Добрянский. Старая и Новая Вильна. Издание третье. Вильна: Типография А. Г. Сыркина, 1904. С. 63 — 82.

 

Глава V.
Вильна при Саксонской династии и под русским владычеством.
(1693 — 1863).

Шведы в Вильне. Пребывание в Вильне Петра Великаго. Мор 1709 г. Пожары 1706, 1737, 1748 и 1749 г. г. Возстание 1794 г. Окончательное присоединение Литвы к России. Вильна под русским владычеством. 1812 год. Виленский университет. Повстанье 1863 г.

         Во время великой Северной войны войска Карла XII наводнили всю Литву и в апреле 1702 года вошли в Вильну. На предместьи Снипишках была их главная квартира; авангард армии занял равнину за Вилией, отдельные отряды оставались в городе и предместьях. Шведы стояли здесь целый месяц и, не считая того, что было взято натурой, взыскали с города денежную контрибуцию в огромной для того времени сумме. Город заплатил 15000 талеров, иезуиты 2700, Свято-Духовский монастырь (или как сказано в подлинной раскладке шведскаго генерала «старые Руссы или Святой Дух») 250 талеров, униаты столько же, митрополия 195.
         В 1705 году посетил Вильну Петр Великий. Русский царь вступил в город 15-го июня, чрез Полоцкую заставу, с Преображенским полком, прошел весь город и остановился лагерем на равнине за Снипишками. За Преображенским полком следовали драгуны, за ними прочие полки, кавалерия и артиллерия. Лагерь войска простирался от Снипишек до самых Верок. Возвратясь в город, Петр Великий остановился в казенном доме возле Ратуши, и здесь принимал депутацию, состоявшую из знаменитейших жителей города и виленскаго епископа Бржостовскаго, сопровождаемаго всей капитулой. От имени литовскаго трибунала приветствовал монарха референдарий Степан Слизень. После Петр Великий переехал на жительство во дворец Слушков на Антоколе (ныне тюрьма). Он посетил иезуитскую академию, слушал диспут, нарочно для него устроенный и принял угощение от иезуитов. Был также в трибунале, который тогда отправлял свои заседания в так называемом палаце Дунина, на углу улицы Сиротской и Большой. Уезжая из Вильны, Петр учредил здесь провиатский магазин и назначил к нему комиссаров из местной шляхты. В Пятницкой церкви Петр крестил африканца Ганнибала, деда знаменитаго поэта А. С. Пушкина. В этой же церкви, в другой свой приезд в Вильну, он присутствовал за благодарственным молебном по случаю одержанной победы над шведами и подарил церкви знамя, отнятое у шведов.
         В 1706 году страшное бедствие обрушилось над Вильною. Пожар, вспыхнувший 7-го мая, истребил значительную часть города, от костела св. Николая до Острой брамы, лавки и ратушу; при этом сгорели древнейшие документы, относящиеся к истории города. Едва жители успели несколько осмотреться и оправиться, как в ноябре – новое посещение шведов под предводительством известнаго генерала Левенгаупта и новыя контрибуции.
         Вследствие опустошения страны, с 1708 года по 1710, во всем крае свирепствовал голод, посетивший Вильну и дошедший до неслыханных размеров, особенно в 1709 году. Крестьяне, лишенные всяких запасов и доведенные до крайности, бросали свои деревни и стекались в Вильну с женами и детьми, разсчитывая найти здесь сострадание и хлеб насущный. Толпы этих несчастных наполнили улицы и рынки, осаждая своими стонами проходящих. В городе настала страшная смертность; груды умерших валялись по улицам, возами вывозили их за городския ворота и в одну яму бросали по 60 и 70 трупов. В эту страшную пору, от июня 1709 до Пасхи 1710 года, умерло в Вильне 22, 862 человека. Память об этой моровой язве долго сохранялась в умах жителей; в 1761 году сделано было ея изображение на внешней стене Антокальскаго костела св. Петра, сохранившееся и до сих пор. Зараза свирепствовала в городе весь 1710 год, впродолжение котораго снова умерло до 20, 000 человек христиан и 4, 000 евреев.
         В 1715 году сильный пожар 15-го мая, начавшийся у Острых ворот, дополнил чашу бедствий для несчастной столицы княжества литовскаго.
         В 1722 году епископ Бржостовский вызвал в Вильну монахов-пиаров, которые имели благодетельное влияние на воспитание юношества, до сих пор находившееся исключительно в руках иезуитов. Антон Сапега пожертвовал им свой дом на Доминиканской улице, в котором в настоящее время помещается Мариинское Высшее женское училище. В 1726 году виленским епископом Михаилом Зенковичем утвержден был устав пиарскаго шляхетнаго конвикта, основателем котораго был известный ученый Догель. Иезуиты были встревожены успехами пиаров и ни за что не хотели допустить конкуренции, которая стала бы отбивать у них учеников и влияние. Они пустили в ход все средства, которыми некогда боролись с протестантами и православными. Начали с того, что скупили все дома, соседние с помещением пиаров, чтобы не допустить расширения новой школы. Когда это оказалось недостаточным, они начали формальный процесс, в котором доказывали, на основании своих привилегий, что в Вильне никто, кроме их ордена, не имеет права обучать юношество. Дошло дело до папы. Только в 1753 году долгий спор иезуитов с пиарами кончился соглашением, хотя внутренняя борьба и соперничество продолжались до самаго уничтожения ордена иезуитов в 1773 году. Соперничество это оказало благодетельное влияние и на иезуитское воспитание; чтобы не отставать от пиаров и иезуиты стали преподавать в академии математическия науки, опытную физику, новые языки. В академии иезуитской начинают приобретать славу молодые ученые Мартин Почобут, основатель астрономической обсерватории в самом здании академии и Адам Нарушевич, автор «Истории польскаго народа». Около этого же времени основано иезуитами первое периодическое издание в Вильне «Курьер Литовский».
         С уничтожением в 1773 году ордена иезуитов прекратилось существование самой академии, возродившейся в скором времени под именем, сначала Главной школы великаго княжества литовскаго, а потом виленскаго Университета.
         Печальную картину представляла Вильна в половине XVIII столетия. Непрерывным рядом следуют одни за другими тяжкия бедствия. Неприятельския опустошения, голод, моровая язва и неслыханные пожары окончательно разорили Вильну и уничтожили почти все памятники ея. Пожар 1737 года истребил целую половину города, обратив в пепел шесть костелов (Фрацисканский, т. е. Св. Марии на Песках, Свято-Янский, иезуитский костел св. Игнатия, монастырь Бонифратров, деревянный костел св. Магдалины, костел св. Казимира) и ратушу. Второй пожар 1741 года уничтожил до основания Кафедральный католический костел и несколько домов в окрестности. Особенно ужасны были пожары 1748 и 1749 годов. Пожар 11-го июня 1748 года едва оставил в целости одну треть города. Сумма погоревших зданий, по совершенно точному статистическому исчислению современника, простирается до 469 каменных домов и дворов, до 15 палацов, до 12 храмов; лавок и аптек сгорело 149, народу погибло в огне 29 человек. В числе храмов истреблены были в этом страшном разгуле огненной стихии Пречистенский собор вместе со Спасскою церковью и госпиталем при ней, церковь св. Николая на Большой улице, находившаяся тогда в дворе каменнаго дома, храм св. Параскевии или церковь Пятницкая — три древнейшие памятника православия и вообще христианства в литовской столице; сгорела иезуитская академия вместе со всем монастырем и костелом св. Иоанна и т. д и т. д. Не прошло полнаго года после такого тяжкого удара, как в самом конце мая 1749 года на Вильну обрушился новый, в том же самом виде. На этот раз обращена была в пепел остальная часть города, пощаженная в предъидущем году; но число уничтоженных каменных домов простиралось уже только до 292; кроме церквей и лавок на сей раз сгорел Духовский монастырь с церковью, остались лишь одне стены. Вильна обращена была в груду развалин, немалое число жителей разошлось по деревням и соседним местечкам, отыскивая средства к жизни; оправиться после такого ряда бедствий город уже никак не мог. Пречистенский собор был возобновлен униатским митрополитом Иасоном Смогоржевским далеко не в прежнем виде, только в 1785 году целых 37 лет русская святыня находилась в запустении.
         Современное, весьма подробное описание об их пожаров сохранилось в любопытной брошюре некоего Яхимовича, местнаго жителя.
         Не смотря на все несчастия, перенесенныя Вильною, она в 1784 году заключала в себе еще 19 монастырей, 26 палацов, 154 каменицы, 69 дворков, 16 домов обыкновенных, 15 монастырей; в предместьях: 8 монастырей, 5 палацов, 40 камениц, 419 дворков, 206 хижин. Итак, всего было тогда 937 домов, а в том числе едва не половина таких, в которых могло жить по одному и разве по два, по три семейства. Из пепла и развалин стали возникать новые дома; многие вновь построены и преимущественно каменные; но королевский дворец, палаты королевы Варвары и другия здания, бывшия украшением города, навсегда остались в развалинах.
         В 1794 году решен был последний раздел Польши; поляки возстали под предводительством Костюшки и совершили вероломное избиение русскаго войска в Варшаве. Вслед за Варшавою возстание разразилось в Вильне, где также оставались еще русския войска, и где уже действовал эмиссар варшавских заговорщиков, полковник Ясинский. Соучастники его — Неселовский, князь Антон Гедройц, Прозор и Петр Завиша склонили на свою сторону стоявшаго там с бригадою Сулистровскаго и некоторых обывателей. Все поклялись не покидать оружия, пока не очистят Литвы от москалей. В городе начальствовал русским отрядом генерал Арсеньев, человек безпечный и подпавший влиянию польки Володкович. Отряд состоял из двух пехотных полков, одного батальона егерей, донскаго полка и четырех рот артиллерий, в которой считалось 19 орудий. Артиллерийский парк был расположен в поле, на Погулянке, и находился под командой майора Тучкова. Замок, арсенал, коммисариат оставались в руках поляков, как союзников, и были заняты их полками, состоявшими под верховною командой гетмана Коссаковскаго, как главнаго начальника литовских войск. Гетман Коссаковский первый подметил, что Ясинский затевает возстание, и арестовал его. Но Ясинский убежал, и, скрываясь в Вильне у друзей, решил вместе с ними в назначенную ночь напасть на сонных русских, перебить их, или забрать в плен. Перед взрывом возстания, носились слухи, что в Вильне готовиться резня. Фактор – еврей, по прозвищу Гордон, указал Тучкову, что на домах, где квартируют русские, были буквы RZ, а над воротами Тучкова NB. Тучков донес об этом Арсеньеву, но тот сказал: « это шалость каких нибудь повес». Тучков, однако, принял предосторожности, поставил караул у парка и велел держать фитили при орудиях. Наступила Пасха, случившаяся в этот год в один день у православных и католиков 10-го апреля. Между русскими и поляками начались недоразумения и драки. Поздно вечером приехал гетман Коссаковский, едва успевший спастись из рук заговорщиков, которые хотели схватить его в имении его брата, неподалеку от Вильны.
         Вечером Ясинский назначил заговорщикам сборище на Заречье, в саду, где часто собиралась молодежь пить пиво. Туда привезли и польскую артиллерию. Там условились, как овладеть гауптвахтою и арестовать генералов и офицеров. В половине перваго, ночью, раздался пушечный выстрел, вслед затем ударили по костелам в набат, забили в барабан. Заговорщики, одни с ружьями, другие с кольями, саблями, ножами, бежали по разным улицам и толпы их постоянно увеличивались. Майор Собецкий с жолнерами 7-го полка напал на гауптвахту (близ ратуши), перебил часть русских и захватил здесь 8 орудий. Русский генерал был схвачен, как говорят, на Антоколе в доме госпожи Володкович и отведен в арсенал под стражу. Сюда же в арсенал скоро привели при неистовых криках толпы, гетмана Коссаковскаго, найденнаго на чердаке, куда он спрятался от взломившихся к нему заговорщиков. Без особаго труда поляки схватили полковника Языкова, пять майоров, четырех капитанов, 11 поручников, 8 подручников, 12 прапорщиков и 964 нижняго чина. Всех их заперли в костел св. Казимира, (ныне православный Кафедральный собор).
         Тучков успел, однако, пробиться и спастись через глухой переулок, через плетень, огораживавший дворы, в сопровождении одного гусара, к своему парку на Погулянке. К нему стали сходиться русския роты, которыя также, как и Тучков, за невозможностью проехать через рогатку, пробивались сквозь заборы домов. Одна из этих рот дралась с поляками в городе на штыках и положила много поляков, но от нея самой осталось всего сорок человек. Тучков начал бомбардировать город. В Вильне сделался пожар. Поляки увидав откуда им угрожает опасность, отправляли против Тучкова одну за другою команды, но казаки заманивали их под орудия, которыя угощали их картечью. Около полудни 12-го апреля собралось на Погулянке ускользнувших от избиения и плена около 1200 человек, в том числе деньщики, слуги и проч. Арсеньев, находясь в плену, прислал к Тучкову русскаго пленнаго офицера с запиской, в которой требовал из уважения к опасности, в которой находится его Арсеньева жизнь, Тучков не начинал с поляками враждебных действий. Наперекор просьбе Арсеньева, Тучков усилил бомбардирование Вильны. Против него выходили поляки из города, но убегали назад, поражаемые из орудий. Между тем, впродолжении всего дня Тучков делал приготовления к отступлению; не зная того, жители Вильны пришли, вследствие бомбардирования, в такое смятение, что близки были к потере духа и к сдаче. Тут Ясинский дал приказание всем, под страхом смерти, зажечь в каждом окне по две свечи и собираться на рынок с оружием, с каким кто может, поделил собравшихся на отряды и высылал партиями за разныя городския ворота, готовясь к битве. Но страх и заботы его были напрасны. Тучков оставил горящие костры на том месте, где стоял, а сам отступил на Понарския высоты, а потом ушел к Гродне.
         Как скоро сделалось известным отступление Тучкова, в Вильне созвано было народное собрание на рынке у Ратуши и оглашено революционное устройство. Составился «Литовский верховный совет» и Ясинский наименован начальником вооруженной народной силы в Литве. На следующий день жители Вильны увидали близ Ратуши виселицу. В четверг, при большом стечении народа, с барабанным боем, привезен был сюда последний Литовский гетман Коссаковский. Вслед ему прочитан был обвинительный приговор. Бернардинский монах вошел в карету осужденнаго для исповеди; когда он вышел, «гицели» (палачи) вывели под руки Литовскаго гетмана. Он хотел сказать народу прощальное слово, но барабанный бой прервал его речь. Приговоренный к виселице, Коссаковский кончил свою жизнь самым мучительным образом вследствие неловкости палача.
         Революционный террор не остановился в Вильне не казни Коссаковскаго. В половине мая казнен был бывший маршал Виленской конфидерации Швейковский и осуждены на смерть другие, успевшие скрыться. Вильна устроила у себя муниципальную гвардию, которая простиралась до 3, 000 человек.
         8-го июля 1794 года подступил к Вильне с войском русский генерал Кнорринг. Русские, после кровопролитнаго штурма, ворвались за ретраншементы и расположились на высотах, окружающих город. Вход в предместье был открыт; Кнорринг послал трубачей требовать сдачи, но поляки не допустили их до города, стреляли по ним и одного ранили. Тогда русские отряды, под начальством Тучкова и полковника Деева, направились один к Острой Браме, другой к Заречной. Проход по предместьям был чрезвычайно затруднителен; из домов, с крыш, с чердаков, стреляли из ружей и бросали каменьями. Русские под градом пуль двигальсь вперед. Поляки сосредоточили все свои силы у Острой Брамы. Храбрые полковники Деев и Короваев, были убиты. Приступ обошелся не дешево и полякам. Бомбы повредили много домов: некоторыя были разрушены до основания; особенно пострадал монастырь Бернардинский. Заречье было сожжено.
         Затем, русские отступили и стали в 15 верстах от города по Ошмянскому тракту. 11 августа в 7 часов утра, снова началась аттака. На Богухвальской горе (рядом с протестантским кладбищем) устроены были батареи и начали палить в город, а генерал-майор Бенигсен натиском кавалерии истребил собравшуюся на Погулянке неприятельскую пехоту. Это произвело такой страх в Вильне, что польския войска стали выступать из города через Зеленый мост за Вилию. Уже в самом городе люди падали от картечи. Собравшись на совет, жители решились отдать город победителю. Генерал Еленский, сидевший под арестом за неповиновение приказаниям Костюшки, послан был с трубачем просить милости у русских от имени городскаго магистрата. Кнорринг обещал городу совершенную амнистию.
         Город сдался и русские вошли в него. В монастыре св. Духа отправлено было благодарственное молебствие, и троекратный залп из пушек возвестил, что Литовская столица слилась с Российскою империей. В октябре 1794 года Вильна с остальною Литвою, оставшеюся после втораго раздела, поручена в управление князю Николая Васильевичу Репнину, первому генерал-губернатору литовскому. Манифестом от 14-го декабря 1795 года объявлено о присоединении к России всей этой части Литовскаго княжества, и тогда уже образована Виленская губерния, который первым генерал-губернатором был генерал-майор Тормасов.
         Под русским владычеством Вильна снова ожила; гуманныя отношения русскаго правительства не могли не отразиться на всех сторонах городскаго благосостояния. Торговля и промыслы процветали, благодаря тому что в городе проживали важнейшия лица местной аристократии, привлекаемые частыми посещениями коронованных особ. Так в 1797 году Вильну посетил последний польский король Станислав Понятовский и император Павел, с великими князьями Александром и Константином Павловичами. В 1802 году 6-го июня прибыл в Вильну император Александр I-ый. Толпы народа ожидали государя за Погулянскою заставою. Встреча была самая торжественная. Государь посещал разныя общественныя учреждения, церкви, костелы, театр, ратушу и т. п. Многих также привлекало в Вильну и заставляло на долго оставаться в ней то, что она служила тогда действительным центром просвещения, которое в первой половине XIX столетия достигло в ней значительной степени процветания. В 1803 году 24-го января образован Виленский учебный округ, попечителем котораго назначен был товарищ министра иностранных дел князь Адам Чарторыйский. 18-го мая того же года Главное училище великаго княжества Литовскаго, образовавшееся из иезуитской академии, было преобразовано в Имперский университет, составленный из четырех факультетов: физико-математическаго, медицинскаго, философскаго и словесных наук. По штату назначены были 4 декана, 32 профессора и 12 адьюнктов. Из профессоров тогдашняго времени особенно славились: Почобут, Снядецкий, Лелевель, Франк, Смуглевич, Голянский, Гродек и др. К сожалению, знаменитые профессора Виленскаго университета не сумели удержаться на безпристрастной точке зрения чистой науки, что послужило к закрытию университета.
         Другою печальною стороною тогдашняго просвещения было то, что оно было слишком односторонне, велось исключительно в польском духе и совершенно игнорировало русский элемент в городе и крае, элемент, который и по историческому праву и по праву справедливости заслуживал того, чтобы на него было обращено внимание интеллигенции. Униатское духовенство и население считалось поляками за католическое, а православное население почти не существовало. Один Свято-Духовский монастырь оставался оплотом православия; остальныя церкви были или в развалинах, или в руках униатов. Пятницкая церковь, в которой еще Петр Великий слушал литургию, представляла кучу мусора на черном дворе частнаго дома. Пречистенский собор в 1810 году обращен был в анатомический театр. Николаевская церковь была униатскою. Других православных церквей в начале XIX столетия в Вильне не было.
         Памятный для России 1812 год не прошел безследно и для истории города Вильны. 14-го апреля 1812 года император Александр прибыл в город и пробыл здесь несколько недель. Праздник Пасхи в этом году он проводил в Вильне, слушая в этот день обедню в дворцовой церкви. Из Вильны император несколько раз уезжал для осмотра 1-й армии, состоявшей под начальством Барклая де Толли, расположенный по Неману. 14 июня государь опять был в Вильне; на 24 июня назначен был великолепный бал в Закрете, загородном доме генерала Бенигсена. Так как в Закретном дворце, бывшем некогда загородным домом иезуитов, не было больших комнат, то Бенигсен распорядился выстроить в саду, близ самаго дворца, огромный деревянный зал для танцев и украсить его коврами и цветами. Для постройки приглашен был профессор университета Шульц, человек, очевидно, не очень искусный в архитектуре. Выстроенный им зал, почти совсем оконченный, за несколько часов до бала обрушился. Шульц доведенный в отчаяние этим печальным для него приключением, которое угрожало страшным несчастьем всем приглашенным на бал, и боясь, чтобы его не сочли злоумышленником, бросился в Вилию, протекающую возле Закрета и утонул. Тело его, немного спустя, было найдено в реке.
         Император, не устрашенный этим приключением, велел утешить жену Шульца, а Бенигсену сказал, что случившееся не должно препятствовать быть балу. Вследствие этого Бенигсен, оставив пол, распорядился на место стен поставить огромныя горшки с цветами и великолепными померанцовыми деревьями, взятыми из Закретной оранжереи. При отличной погоде 24 июня, в 9 часов вечера бал начался. Император, окруженный блистательным двором и штабом, приехал в Закрет около 9-ти часов, в коляске, чрез Погулянку.
         В разгаре бала к государю подошел генерал-адьютант Балашев и тихонько передал ему известия о начавшейся переправке французских войск через реку Неман. Император Александр явил редкий пример самообладания: он приказал Балашеву хранить это известие в тайне и продолжал очаровывать всех гостей своей изысканной любезностью. Уехав с бала во время ужина государь большую часть ночи провел в работе, а затем отправился к войскам, с министрами и со всей своей свитою.
         В следующие затем дни, на улицах Вильны происходило необыкновенное движение войск и наконец в среду 27 июня главная российская армия начала отступление. Весь город с утра до вечера и в течении целой ночи наполнялся русскими войсками, которыя следовали от Погулянки на Антоколь всеми улицами, ускоренным шагом, но со всевозможною стройностию. Ночью движение это представляло что-то фантастическое и производило сильное впечатление на жителей. Никто из них в эту ночь не смыкал глаз, особенно жители улиц: Трокской, Благовещенской, Ивановской и Замковой, по которым проходили войска. К утру движение уменьшилось, и в 8 часов утра отступили на Антоколь последния части арьергарда русской армии, при чем казаки зажгли на Снипишках провиатские магазины и Зеленый мост, накануне еще обвязанный соломою и облитый смолою. Тотчас по выступлении русских войск члены виленскаго магистрата, с городским головою Фомою Рейзером и предводителем дворянства Ляхницким, оправились на Погулянку, для вручения городских ключей Наполеону.
         Спустя несколько часов, в Вильну нахлынула французская армия и залила все улицы. Авангард ея, догнав на Антоколе отступавших казаков, завязал перестрелку, во время которой в руки казаков попал первый французский пленник, капитан, граф Сегюр.
         Между тем Наполеон, благосклонно приняв депутацию, окруженный блестящим штабом, подъехал к Вильне. Остановившись на минуту на возвышенном месте Погулянки и полюбовавшись восхитительным видом на город, повернул на право и объехав всю юго-западную и южную части города, опять остановился на горе, возле Миссионерскаго костела на Сиротской улице. Здесь еще раз полюбовался на Вильну, потом спустившись по Бакште, въехал в город по Андреевской улице, мимо госпиталя Савич. Наполеон был в мундире конных егерей, со звездою и маленьким крестом почетнаго легиона, в трехугольной шляпе, надвинутой почти на брови. Едва заметными движениями головы удостоивал он приветствием толпившихся вокруг него жителей. Наполеон поехал прямо на Замковую улицу. К общему удивлению всех присутствовавших, он, несмотря на крутую тропинку, ведущую на Замковую гору, пришпорив коня, в несколько мгновений очутился на ея вершине и около четверти часа опять разсматривал местоположение Вильны.
         Спустившись с горы также смело и ловко, как на нее взъехал, он отправился, мимо костела св. Георгия, на берег Вилии, где еще дымились остатки Зеленаго моста. Там, сидя на простой деревянной скамейке, личным присутствием поощрял саперов, и понтонеров своей армии строить два моста через реку Вилию. Не прошло 3-х часов, как мосты были готовы. Затем Наполеон поехал во дворец и занял те самыя комнаты, в которых останавливался Александр I.
         На другой день, 29 июня, Наполеон верхом осматривал город, в полдень принимал духовенство и дворянство, а 30 июня принял университетское правление и всех профессоров. Декретом от 1-го июля учреждено Временное управление литовскаго великаго княжества, состоявшее из пяти членов и одного секретаря. Губернии Виленска, Минская и Гродская, а также Белостокская область объявлены были департаментами, под управлением особых комиссий и подпрефектов. В Вильне учрежден муниципальный совет, под начальством мера и 4 адъюнктов. Генерал-губернатором назначен был граф Гогендорп. Наполеон, пробыв в Вильне до 16 июля, отправился в Свенцяны.
         Перед выездом из Вильны Александр, в виде последней миролюбивой попытки, послал к Наполеону Балашова с собственноручным письмом. Наполеон принял Балашова уже по вступлении своем в Вильну, в дворце, в своем кабинете — той самой комнате, откуда Балашов был отправлен нашим государем. Представившись Наполеону, Балашов объявил ему, что «государь и теперь готов на мир, если французы немедленно отойдут за наши границы».
         Наполеон ответил:
          — «Неужели вы думаете, что я пришел к вам только за тем, чтобы посмотреть на Неман... Напрасно вы надеетесь на своих солдат; до Аустерлица они считали себя непобедимыми; теперь они заранее уверены что мои войска побьют их».
          — «Смею уверить Ваше Величество», - заметил Балашов, - «что русския войска с нетерпением желают боя, и в особенности с тех пор, как наши границы подвержены опасности. Эта война будет ужасна; вы будете иметь дело не с одними войсками, преданными государю и отечеству».
         Наполеон спорил, уверял Балашова, что русские еще никогда не начинали войны при таких невыгодных обстоятельствах.
          — «Мы надеемся окончить ее с успехом» - ответил Балашов.
          — «Вы ничего не могли сделать вместе с Австриею», — продолжал Наполеон, - «а теперь со мною идет вся Европа; на кого вы надеетесь?»
          — «Мы сделаем, что сможем», — сказал Балашов.
         В 7 часов Балашов был приглашен к обеду императора. За обедом Наполеон, между прочим, спросил у него:
          — «Много ли жителей в Москве»?
          — «300 тысяч», — отвечал Балашов.
          — «А домов»?
          — «10 тысяч».
          — «А церквей»?
          — «Более 240».
          — «К чему такое множество»?
          — «Русский народ набожен», — отвечал Балашов.
          — «Полноте, какая теперь набожность», — возразил Наполеон.
         — «Извините меня, Ваше Величество». — сказал Балашов, — «может быть в Германии и Италии мало набожных, но их еще много в Испании и России».
         Наполеону не понравился намек на Испанию и он на несколько минут замолчал, потом вдруг обратился к Балашову:
          — «По какой дороге можно пройти к Москве»?
          — «Ваше Величество поставили меня в большое затруднение», — отвечал Балашов; — «русские, как и французы, говорят, что к Риму можно пройти по всякой дороге. В Москву тоже многие пути. Карл XII-й туда шел на Полтаву»...
         Пройдясь несколько раз по комнате, он спросил: «готовы ли лошади для генерала? Дайте ему моих; ему далеко ехать».
         В письме к государю Наполеон, между прочим сказал: «даже Бог не может сделать, чтобы не было того, что произошло».
         Поручение, данное Балашову, было последним сношением нашего императора с Наполеоном.
         Спустя несколько месяцев французская армия возвращалась из Москвы по той же дороге, но далеко не в том же виде. После известной переправы через Березину, Наполеон оставил несчастныя свои войска Мюрату, а сам, с двумя любимцами, Коленкуром и Дюроком, 23 ноября, при 28 градусах мороза, помчался в простых санях из м. Сморгони в Ковно; в Вильне он только переменил лошадей. Несчастныя толпы окоченевших воинов великой армии брели полумертвыми к Вильне, преследуемыя русскими войсками. При переходе от Сморгон в Вильну погибло 20 тысяч; остальные около 60 т. с отчаянием бросились на магазины, госпитали и даже частныя дома в Вильне, утоляя голод чем попало. Оказались страшныя болезни; весь город, казалось превратился в лазарет. Более 15,000 больных и изнеможенных французов боролись со смертию в Вильне. Остальные пошли по дороге в Ковно. В нескольких верстах за Вильной, на Понарских горах, они должны были подниматься на значительную крутизну, по гололедице, под смертоносным огнем артиллерии Платова и там принуждены были покинуть большую часть своей артиллерии, обозы и казну. 30-го ноября фельдмаршал князь Кутузов вступил в Вильну, любимый им город, где он раньше был генерал – губернатором.
         Император Александр, узнав о занятии Кутузовым Вильны, отправился сюда из С.-Петербурга. Государь достиг ее на пятый день, 11-го декабря. Он въехал во двор Генерал-Губернаторскаго дома, где ожидала его торжественная встреча. Почетный караул Семеновскаго полка отдал честь. На ступенях крыльца стоял престарелый фельдмаршал в полной парадной форме, окруженный блестящим сонмом генералов. При звуках торжественнаго марша Кутузов преклонился перед Императором и поднес ему строевой рапорт. Александр поздоровался сначала с Семеновцами, затем он дружески обнял Кутузова и, взяв его под ручку, прошел с ним в кабинет. Прошло около часа в уединенной беседе государя с своим полководцем.
         Император счел своим долгом выразить фельдмаршалу публично свою благодарность и признательность, возложив на его грудь величайшую военную награду. Лишь только Кутузов вышел из кабинета, как граф Толстой поднес ему на серебрянном блюде знаки ордена св. Георгия 1-ой степени.
         На другой день, утром 12-го декабря, в день рождения государя, собрались в дворце все наши генералы. Император, благодаря их за подъятые труды и подвиги сказал им, между прочим: «Господа! Вы спасли не одну Россию; — вы спасли Европу».
         Явились в дворец поздравить государя и депутаты литовскаго дворянства. Александр принял их милостиво, хотя и дал им понять, что поведение литовских панов и шляхты очень хорошо ему известно и оценено им по заслугам.
         «Я имею повод», — сказал он депутатам, быть недовольным очень многими литовцами: похвалить придется немногих из них. Предпочитаю забыть прошедшее, в надежде, что вам не придется вторично прибегать к моему прощению».
         В тот-же день Император Александр подписал манифест, возвещавший о дарованном им полном прощении всем полякам и литовцам подданным империи, не исключая и тех, которые запятнали себя открытым и явным нарушением присяги.
         «Пусть», — говорилось в манифесте, — «участвует всяк во всеобщей радости о совершенном истреблении всенародных врагов и да приносит с неугнетенным сердцем чистейшее Всевышнему благодарение».
         Государь принял приглашение фельдмаршала за торжественный обед. За столом старый вождь, очарованный любезностью Александра, сиял от радости и счастья. Во время заздравных тостов раздались громкие залпы артиллерии.
         «Ваше Величество» — обратился Кутузов к Государю, — «наши артиллеристы палят французским порохом из отбытых у французов орудий».
         Государь улыбался благосклонно. Его любезность простерлась до того, что он дал тут-же фельдмаршалу слово посетить устраиваемый им бал.
         Бал отличался пышностью и торжественностью. Польско-литовская знать, плясавшая так еще недавно до упаду на балах французских сановников, раболепно, подобострастно теснилась теперь вокруг победителей. Когда Император вступил в большую залу, то по знаку Кутузова, повернуты были к стопам его отнятые у неприятеля знамена. Но предложение, сделанное виленскими жителями дать бал, было отклонено Императором, потому что «в настоящих обстоятельствах ни танцы, ни звуки музыки не могли быть приятны». Согласившись удостоить своим присутствием бал главнокомандующаго, государь сделал это «единственно из желания доставить удовольствие старику».
         Действительно, Вильна ко времени прибытия Императора Александра представляла не радостное зрелище. «Холодный ужас смерти поражал путешественника при самом въезде в Вильну». «Я увидел», — говорит Шишков, — «длинную, высокую, необычайнаго образа стену. Спрашиваю, что это такое? Мне ответили, что это наваленныя одно на другое, смерзшиеся вместе мертвыя тела, затем тут накиданныя, что выкапывать для зарывания их рвы требовало бы, по причине мерзлой земли, много труда и времени». Город был переполнен ранеными и больными. На всех главных улицах были разведены большие костры для уничтожения миазмов и очищения воздуха. Госпитали были устроены почти во всех виленских монастырях, в здании университета, во многих частных домах, но число раненых и больных так было велико, что для них не хватало помещения. Все госпитали без исключения не были снабжены даже самыми необходимыми удобствами для больных. Коек было очень мало, и большинство больных лежало на полу, не прикрытом соломою. Помещение госпиталей отапливались очень плохо. Ветер свободно свистел через разбитыя окна и выломанныя двери. Больные оставались по целым дням без всякаго призора и пищи, лишь от времени до времени давали им по несколько сухарей. Они валялись на сыром и голом полу, в сырых холодных комнатах. Не было у них ни соломы, ни дров, чтобы согреться, ни воды, чтобы утолить жажду.
         В медицинской помощи ощущали страшный недостаток. В громадном госпитале Базлианскаго Св. Троицкаго монастыря, где лежали постоянно тысячи страдальцев, было всего два три медика, из которых самым старшим был какой-то юноша, родом из Брабанта. Такие медики очень редко посещали госпитали и откровенно сознавались в своем безсилии сделать что-либо для облегчения больных. О лечении не было и помину. Молодой брабантский хирург прямо говорил Арндту, что всего лучше помогает ему смерть. Из двух тысяч человек, лежавших в его госпитале, умирало, по его словам, ежедневно от 50 до 80 человек. Больничной прислуги не существовало вовсе; некому было даже позаботиться об уборке мертвых тел из зал госпиталей. Трупы валялись обыкновенно по несколько дней среди больных и умирающих, отравляя воздух своим разложением.
         Иногда больные, собрав последний остаток сил своих, выбрасывали мертвецов из окон. От времени до времени являлись особыя команды для очистки лазаретов. Они вытаскивали, обыкновенно, мертвецов во двор или на улицу и сваливали их грудами тут, как дрова. Вокруг всех госпиталей образовывались таким образом постепенно целыя горы трупов. Во дворе и в корридорах Базилианскаго госпиталя лежало, например, 7, 500 трупов. Все дворы университетскаго госпиталя завалены были мертвецами; мертвецы валялись кроме того и по всем палатам. Прислуга пользовалась даже трупами для предохранения больных от стужи. Разбитыя окна, трещены и отверстия в стенах затыкались нередко или целыми трупами, или ногами, руками туловищем и головами. Легко себе представить какой тлетворный запах распространяли вокруг себя эти заслонки.
         Когда Император Александр проезжал 11-го декабря по улицам Вильны, — он не мог заметить и сотой доли тех ужасов, которые представляла тогдашняя Вильна. Государя везли по тем улицам, где трупы были убраны заблаговременно, где господствовала сравнительная чистота и порядок. Но император скоро узнав о гигиеническом положении города, об ужасном положении виленских госпиталей и поспешил лично подать руку помощи несчастным.
         Император Александр в течение нескольких дней обходил виленские госпитали. Заметив, что его приближенные, не исключая и его молодых адьютантов, сопутствуют ему крайне неохотно в его обходах, он освободил их от этой обязанности. «Молодежь», — говорил он, — «готовая с восторгом идти на штурм, или бросаться в бой, находит какой-бы то ни было предлог уклониться от этой тяжелой обязанности».
         Действительно, только одно глубокое чувство веры могло помочь нашему государю вступить безтрепетно в эти притоны страдания и смерти. «Я вошел», — рассказывал император графине Тизенгаузен, — «в госпиталь, устроенный в зданиях университета, поздно вечером. Одна только лампа освещала темныя своды, под которыми, вышиною в уровень со стенами, свалены были в кучу тела умерших. Не могу передать вам того ужаснаго чувства, которое охватило меня, когда я увидел, что некоторые из них еще оказывали признаки жизни, что они еще шевелились. Государь сумел подавить нахлынувшия на него чувства ужаса и отвращения. Отдав тут-же свой приказ о немедленном удалении и погребении трупов, он безстрашно вступил в эти освещенныя залы, где, среди мрака, холода и удушливых миазмов, валялись тысячи и тысячи живых страдальцев.
         Государь не ограничился одним беглым обзором госпиталей. Он совершал свой великий подвиг не для света и даже не для примера другим. Влекомый теплым чувством христианской любви, он явился в полном смысле этого слова ангелом утешителем и спасителем страдальцев. Он посещал госпитали не раз и не два, а много раз в течение целаго недельнаго пребывания своего в Вильне. Он не только принял всевозможныя меры для очищения госпиталей от трупов, для снабжения несчастных пищею, лекарствами и другими потребностями, но и старался облегчить страдальцев словом любви, участия, надежды. То и было останавливался он у постелей больных, милостиво разговаривал об их нуждах, их семьях и родных, покинутых на далекой родине. Для всякаго он находил подход для выражения участия. Одним, ожидавшим выздоровления, давал денег на дорогу; другим не отказывал доставить необходимыя удобства; третьим, близким к смерти, обещал передать их последния желания далеким родным. А пленники привыкли к частым посещениям статнаго, почти юношески красиваго офицера. Лишь немногие из больных догадывались, что перед их скорбными одрами является один из величайших государей мира, что победитель Наполеона разговаривает с ними так просто и фамильярно, заботится так отечески об их нуждах. Но все узнававшие и не узнавшие государя, приветствовали одинаково радостно его появление. При его виде все лица сияли радостью, и ни один из сострадальцев не боялся обратиться к нему с просьбою какого бы то ни было свойства. Однажды государь вошел в палату госпиталя, когда один умирающий офицер, испанец, кончал диктовать письмо своему товарищу. «Г. офицер», — обратился он к государю, приняв его за адъютанта генерала Сен-Приеста, с которым Александр вошел туда, — «потрудитесь сами переслать мое письмо, это последний привет, посылаемый мною жене, в Испанию».
         Пленный французский солдат, котораго приютила графиня Тизенгузен, разсказывал ей, как умирая от голода, он встретил однажды на улицах Вильны молодого русскаго офицера. Лицо офицера показалось ему таким добрым, что он решился остановить его и попросить на хлеб. Офицер велел идти ему на царскую кухню и сказать там: «брат великаго князя приказал дать мне поесть». Меня там отлично угостили, — добавил прстодушно разсказчик, не подозревая, что брат великаго князя был сам русский император.
         Совершая великие подвиги христианской добродетели, император Александр хорошо понимал, что размеры бедствия так велики, что не достаточно для его смягчения одного его личнаго участия, что необходимо принять более общия и постоянныя меры для борьбы с эпидемиею и для спасения несчастных. С этою целию он возложил попечение о пленных на одного из своих генерал-адъютантов, графа Сен-Приеста. Последний, сам француз, эмигрант, оказался вполне достойным исполнителем человеколюбивых желаний императора. Находчивый, энергичный, неутомимо деятельный, он отличился в то же время теплым человеколюбием. Благодаря его неусыпным заботам, виленские госпитали начали приобретать с каждым днем все более и более благообразный вид. Массы валявшихся повсюду трупов были удалены из соседства госпиталей и мало по малу или погребены, или сожжены. Свем пленным, как больным, так и здоровым, обезпечено было надлежащее содержание. Государь строго предписал, чтобы в госпиталях не делали никакой разницы между нашими и неприятельскими больными. Он требовал, чтобы заботились обо всех с одинаковым старанием и любовию. Государь дал понять, что он сумеет оценить и наградить смиренные подвиги христианскаго человеколюбия у одра больных и страдающих воинов, столь же щедро, как и дела воинской доблести на поле чести.
         В Вильне император Александр узнал о важном событии: прусский генерал Иорк, подчиненный маршалу Макдонольду, отклонился от него и тем лишил Наполеона 16,000 хороших солдат с 48 орудиями. Александр чрезвычайно обрадовался этому известию. Он стал спешить перейти с своими войсками заграницу для низложения Бонапарта. Главнокомандующий Кутузов не сочувствовал заграничному походу наших войск и не сразу согласился с мнением императора.
          — «Ваш обет исполнен», — сказал Кутузов Александру; — «ни однаго вооруженнаго неприятеля не осталось на русской земле. Теперь остается исполнить и вторую половину обета — положить оружие».
         Но государь не внял ни доводами своего полководца, ни голосу общаго мнения в России, которое было против заграничной войны. Все полагали, что, отразив нашествие французов, с Наполеоном можно заключить теперь самый для нас выгодный мир. Многие думали, что нет причины переступать за Неман, на встречу новым случайностям переменчиваго счастья. Александр поступил по своему.
         Государственный секретарь Шишков, считавший наш заграничный поход не соответствующий выгодам России, спросил фельдмаршала, отчего он не настаивает на этом перед государем? « — Он» прибавил Шишков, — «по вашему сану и знаменитым подвигам, конечно, уважил бы ваши советы».
          — «Я представлял ему об этом», отвечал Кутузов; «но, первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и, другое, скажу тебе про себя откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцелует: тут я заплачу и соглашусь с ним».
         25 декабря император Александр в Вильне издал два манифеста. В одном он возвещал России о благополучном окончании отечественной войны, в другом высказывал намерение соорудить в Москве храм во имя Спасителя Христа, «в ознаменование благодарности к промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели». Храм этот вместе с тем должен будет служить и единственным памятником героям, положившим жизнь свою за спасение отечества.
         В этот день т. е. в первый день Рождества Христова, император после обедни выехал из Вильны. Он выехал из города по направлению к прусской границе, почти один, без всякой свиты. Александр не брал с собою никакого конвоя, хотя вся окрестная страна опустошена была войною, хотя повсюду бродили шайки мародеров, грабителей, беглых. Кто-то заметил, что государю следовало бы путешествовать с большими предосторожностями в такое безпокойное время.
          — «Ради самого Христа», — воскликнул Кутузов, — «да у кого-же подымится рука на этого ангела».
         28 декабря 1812 года наши главныя военныя силы выступили из Вильны, направляясь к Меречу на Неман. При них находился Кутузов. На границе присоединился к ним и сам император Александр.
         Кроме убитых и замерзших, в Вильне взято в плен 7 генералов, 18 штабс-офицеров, 224 обер-офицера, 9517 солдат и 5139 больных в госпиталях. В арсенале и магазинах найдены 41 орудие, множество понтонов и всякаго оружия.
         В 1828 году Виленский университет праздновал 250 летний юбилей своего существования. В 1578 году иезуитская коллегия была переименована Стефаном Баторием в академию (Academia et Universitas Vilnensis) и уравнена в правах с краковским. Академия существовала до 1773 года, когда переименована была в Главное училище Великаго княжества Литовскаго. Под этим именем она продолжала существовать до 1803 года, а в этом году преобразовано была в Университет. Через четыре года после празднования юбилея, именно 1 мая 1832 года университет закрыт, просуществовав в Вильне всего 254 года. Факультеты медицинский и богословский оставлены в Вильне и преобразованы — первый в медико-хирургическую академию, а второй в духовную академию; медико-хирургическая академия упразднены 30 декабря 1851 года, а духовная а августе 1842 года переведена в С.-Петербург. Духовная академия помещалась в здании ныняшняго Андреевскаго духовнаго училища.
         В 1839 году 12 февраля греко-униатское духовенство подписало в Полоцке акт о соединении с православною церковью. Главным деятелем в этом деле был униатский епископ Иосиф Семашко, впоследствии митрополит Литовский. 8 сентября 1840 г. архиепископом Иосифом был освящен во имя св. Николая Кафедральный собор, переделанный из костела св. Казимира, а в 1845 году переведены в Вильну из Жировиц (Слонимскаго уезда, Гродн. губ.) литовское епархиальное управление и духовная семинария.
         Тревожное время пережила Вильна во время возстания 1863 года. Генерал-губернатор края Владимир Иванович Назимов, человек благородный и гуманный, но мягкий и доверчивый, дал развиться в крае мятежу, имевшему, центр свой и точку опоры в Вильне. Назначенный вместо него начальник края Михаил Николаевич Муравьев, впоследствии граф, быстрыми и решительными мерами, принятыми с первых же дней своего управления, скоро потушил возстание и возстановил спокойствие в городе и крае. Но заслуга М. Н. Муравьева по отношению к Вильне состоит в том, что он раскрыл русским глаза на настоящий смысл того видимаго блеска и благосостояния, каким славилась Вильна до возстания 1863 года. Русский элемент, сведенный в предыдущий период до нуля, опять поставлен был на надлежащую высоту и прочно утвердился в родном городе; Вильна стала русским городом не только по географическому своему положению, но и по внутренной жизни, по своим идеалам и стремлениям. По внешности своей она так изменилась к лучшему, что стала неузнаваема. Вообще, время генерал-губернатора гр. М. Н. Муравьева составит эпоху в истории Вильны, и эпоху, несомненно блестящую, если только положенныя им начала будут постоянно развиваться, и если и на будущее время жизнь города будет следовать по указанной им дороге.

 

Продолжение

 

 

Ф. Добрянский. Старая и Новая Вильна. Издание третье. Вильна: Типография А. Г. Сыркина, 1904. С. 83 — 120.

Дозволено цензурою, 24 Ноября 1903 г. Вильна.

 

 

OCR © Анна Наумова, 2008.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.


 

Флавиан Добрянский     Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2010