Федот Кудринский.   Навождение (Из разсказов великорусскаго крестьянина).


I.
Богдан Степанец. Наваждение (Из рассказов великорусского крестьянина) // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 2. С. 28

         Жил в сельце Лужь-Поморе мужик. Звали его Астафий Иваныч. Мужик он был сначала хороший, простой, не хитрый, работящий... А как разбогател, так и переменился, зазнался...
         Да и разбогател-то он необычно. Ограбили как-то одно время церковь в селе, все из нея вытащили, ни копейки как есть не оставили. Воров не поймали. Деньги так и пропали. Церковным старостою был тогда Астафий Иванович. Он деньгам и счет вел.
          — И как это, Иваныч, у тебя деньги из церкви украли? спрашивали старосту. И воров-то никто не видел... только замки поломаны...
         Ничего обыкновенно не отвечал на это Астафий Иванович, хмурился и бровями моргал.
         Много разных толков ходило по этому случаю...
         Через некоторое время крестьяне стали замечать, что Иванычу живется хорошо. Избу себе построил новую, потом женился, да земли накупил. Одно слово, как бы барином на сельце стал. Повезло Астафию Иванычу. Когда его спрашивали, откуда у него деньги, Астафий Иваныч говорил, что случайно на своем поле, около горы Кручи, выкопал... что ему еще дед говорил о зарытом будто бы там горшке денег.
          — Кому везет — так везет... говорили мужики, слыша разсказ о найденных деньгах и кивали головами.
         Разбогател Иваныч и переменился. В спесь вошел... и совсем как бы забыл, что простым мужиком недавно был. Выпивать тоже начал. Бывало никогда не увидишь Астафия Иваныча выпивши, а теперь нет-нет... да и плетется мужик по селу шатаючись. И с виду переменился: толстый стал да важный. А что хуже всего — деньги по людям стал отдавать да большие проценты брать. Мало стало ему своих денег, на чужия позарился. Мужики на селе, которые в деньгах по бедности нуждались, бывало, идут к Астафию Иванычу, кланяются, просят, Христом Богом молят, всякое почтение ему воздают, только бы смиловался: денег на проценты дал. Даст Астафий Иваныч денег, а под залог их возьмет кусок земли да и засевает ее для себя из году в год, пока денег ему должник не отдаст. Так иной раз и останется чужая земля за Астафием Иванычем, словно его собственная... Одно слово — кулак.
          — И не грех это тебе, Астафий Иваныч, бывало говорят ему, Бога бы ты побоялся, коли людей не стыдишься. Чай у тебя совесть есть, сам был в нужде, знаешь. Разве можно так-то?
         Оно и правда, что отдавать деньги на проценты, при нужде — большой грех. Если еще дать денег на торговлю, — это ничего... а в нужде проценты брать — Бог заказал, не годится.
         Ничего не скажет Астафий Иваныч на это, только смеется. Иной в худой час бывало и покрепче ему скажет:
          — Чай тебе, Астафий Иваныч, за это на том свете худо будет, землю чужую, кровную, за деньги ты берешь... Земля то родная — Богом дана.
         А он только ухмыляется.
          — Ладно, ладно, говорить. Гляди-ка, кабы тебе худо не было... а про нас не извольте безпокоиться.
         Совсем замутился разум у человека: Бога забыл... Дошло до того, что уже мало ему стало давать деньги в своем сельце — в других селах начал проценты брать. Ну, и наказал же его Господь Бог за это.

II.

         Это было как раз под Новый год... Поздним вечером возвращался Астафий Иваныч из соседней деревни Соболево в Лужь-Помору. Соболево от Лужь-Поморы словно рукой подать, близехонько... каких-нибудь две или полторы версты. А ездил-то он в Соболево в ту пору как раз проценты собирать. Сроки пришли. Год оканчивался. Последний день... Мужик стал страсть жадный: никакой жалости к людям у него не стало. Как подойдет кому время деньги отдавать, так и пристанет: вынь да положь ему, где хочешь возьми... За деньгами-хлопотами прошел тогда у него, знать, целый день. Много набрал процентов. Радуется сердце у Астафия Иваныча. И не вдомек ему, что день тот был не простой, а перед самым Новым годом. И ездить-то в такие дни грешно... Ошалел человек с своими деньгами: счет дням потерял... Одне только деньги в глазах стоят.
         Набравши денег, задумал домой ехать. Поздно стало. А перед отъездом в трактир еще зашел... Видимо, совсем Бог совесть отнял. Много-ли выпил он там, в этом трактире, или мало... только, когда вышел, на дворе совсем темно стало. Люди по домам своим пошли. Приготовляться к празднику пора, а ему ехать нужно. Ветер поднялся... Понесло везде снегом. Дороги не видно. Сел он в сани, запахнулся...
          — Ну, пошла, гнедуха.
         И поехал... Ветром несло ему в самое лицо. Выехал за околицу, открыл глаза... Глядь — чудо. На небе словно фонари летают, которые обыкновенно в праздник храмовой около церкви вешают, летают себе по воздуху... «Тьфу, ты, пропасть», думает мужик. Сначала вошло ему в голову, что это огни светятся в Лужь-Поморе. Но нет, не похоже на то, чтобы это лужь-поморския избы.
         Село стояло в ложбине за горой. Его с этого места еще не видать. Астафий Иваныч помнил, что еще не проехал. Да и к тому же село — с одной стороны, а фонари летят со всех сторон, куда ни глянешь: и направо, и налево, и сзади, и спереди.... Вон, вон бежит фонарик красненький, шибко, шибко, а за ним другой... третий... десятый... двадцатый. Так и летят друг за дружкой. Иной поднимается вверх, а иной — вниз пойдет... Тот — вниз, а этот вверх. Так и прыгают. Зажмурил глаза Астафий Иванович, и успокоился, как будто и нет фонариков, только лишь глаза откроет — опять пошли, побежали, да перед глазами все и прыгают. «Батюшки, матушки родимые! что за напасть такая?» думает Астафий Иванович да гнедуху раз, другой по спине... Поплелась гнедуха против ветра, откидывая своими ногами снег меж сугробов, нанесенных бурей, ежа ушами и поджимая хвост.
         Дрогнуло сердце у Астафия Иваныча. Сидел он, как пришибленный в санях, ежась, как и гнедуха, в своем тулупе и стараясь не открывать более глаз. «Гнедуха знает дорогу, довезет, недалеко, должно быть, тут и до села». Он сел спиною к лошади и все покрикивал на нес, помахивая за своей спиной плетью. А не пропали-ли они? Может уж нет? Он открыл чуть-чуть веки своих зажмуренных глаз... и содрогнулся: фонарей налегало еще более, видимо-невидимо... А ветер дует сильнее и свистит над ушами, наметая все новые и новые сугробы. «Мать, Пресвятая Богородица, что будет теперь? — думает Астафий Иваныч. — Пропал, пропал совсем... Скоро ли село? Пора бы, кажись... Не сбился ли я с дороги? Не крикнуть-ли? Может кто и услышит»... Он крикнул раз другой на гнедуху. Голос как-то тупо отозвался при свисте бури в пространстве и заглох. Астафий Иваныч испугался своего голоса и больше не кричал. Он боялся повернуться. Гнедуха, встревоженная криком и как-бы понимая, что кругом творится не совсем ладное, прибавила шагу и пошла скорее. Астафий Иванович слышал, как скрипели полозья о снег и порою наталкивались на кочки и какия то груды...
         Мысль о том, что он едет не туда, куда следует, часто приходила ему в голову... но сейчас же заметалась представлениями страха, как заметались следы полозьев по дороге.
         Астафию Иванычу сделалось холодно. Он поджал под себя ноги и закутался еще плотнее в тулуп. Сытая, здоровая лошадь бежит бодро... Астафий Иваныч чувствует, что санки спускаются вниз, по косогору.
         «Слава Богу, с радостью подумал Астафий Иваныч, скоро село»... и ему сделалось словно бы теплее. Теплыя мурашки забегали по телу. А санки пошли под гору все быстрее...

III.

         Вдруг гнедуха на полном ходу остановилась и — ни с места. Что такое? Что случилось?
         Астафий Иваныч обернулся... и весь обмер от страха. Большой козел с громадными рогами стоял против лошади и преградил ей дорогу. Выгибая свою толстую шею, обросшую длинной бородой, козел уставил рога прямо против груди лошади и не пускал ее. Ни жив, ни мертв сидел согнувшись в санках, Астафий Иваныч и творил молитвы. Он закутывался еще более, стараясь быть совершенно незаметным. «Может и не увидит», подумал он. Но козел словно его и искал. Одним взмахом рогов, вышвырнул он его из саней. Астафий Иваныч чувствовал, как он упал в сугроб. С громадными усилиями удалось ему подняться на ноги. Животное махнуло рогами, и он опять упал. Что не встанет Астафий Иваныч на ноги, или на колени, — козел сейчас столкнет, стоит да дожидается, когда опять начнет тот вставать. Пробовал было Астафий Иваныч кричать, не услышит ли кто, но голос не вышел у него из груди.
         И вспомнил в это время он свою жизнь, как он жил, и как деньги в церкви воровски достал, и как людей процентами грабил. Стали в памяти ему, словно живые, все, кого он на своем веку обидел. А их было не мало... И первый раз в жизни раскаяние запало ему в душу и загрызло ему сердце. Пожалел он, что такую жизнь повел...
         А козел стоит над ним, ждет, наставивши рога: не встанет ли еще Астафий Иваныч? Видя, что больше не встает, он потряс над ним бородой и повернул его на левый бок, потом плашмя, потом опять на правый бок... и стал его катить и мять бока. Катится Астафий Иваныч под гору и чувствует, что снег комками пристает к нему со всех сторон. Ком снегу, в котором сидит Астафий Иванович, с каждым поворотом делается все больше... и больше... Уже не касаются Астафия Иваныча рога козла, не достают до него... Только и слышно, как козел упирается рогами в снежный ком и ворочает его дальше. Вот наконец прикатился ком к самому селу и ворочается по улице. Хоть бы кто вышел из избы!
         И только что он это подумал, скрипнула дверь, и на пороге одной избы показалась баба Матрена. Поглядела, как нечистый катил Астафия Ивановича, и только рукой помахала:
          — Туда ему и дорога, весело сказала она своей куме Агафьи, которая, словно предчувствуя, что на улице творится что-то недоброе, тоже вышла из своей избы.
          — А, слава Богу, сказала она тоже веселым тоном, — пусть идет к чорту!.. Не будет больше людей обирать.
         Скоро весть о несчастьи Астафия Ивановича облетела все село. Все выходили на улицу, смеялись, указывали пальцами на богатаго ростовщика и радовались...
          — Кровопийца! Вор! Мошенник! то и дело слышалось со всех сторон.
         «Боже мой, сколько у меня врагов», подумал ростовщик. «Ни одного доброжелателя. Хоть бы Степан Никитич вышел... Он — мой друг и приятель... Он спас бы меня»...
         Покатился ком около избы Степана Никитича... Глядь, сам хозяин стоит у избы. В новом полушубке, подпоясанном красным кушаком, стоит богатый мужик и весело глядит на улицу.
          — Микитич! задыхаясь от ужаса, кричит ему Астафий Иваныч.
         «Фю-фю-фю»... посвистал только Микитич, изумленно глядя на ком снега... «Значит, наш Иваныч пошел туда, откуда... и Микитич усмехнулся. Стало быть теперича мы будем в Лужь-Поморе без конкуренции. Будет с тебя, Иваныч, продолжал свою как бы напутственную надгробную речь, друг и приятель Астафия Ивановича, много ты нажился... пора тебе и честь знать... другим дорогу дать... Эх, и наживем же мы, брат, без тебя... Не будешь больше мне на дороге стоять»...
         И он весело хлопнул рука об руку и ушел в избу делиться приятной вестью с своими родными.
         Все почти и старые и малые вышли на улицу и радовались.
         Вот когда почувствовал себя совершенно безпомощным Астафий Иванович. Не от кого ждать помощи.
         «Господи, думает он, хоть бы душу на покаяние пустил, хоть бы исповедаться». И дал он тут святое слово, что если нечистый его отпустит, то он переменит жизнь... Покается, скажет, где деньги достал, все, все разскажет, и на процент больше денег не будет давать, и кровныя земли, какия награбил у людей, все отдаст назад...
         Но напрасно... Не слышит козел его молитв и обещаний. Знай катит себе да и только. Прикатил он Астафия Иваныча к горе-Круче, понажал рогами и спихнул его с горы. Полетел Астафий Иваныч с Кручи... И припомнилось ему, как некогда он говорил, что деньги на Круче нашел! Нужно было тогда что-нибудь говорить. совсем заморочилась его голова. В безпамятство впал... Еле дышит...

IV.

         На Новый год к вечеру пробудился Астафий Иваныч в сильнейшей горячке и открыл глаза. Лежал он в своей избе и едва узнавал жену и своих родных.
         Когда он пришел в память, ему разсказали, как в ту ночь долго его все ждали и безпокоились, что он не едет. Несколько раз жена выходила на улицу поглядеть, не видно ли гнедухи? Около полуночи приплелась гнедуха с пустыми санками. Как увидели одне санки, без Астафия, так и всплеснули руками. Сейчас же зажгли фонари и пошли за ним на розыски. Долго искали... Думали — совсем пропал. Только в одном месте услышался стон. Все направились туда и нашли в сугробе полузамерзшаго Астафия Иваныча. Он лежал совсем в стороне от дороги, в яру, куда выбросила его лошадь.
         С тех пор много изменился Астафий Иваныч. Правда, земли награбленной и денег, что брал на росты, он не отдал, но стал совестливее и проценты стал брать меньше, а кому бедному то и совсем без роста даст денег... Человеком стал. А как услышит, что люди разсказывают про ростовщиков, только отвернется и сплюнет.

Богдан Степанец

 

 

Богдан Степанец. Навождение (Из разсказов великорусскаго крестьянина) // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 2. С. 28 – 37.

 

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2012.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Федот Кудринский    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012

при поддержке