Федот Кудринский.   Добрая русская женщина (Исторический разсказ).


I.
Горе Ульяны
Богдан Степанец. Добрая русская женщина (Исторический разсказ) // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 4. С. 43

         При московском дворе царя Ивана Васильевича Грознаго жил ключник Иустин Недюрев, благочестивый, семейный человек. Его жена была родом из города Мурома и называлась Стефанида Григорьевна. Бог дал им много детей. Но из всех своих сыновей и дочерей родители особенно любили младшую дочь — маленькую Ульяну.
         Это была красивая девочка, обещавшая в будущем хорошую партию какому-нибудь боярину. Родители не налюбуются бывало своею малюткой. «Быть нашей Ульянушке богатой да счастливой», говорили они, глядя на нее.
         Но судьба распорядилась иначе.
         Еще не минуло маленькой Ульяне и шести лет, как ея мать умерла; потом вскоре умер и отец. Она осталась круглою сиротой. Детей разобрали, по обыкновению, родственники. Ульяна досталась своей муромской бабке, вдове Анастасии Дубенской.
         Но не долго пришлось прожить Ульяне у бабки. Через шесть лет Дубенская тоже умерла. Умирая, она завещала Ульяну другой родственнице — тетке Наталии Араповой.
         Так из рук в руки переходила Ульяна, с детства привыкавшая к лишениям и нужде. У тетки и своих детей было много. На приемыша-сироту никто не обращал почти никакого внимания. Она росла без призора и не знала материнской ласки.
         Сиротство в детстве, жизнь у бедных родственников, обиды, какия она должна была безпрекословно сносить, слишком рано познакомили ее с горем и людскими несправедливостями. Она быстро развилась и стала не по летам задумчива и впечатлительна, ласкова и сострадательна.
         Бывают на свете такие люди — нежные, добрые и до крайности сострадательные. Нет горя, на которое не откликнулось-бы их сердце. Это чуткия, отзывчивыя натуры. Оне подобны тонким, нежным струнам арфы: чуть-чуть ветерок, и оне зазвенели грустным, тихим аккордом...
         Бог знает, откуда берутся такие люди. Но они бывают. В обществе они растут так же, как прекрасный садовый цветок вырастает иною порою в лесу, поросшем сорными травами. Они являются как-бы наперекор судьбе, наперекор обществу, в котором живут.
         Взять хотя-бы время, в которое жила Ульяна — конец XVI и XVII века. Подумаешь, много ли было тогда хорошаго в общественной жизни? Стоял мрак невежества, господствовало право сильнаго, ни в суде, ни в царских палатах правды не было, в государстве самовольно хозяйничали опричники. Появление этих людей на конях, с песьей головой и метлой у седла, производило в населении ужас. Никто не мог быть уверен, что завтра будет жив.
         Измена, крамола, насилия, разбои, трусость, легкий взгляд на жизнь человека были обычными явлениями времени.
         Да, тяжелое это было время.
         Русская земля замутилась. Пошли в ней большие безпорядки, большие неустройства. «Никто не доверял тогда своему ближнему, говорит современник событий конца XVI в. Цены товарам возвысились неимоверно, богачи брали росты больше жидовских и мусульманских, бедных везде притесняли».
         И вот в это-то именно время является женщина такая добрая, милостивая и сострадательная, что невольно обратила на себя общее внимание. И все засмотрелись на нее, все залюбовались...
         Так колокол звучно иногда раздается среди мрака бурной ночи и заставляет человека встрепенуться... Так звездочка загорается на востоке и, слабо мерцая в темную ночь, невольно обращает на себя внимание поздняго путника...
         Такова была Ульяна Муромская.
         Бывало сядет она у окна убогой светлицы, подложит руку под щеку, сначала задумается, а потом заплачет. От частых слез глаза были у нея влажные и темные.
          — О чем плачешь? И как не стыдно? В такия лета горевать! — не раз упрекала ее тетка. На кого ты стала похожа? Посмотри на себя. Виданное ли дело так печалиться... Было-бы отчего?
         Ничего не скажет Ульяна, отойдет от окна, тихонько отрет свои влажные глаза и молчаливо примется за обычную работу.
         «Странная это девушка, говорили про нее соседи: молода, так хороша — и все плачет... Удивительно».
         Никто не мог догадаться, отчего она постоянно грустила. А грустила она так оттого, что очень чувствовала горе людское везде, где-бы и у кого-бы оно ни было. Она своим чистым сердцем знала, что и в селе, и за селом, и за этими черными муромскими лесами, и за краем синяго неба — везде раздается стон человека-бедняка, которому, быть может, и помочь некому.
         От одной этой мысли сердце Ульяны болело. Не радовали ее ни яркое солнышко, ни ясное небо, ни веселье подруг.
         ... Там, далеко за селом, раздаются песни, шум, хохот. То подруги Ульяны гуляют, хороводы водят. Одна у них забота — не было бы скучно.
         Одной лишь Ульяны здесь нет. Где она? Там, должно быть, у себя что-нибудь работает, а то ходит одна-одинешенька в глухом лесу. У нея была такая привычка...
         Раз как-то совершенно неожиданно на шум хороводной песни вышла Ульяна из лесу.
          — Сюда, сюда, Ульянушка! Сюда, родимая! — кричали ей подруги, — давно-бы тебе к нам итти!
         Но Ульяна с недоумением посмотрела на своих веселых подруг, печально улыбнулась и не согласилась на предложение.
          — Нет.., я так... я... Мне некогда, потом когда-нибудь... ответила она, смешавшись, и быстро отошла.
         И так бывало всегда. Сколько раз ни приглашали Ульяну, она почти всегда отказывалась.
         А как все-таки трудно было ей иной раз устоять против искушения пойти повеселиться, ох, как трудно! Она была так хороша и молода, а там, в хороводе, на улице так весело... Пойти или не пойти?
         Иногда она пробовала веселиться, смеяться, быть как все; но ничего у ней из этого не выходило. Ея резвость была непохожа на резвость подруг, а в смехе ея, на зло веселью, постоянно звучала какая-то грусть. Ей становилось неловко во время общаго веселья.
         «Нет, нет, нехорошо все это, решила себе раз навсегда Ульяна — пусть они там без меня... Зачем я им?»
         И с этой поры она перестала обращать внимание на забавы своих сверстниц.
         Наставала ночь. Все утихало в селе — и шум, и песни. В окнах везде было темно, все спали. Лишь в одном ярко горела лучина и долго, долго не гасла. Чуть только на заре когда темно-голубое небо бледнело, и когда все в избах подымались со своих постелей, огонек угасал. Это была изба Наталии Араповой. Ульяна в это время ложились вздремнуть несколько часов.
         Что она делала целую ночь?
         Молилась украдкой, чтобы никто не видал. Молилась она о своих родителях, покинувших ее по воле Божией, о своих родных, о сверстницах, о своем селе и всех людях... обо всем, о чем может молиться только доброе, неиспорченное сердце человека.
         Но особенно любила она помогать бедным, больным, сиротам и вдовам. Не было в околице нищаго, которому-бы она не помогла чем только могла. Чуть только услышит она о каком-нибудь бедняке, тотчас лицо ея примет безпокойное выражение, грудь быстрее станет дышать. Она вся задрожит от нетерпения: ей хочется скорей увидеть этого бедняка... и не пройдет часа, как она уже бежит украдкою к нему с узелком хлеба и всего, что Бог послал.

II.
Ульяна — хозяйка

         Пошел Ульяне семнадцатый год — обыкновенная пора замужества для девушки. Ульяна-невеста.
         Много было у нея разных женихов. И не удивительно: она многим нравилась своей красотой, умом и, главное, своим добрым, нежным сердцем.
         Но более других полюбился ей Юрий Осорьин — очень добрый и богатый человек. Юрию она тоже понравилась. Они полюбили друг друга и вступили в брак.
         С этого времени настала для Ульяны новая пора жизни. Она перешла на житье в дом своего мужа и стала хозяйкой. Она давно только о том и мечтала, как-бы иметь свой самостоятельный дом, свое хозяйство и побольше помогать бедным. Теперь у нея было для этого много средств. Она стала веселее.
         Ульяна вставала рано. Ея день начинался молитвою, ею-же и оканчивался. От утра до поздняго вечера хлопотала Ульяна то на кухне, то в комнатах и сама участвовала во всех работах. Она так дружески и сердечно обращалась со своими рабынями и слугами, что приводила в удивление все село. По понятиям того времени, богатая хозяйка должна только в «клети» сидеть, сладко есть, мягко спать, приказывать, да отсылать непослушных рабов на конюшню для наказания. Ничего этого не хотела знать Ульяна. Она всегда была на ногах и все делала за своих рабынь или вместе с ними. Во время рукодельной работы она любила поговорить, иногда посмеяться и пошутить. Своих слуг и рабов она называла братьями и сестрами. И как все любили ее!..
         Если, проходя по улице, она встречала какую-нибудь девушку, очень бедно одетую или с невеселым лицом, — непременно остановит ее, забудет, зачем шла, и разспрашивать начнет:
          — Голубка моя, кто ты такая будешь? А?
          — Я — Божья... Ничья... Никого у меня нет. Я сирота.
          — Ангел ты мой, сам Бог посылает тебя ко мне. Я ведь тоже была когда-то сиротой...
         Расчувствуется Ульяна, ведет девушку к себе в дом, там накормит, напоит, обогреет, даст одежду и не отпустит до тех пор, пока не утешит ее и не пристроит.
         Все знали Ульяну, и слух о молодой благотворительнице шел далеко...
         А сколько бывало вещей раздавала она бедным.
         Расчетливая свекровь всегда чего-нибудь не досчитается в доме.
          — Куда сарафан давался? где мой платок? И сапогов одних не хватает... Никак воры у нас хозяйничали. Эй, девушки, сенныя, сюда...
         Начинается строгий допрос по поводу исчезнувшаго сарафана и платка с сапогами, на другой день — по поводу пропавших рубах, там еще рукоделье куда-то давалось. Никто не мог ответить разгневанной свекрови, как пропали вещи. Странно... прежде этого никогда не случалось.
         Одной Ульяне было хорошо известно, куда все это девается. Она подойдет к своей ворчливой свекрови, нежно обнимет ее и скажет:
          — Мамочка, ну, прости меня... Я тебе куплю новый платок... Хочешь? Да какой новый... Настоящий заморский будет... Только не гневайся так... Видишь-ли, моя дорогая, одна вдова тут как-то на днях пришла к нам, в село... Ну и...
          — Ну, и что-же?
          — Ну, и у нея маленькое дитя и... и... больше ничего нет...
         Она не может дальше говорить и расплачется.
          — Добрая ты у нас, скажет свекровь, и какое это чудное сердце тебе Господь Бог дал... И в толк я этого никак взять не могу.
         Качает в недоумении головой старая свекровь, тоже расчувствуется, обнимет ее, поцелует. Оне утешатся.
          — Ну, что-ж, говорит свекровь, — твое хозяйство — вольно тебе делать с ним, что хочешь, а только все-таки я скажу — это не порядок.
          — Было-бы согласие да любовь, а порядок сам собою явится, отвечает Ульяна, принимаясь за работу.
         С мужем своим она жила в полном согласии. У них было много детей.

III.
Видение

         Хорошо чувствовала себя Ульяна среди своих малюток-дътей, работниц-друзей или странниц, но еще лучшия минуты переживала она наедине сама с собой, когда все ложились спать, и в доме наставала совершенная тишина. Тогда, засветив лампадки перед киотом, уставленным иконами, становилась она на колени и начинала молиться. Она «творила коленопреклонения по 100 и множае».
         Мужу ея часто приходилось уезжать из дому. Он по временам ездил в Астрахань и подолгу жил там. К этому вынуждали его государевы дела.
         Ульяна особенно много безпокоилась в это время о своем Юрии и целыя ночи проводила без сна.
         Любовь к молитве, неумеренный пост и ночныя бдения часто разстраивали ее и доводили до забывчивости. Порою она впадала в какое-то неопределенное состояние полусна, и ей представлялись иногда странныя видения: то ей казалось, что вся ея комната наполнялась разными привидениями и нечистыми силами, то чувствовала она, что ее вдруг схватила какая-то неведомая сила и несет куда-то вдаль за поля, за леса, за далекое небо.
         Однажды, сильно измученная безсонными ночами, легла она в изнеможении на свою постель и заснула крепким сном.
         Вдруг видит Ульяна — дверь в ея комнату отворяется, и старый, темный бес подошел к самому краю ея кровати. Из-за его спины выглядывало множество самых отвратительнейших и гадких существ. Они были черны и голы. Только круглые и выпуклые глаза их блестели. От их присутствия в комнате стоял какой-то неясный шум.
         Ульяна забилась в самый угол кровати и испугано поглядывала на странных посетителей своего жилища. Она вся дрожала. Зубы ея стучали. Она ждала, что будет дальше. Бес остановился и сказал своим товарищам:
          — Вот она — здесь...
         В комнате раздалось топанье, радостный писк и визг.
          — Ульяна Устиновна, прибавил бес, поднимая когтистую лапу выше рогов своей безобразной, черной головы. Бесы еще больше заволновались и смеялись. Они стали о чем-то совещаться.
         Ульяна лежала еле дыша. Она чувствовала, что нечистые совещались о ней. В комнате становилось темнее и темнее.
         Совещание длилось не долго. Они замахали своими косматыми головами и дружно закричали:
          — Мы ее убьем. Мы ее убьем. Непременно...
          — Принесите мне меч. Дайте мне сюда скорее меч. Закричал громче всех старый бес, так что стены задрожали, и кругом дома послышался свист.
         Не прошло и секунды, как в его безобразной лапе очутился большой, тяжелый меч. Он поднял его вверх. Настала тишина.
          — Слушай, Ульяна, сказал дьявол: — если ты не переменишь своей жизни, мы сейчас-же на месте убьем тебя.
          — Убьем, убьем, непременно, это решено, подхватили с радостью остальные бесы, визжа и танцуя от восторга. Тут раздавался и лай собаки, и петушиный крик, хрюканье свиньи и кошачье мяуканье. На крыше слышно было ржание лошади. Все раздавалось тут...
         Ни жива, ни мертва лежала бедная Ульяна. Ей казалось, что ея дом валится в какую-то бездну.
         «Пришел мой конец, думала она, — Боже мой. Боже»!.. Она стала молиться Пресвятой Богородице и Святителю Николаю, угоднику Божию, чудотворцу Мирликийскому.
         Вдруг в комнате как-бы посветлело... Что это?
         Глядит изумлено Ульяна и... и... не надивуется. В углу, где стоял киот с образами, появилось сначала как-бы белоснежное, тонкое облако... Призрак?.. Нет. Что такое? Старец. Да. старец... Он стоял, как-бы в тумане... Черты его лица неясны... Но вот туман стал разсеиваться — лицо постепенно выясняется. В омофоре с густой бородой и ясным взором предстал ей старец с светлым сиянием вокруг седой головы.
         Глядит Ульяна, с постели подымается, глядит — не нарадуется. Сомнения больше нет: это святитель Николай. Да, это он. В руках у него такая большая, пребольшая книга... Это, должно быть, Евангелие.
         Вот он все приближается и приближается. В комнате все светлее делается.
         А бесы? Где бесы? Они моментально исчезли и все сразу. От них остался лишь черный темный дым... Он низко стлался по полу и выходил из комнаты через дверныя скважины.
         Св. Николай подошел к Ульяне, все еще дрожавшей от страха, благословил ее и сказал:
          — Дочь моя, мужайся, крепись и не бойся бесовскаго навождения. Сам Христос повелел мне хранить тебя от бесов и злых людей.
         Сказав эти слова, святитель медленно повернулся и стал уходить с своею книгою.
         Ульяна встрепенулась.
         Старец с сиянием в мгновение ока исчез за дверью. Так яркая зарница исчезает с темнаго неба в летнюю ночь.
         Она протерла глаза, быстро встала с постели и стала вслушиваться. Было тихо. В киоте по-прежнему пред образом св. Николая теплилась лампадка. На дворе дул ветер.
         Она крикнула — никто не отозвался. Все в доме крепко спали. Ульяна пошла к дверям и попробовала затворы. Они оказались на своем месте.
          — Что бы это такое?.. подумала Ульяна. Она задумалась. Сердце ея сильно билось. Глаза горели.
         И поняла она с этой поры, что жизнь ея угодна Богу, так как ее защищает св. Николай. Она стала молиться.
         «Оттоле извещение приемши, возрадовася, славя Бога и паче перваго (больше прежняго) добрых дел прилежаше», говорит повествователь ея жития.

IV.
Аппетит Ульяны

         Прошло некоторое время.
         Голод пошел по русской земле. В то время голод и мор были частыми гостями на Руси. При Ульяне их было несколько.
         Бог посылает иногда такое несчастье для испытания целаго края, так-же как и одного какого-нибудь человека.
         Тяжело жить одной семье, которой в течение года не хватило хлеба прокормиться до весны; но не так семья, как целая страна, страдает в безхлебный год. Голодной семье помогут добрые люди, а голодной стране кто может помочь? Чужая сторонушка — мачеха, на беду не откликается; богатые люди часто скупы: копят добро да про себя...
         И вот со всех сторон раздаются стоны: «Хлеба нет. Помогите. Подайте, добрые люди, что-нибудь». В одном месте кричат громко — здесь есть еще сила кричать, в другом — надорвались, кричат потише, а в третьем — и совсем смолкли, тут уж незачем да и некому кричать. От голода здесь приходится умирать.
         Но что сделалось с нашей Ульяной? Она на себя стала не похожа. Больна? Нет, напротив, здорова, весела. В это время у нея неожиданно появился замечательный аппетит. Ульяна всегда почти постилась и, вообще, ела очень мало. Ее бывало часто упрекали, почему она так мало есть, зачем морит себя добровольным голодом, губит свою красоту? А теперь, встав ранним утром, она прежде всего просила покушать чего-нибудь. Ей приносили. Потом она требовала непременно позавтракать, через несколько часов пообедать, потом полдник, вечером ужин...
         Свекровь изумлялась.
          — Ульяна, что это с тобой теперь делается? спрашивала она ее. Когда Господь Бог посылает стране изобилие, тебя трудно было принудить к раннему или полуденному кушанью, а теперь, когда везде оскудение пищи... Господь тебя знает... ты то и дело ешь да ешь и меры тебе нет. Отвечай.
          — Милая ты моя, скажет Ульяна. — видишь-ли... что я хочу тебе разсказать... я... м...
         И не знает, что сказать дальше.
          — Ну, что? Говори-же, допрашивает ее свекровь.
          — Видишь-ли, отвечает с улыбкою Ульяна: — пока я не родила детей, у меня не было аппетита, а вот когда теперь пошли дети, — я не могу не есть. Такой, знаешь-ли, у меня вдруг аппетит явился...
         Это удивительно даже... Ну, голубушка, милая моя, не гневайся на меня.
         Свекровь посмотрит на нее, широко открыв глаза, и плечами пожмет.
         «Чудная она... ей-Богу... не разберешь ее совсем» думала она, идя на кухню, где распорядилась давать своей невестке кушать не только днем, но и ночью.
         Ульяне только это и нужно было. Она любила делать добро втайне и не хотела, чтобы ея добрые поступки были всем известны, чтобы о них все говорили.
         Ничего почти она не ела из того, что требовала: все втайне относила нуждавшимся. Когда наступал вечер, она брала большой узел с хлебом и разными кушаньями и отправлялась по задворкам к тем из бедняков, которым положительно есть было нечего. Она хорошо знала, кто в селе был беднее всех. Ее давно там ждали.
         В бедной деревенской избушке лежит на голых досках изможденная, больная мать. Она не может подняться. Кругом стоят высохшия, босыя дети. В избе холодно: в печке не топлено. Ни крошки хлеба. Мать, должно быть, умрет: больно, грустно глядит она на своих детей. Дети молчат. «Что будет с ними, если я умру?» думает больная. Ответа нет. Только ветер завывает на дворе, да жалобно лают на подворьи голодныя собаки.
         Но вот дверь отворяется, и Ульяна быстрою походкою входит в избу, таща за собою свой узел.
          — А вот и я. Здравствуйте.
         Дети бросаются к ней. Узел развязывается. На столе появляется Ульянин обед и полдник.
          — Нельзя так много есть, крикнет Ульяна на детей, — сразу это вредно. Я скоро еще принесу.
         Она накормит их, в печке затопит, утешит больную, ободрит и не уйдет до тех пор, пока в избе не станет веселее.
         Все покушали. В избе потеплело. Обогрелись. Дети улыбаются, начинают играть. Матери, кажется, легче. Она улыбается, оправляется...
          — Будьте здоровы, говорит Ульяна. Мне некогда. Мне еще нужно тут... Я завтра утром опять к вам...
         И она скроется за дверь.
          — Это ангел Божий, говорит бедная мать.
         А Ульяна тем временем спешит к другому, также бедному семейству, потом к третьему и т. д.

*

          — Ульяна, Ульянушка. Отчего ты такая худенькая? спросит бывало ее свекровь. Ешь ты, кажется, теперь много, и днем и ночью, а все не поправляешься? А?..
         Ульяна только засмеется и поцелует свою свекровь.
         Вслед за голодом настал мор. Беда редко приходит в одиночку: часто одна влечет за собою другую.
         Люди умирали моментально «пострелом». Смерть не разбирала ни старых, ни молодых и брала жертвы со всех возрастов. В такое время могила бывает ненасытна. На улицах лежали и гнили человеческия тела. Не было человека, который-бы подбирал их и предавал погребению. Их клевали вороны да ели собаки. Страшное уныние и отчаяние нашло на всех. Дома наглухо запирались. Больного с улицы никто не хотел пустить к себе в дом. К нему боялись даже прикоснуться. Несчастному оставалось только умирать.
         Теперь-то именно и настало для Ульяны время выходить на улицу. Она вспомнила, как в былое время сверстницы упрекали ее в домоседстве, в том, что она никогда не участвуешь в хороводах.
          — Ну, вот теперь я и на улице... Боже мой, как пусто, как грустно. Вот и хороводы...
         Проходя мимо забора, она споткнулась...
         Перед ней лежал труп человека с полуоткрытыми глазами и окостеневшими членами.
          — Господи, что это?.. тело?.. Посадник Решня? Да, это он... бедный. Глаза даже не закрыты... Лицо почернело... Только зубы белеют... В руках хлеб... Несчастный...
         Она покачала головой, перекрестила трижды разлагавшейся труп, и невыразимо грустная улыбка засветилась на ея бледном лице. В этой улыбке, казалось, отражалась скорбь всей страны.
         Но Ульяна не унывала.
         В конце села стояла пустая баня. Она приказала своим рабыням и слугам крепко топить ее и сюда ежедневно тащила каждаго больного с улицы — мужчину или женщину. В бане раздевала до нага, парила и горячо молила Бога о выздоровлении. Бог внимал ея молитве — многие из больных выздоравливали, но многие умирали.
         Таких Ульяна, по христианскому обычаю, омывала и просила священника погребать.

V.
Семейное горе

         Свекор и свекровь Ульяны достигли глубокой старости. Чувствуя приближение своей смерти, они, по обычаю того времени, приняли монашество, дали домочадцам свое предсмертное благословение и наставление и тихо, в мире скончались. Ульяна похоронила их «честно», раздала «многу милостыню» и заказала сорокоусты.
         По смерти стариков она стала совершенно самостоятельна. Ея благотворительность теперь была еще щедрее. В ея обширном доме кормились в продолжение великаго поста нищие со всей околицы. С мужем жила она счастливо и детей своих воспитывала в страхе Божием.
         Казалось, чего-бы больше? И согласие, и любовь, и богатство... Жить-бы да благодарить Бога за счастье...
         Вышло, однако, иначе. Одно за другим постигли Ульяну несчастья. Два ея сына, особенно любимые ею, неожиданно скончались. Первый был убит рабом в ссоре, второго убили на царской службе.
         Все это случилось так неожиданно, быстро и так потрясло несчастную мать, что она не скоро могла притти в себя от горя.
         Долго убивалась Ульяна. Свет Божий ей опостыл, все слезы выплакала она по своим сыновьям и довела себя наконец до того, что больше плакать не могла. Безцветным равнодушным взором она глядела кругом и только говорила: дети мои, дорогия мои... Боже мой, что с вами сделали»? Ея голос упал, щеки осунулись. Она сделалась теперь как-бы ниже ростом и в несколько месяцев постарела, казалось, на несколько десятков лет, хотя была еще не стара.
          — Полно убиваться, говорили ей соседи и муж. Воля Божия. Все Он... Без Него ничего не бывает.
         Но она тупо глядела на них и, казалось, не совсем понимала, о чем это ей говорят.
         Время, наконец, взяло свое. Как ни велико было горе Ульяны, она понемногу примирилась с ним, почтила память своих дорогих сыновей пением, молитвою, милостыней и стала поправляться.
          — Слава Богу, наша Ульяна отошла немного, говорили родственники.
         Да, она поправилась, но зато решительно заявила, что жить в миру больше не хочет и пойдет в монастырь.

*

         Ульяне давно хотелось в монастырь, который еще с детских лет занимал ея воображение. В замужестве она все мечтала, как-бы по добровольному соглашению разойтись с мужем и постричься в инокини. Ульяне казалось, что только в монастыре можно было избежать мирских соблазнов и спасти грешную душу. Маленькая уединенная келья с образами, черным аналоем и кадильным фимиамом, ночныя бдения в полумраке святого храма, еле освещаемаго тусклыми лампадками, постоянное сокрушение в грехах, поклоны, посты, слезы, послушание — все это наполняло душу Ульяны неизъяснимым восторгом. Она давно рвалась всей душой туда, в эту удивительную жизнь борьбы духа с искушениями и разными привидениями, о которых она слышала не мало разсказов. До сих пор скрывала свое заветное желание, не хотела приносить огорчение мужу, который сильно ее любил, и детям. Но теперь, когда Бог отнял у нея сыновей, она не могла больше таиться. Муж все отговаривал ее, но Ульяна стояла на своем.
          — В монастырь хочу. Там только я найду спокойствие. Здесь мне тяжело. Там простор для моей души. Там я буду ближе к Богу и святым.
         С этими словами вошла однажды Ульяна в комнату своего мужа. В ея голосе звучала решимость. Юрий давно ждал этого посещения; он раньше все обдумал и приготовился к разговору. Юрий был умный и разсудительный человек. Он любил основательно обсудить всякое дело, как-бы ни было незначительно оно само по себе.
          — Успокойся, сказал он, успокойся, Ульяна. Послушай. Все тебя здесь знают, все любят, все привязаны к тебе... и всех ты хочешь бросить, оставить... Если ты уйдешь, разве ты этим не опечалишь всех нас?..
         Жена молчала.
          — Нет, Ульяна, начал снова Юрий. Везде добр и богоугоден человек, если только он захочет быть таким. Уединение вовсе не спасает человека. Злого человека не исправит монастырь, а доброму можно спастись и «в миру». Пожалей ты нас по крайней мере, если не жаль тебе мира... Подумай, каково нам-то будет без тебя? При том-же здесь могилы наших детей и родных, здесь...
         Но не дослушала Ульяна. Тяжело ей стало. Слезы быстро потекли из ея глаз. Она не выдержала дальше, ушла в свою комнату, села у стола и задумалась.
         «А ведь правда, все правда, что он сказал, думала она. Да, он прав. Могилы... да, действительно, оне здесь... Дети, бедныя мои дети... Боже, что делать мне? Как быть»?..
         Она в изнеможении упала перед образом на колени, прося у Бога совета и помощи. Долго так молилась она и, наконец, встала, обернулась... За ней стоял ея муж.
          — Ну, что-ж, милая моя, идешь в монастырь или нет?
         Она молчала, закрыв глаза.
          — Любишь меня или нет?
         Вместо ответа Ульяна быстро обвила своими руками шею мужа и нежно поцеловала его.
          — Нет, ответила она, я раздумала...
         Теперь я не пойду в монастырь. Я останусь с тобой навсегда. Только все-таки позволь мне здесь жить по монашески.
         Муж согласился.
         И тотчас-же Ульяна отправилась на свою половину, где долго еще молилась, потом легла на голой печи, подложив под себя дрова острием вверх и железные ключи. С этих пор это была обычная постель Ульяны. Другой она не хотела иметь. Вздремнув немного, она пробудилась и встала. Ея рабы и слуги еще спали. Она становилась снова на молитву, потом шла к заутрене и литургии. Возвратившись из церкви, принималась немедленно за ручной труд и хозяйство.
         Зиму она ходила без теплой одежды. Всю одежду, какую имела, отдавала бедным. Ея благотворительность доходила до того, что она иногда отнимала деньги у своих родных и отдавала нищим. В свои сапоги она нарочно клала ореховыя скорлупы и осколки разбитой посуды. Ей хотелось страдать. Самыя обыкновенныя удобства жизни казались ей непростительными пред судом Божиим.
         От такой жизни она очень похудела и всегда имела болезненный, изнуренный вид. Ульяну и сравнить нельзя было по здоровью с ея мужем, сильным и бодрым человеком, никогда не мечтавшим о монастыре и пользовавшимся всеми удобствами жизни.
         Но видно не по здоровью иные люди живут и не по старости умирают. Через некоторое время Юрий неожиданно захворал, слег в постель и Богу душу отдал.
         Это было новое и последнее тяжкое горе Ульяны.
          — Зачем и на кого ты меня оставил? Убивалась Ульяна над гробом своего мужа. Вместе мы жили, вместе-бы нам и умереть.
         Но Бог хранил ее от смерти. Он давал силы жизни. Ея жизнь была необходима для тех людей, среди которых она жила, и для новаго тяжкаго времени.

VI.
Голод

         «Не проросте из земли всеенное»...
         И страшный голод явился снова хозяином на русской земле. Это было в начале царствования Бориса Годунова.
         Вся тяжесть страшнаго бедствия пала, конечно, на крестьянина-пахаря земли родной, которому на этот раз изменила почва, несмотря на весь труд и пот, положенный в нее.
         «Гладь крепок бысть по всей русстей земли», говорит повествователь. Доходило до того, что население вынуждено было питаться всякой мертвечиной, падалью, мясом дохлой скотины. А когда и этой пищи не хватало, оно в отчаянии ело человеческое тело.
         Ужаснее этого трудно себе что-либо представить.
         Ульяна знала все это, но что могла сделать одна она, одна для всех страдальцев земли родной! Не может она помочь всем.
          — А как хочется это сделать. Боже, как хочется, кажется, вот так-бы и полетела по всем, всем селам и деревням и везде всякому голодному давала-бы хлеб, если-бы это можно было сделать. —Но разве это возможно?
         Не могла она, конечно, этого сделать, но зато в своем сели она сделала решительно все, что могла только. Весь свой скот, всю свою одежду, а под конец всю свою домашнюю утварь она променяла на рожь и кормила всех голодавших в своем селе и окрестностях. Достаточны были ея средства. Но что значили они в борьбе с таким злом, как продолжительный и тяжелый голод целой страны. Благотворительности Ульяны скоро пришел конец. Все было роздано или продано. Дальше не хватало хлеба ни для голодных, ни для нея самой. А голод продолжался.
         Она отпустила всех своих рабов на волю «да не изнурятся гладом». Рабы с печалью встретили весть о своей свободе. Им жаль было оставлять свою добрую госпожу в таком безпомощном, положении. Они решили терпеть с нею все. Очень немногие ушли от нея; отходивших она благословила со слезами, молитвою и отпустила.
         Но что-же дальше делать? Боже мой, научи меня. Что дальше? Как быть? Сколько голодных. Неужели так-таки некому помочь. Что будет с ними?
         Ульяна ломала руки в отчаянии, плакала и с мольбою глядела на небо. Небо было ясно, но безмолвно...
          — Нет, так нельзя, — нужно делать что-нибудь, нельзя-же сидеть сложа руки в такое время.
         Ей пришла вдруг в голову мысль.
          — Эй, обратилась она к своим оставшимся слугам. Идем скорее собирать лебеду и древесную кору... Будем делать хлеб... Да, хлеб. Из чего угодно, какой угодно, но только была-бы пища... Ну, скорей идем.
         И закипала у нея работа. В ея кухне появилось снова много хлеба. Безконечны леса муромские и нижегородские, лебедой тоже земля русская не обижена...
         Все силы употребляла Ульяна, чтобы изготовить необходимое кочество древеснаго хлеба для голодных. «И молитвою ея бысть тот хлеб сладок». Она раздавала его нищим и никого не отпускала от себя с пустыми руками: «в то время без числа нищих бе».
          — Много сел мы исходили, разные хлебы нам давали, говорили нищие, — но никогда еще мы не ели с таким аппетитом, как теперь. Очень вкусный хлеб у этой вдовы: и сладко во рту и приятно... Словно как-бы белый хлеб.
         Слава об Ульяновой кухне разошлась далеко по окрестностям. Прослышали об Ульяне богатые соседи-посадники, копившие весь свой век деньги и в этот год крепко-на-крепко запершие свои сундуки.
         Бывают на свете такие нехорошие люди. Вместо жизни, у них только счеты с деньгами...
         Они-то, услышав об Ульяне, очень заинтересовались: что это за хлеб такой у нея — и сладкий, и приятный?..
          — Послушай, обратился какой-то богач к одному из нищих, — зачем вы ходите туда, к этой вдове?
          — Есть хотим, батюшка, ох, как есть хотим... Но ведь она сама живет без копейки?
          — Без копейки, родимый, без копейки. А хлеба у нея много.
          — Где же она его берет?
          — Сам Бог, видно, посылает ей хлеб, а ее послал нам для нашего утешения. Добрая она... Сказывают, ангел нисходит и носит ей хлеб... Ой. родимый, времячко какое...
          — А покажи-ка мне этот самый хлеб, что она тебе дала?
         «Интересно, прах их возьми, посмотреть, что это за удивительная история, подумал богач. Баба-бобыль, ни гроша за душой, а хлеб печет и всю околицу наделяет... Странно».
         Старик, порывшись в котомке, достал краюху древеснаго, ульянинскаго хлеба и подал богатому. Тот посмотрел, пошупал, попробовал...
          — А, древесный, с примесью лебеды, сказал он, сплевывая. Так, так... Я так и знал. Ну, теперь я понимаю. Я так и думал. Эк — удивила чем. Не можешь-ли ты, обратился он снова к старику, — дать мне этот кусок. Мне нужно показать там...
          — Возьми, возьми, родимый. Теперь время такое: одному у другого брать негрех... Да, времячко!
         Богач спрятал хлеб, повернулся и уходит.
          — Батюшка, родимый! завопил тут нищий, — а не будет-ли от твоей милости чего-нибудь на пропитание? Хоть копеечку-бы...
         Тот обернулся.
          — Бог подаст, старина... На всех вас не наберешься. Сам знаешь — время такое...
         Да, хлеб Ульяны поневоле был сладок.

VII.
Кончина Ульяны

         Быть может, еще долго прожила-бы Ульяна, если-бы не разорилась во время голода, не раздала своего добра голодавшим. Всем помогала она, чем только могла, а ей никто не хотел помочь.
         Она под конец своей жизни осталась без всяких средств и вынуждена была переселиться в пределы нижегородские. Целых два года пред своею смертью она терпела крайнюю нищету.
         Так часто люди относятся к своим благодетелям. За добро, сделанное для них, они воздают равнодушием.
         Ульяна жила среди чужих людей, приютивших ее почти Христа ради.
         Не долго прожила она.
         На 60-м году своей жизни, перед самым праздником Рождества Христова, Ульяна заболела. Силы ее постепенно оставляли. Она больше не могла ходить, и на второй день праздника слегла в постель. Она чувствовала, что больше ей не встать для жизни, и усилила свои молитвы. Днем она молилась в постели, а ночью все-таки вставала, несмотря на болезнь. и молилась стоя, никем не поддерживаемая. Но не долго болела Ульяна. Пришло время ея кончины.
         Это было ранним утром 4 января 1604 года.
         Еле-еле брезжил разсвет. Утро было холодное и морозное. В углу, на кровати, в предсмертной агонии, лежала Ульяна. Около нея сидели ея друзья, перешептывались между собою и тихо плакали. Все знали, что приближается минута разлуки Ульяны с жизнью.
         Вдруг больная очнулась, подняла голову с подушки и поглядела кругом себя. Она совершенно высохла и напоминала собою скелет в полусидячем положении.
         Только глаза ея сверкали.
          — Дорогие мои, застонала она, ох, как плохо мне, что-то тяжело... Покидаю я вас сегодня... простите. Хочу еще раз исповедаться и приобщиться... Простите...
         Она схватилась рукой за грудь и закашляла. Пригласили священника. Все вышли из комнаты. Началась долгая исповедь...
         Больной стало легче. Перед смертью больному, говорят, всегда бывает легче.
         Ульяна велела позвать в комнату всех, кто только хотел ее видеть в это время, и долго, долго, сидя в постели, говорила «о любви, и о молитве, и о милостыне, и о прочих добродетелях».
         Наконец, мысли ея стали путаться. Она окончательно ослабела и упала на кровать. Прошло несколько тяжелых минуть. Больная снова очнулась.
          — Боже мой... прости меня. Не успела я постричься. Умираю так... недостойна я, видно. Твоего сана... Пресвятая Владычица... Ох, грудь, грудь... давит... горит... воды... немножко воды.
         Ей подали кружку. Она жадно выпила.
          — Ну, что-ж? видно, воля Божья... так суждено. Зажгите кадильницу и положите ладану.
         В комнате бросились исполнить ея желание. Кадильный дым пошел кругом.
          — Так, так... а теперь придвиньте аналой ко мне, ближе к кровати и положите на него Евангелие...
         Аналой придвинули.
          — Ну, а теперь подойдите ко мне все и поцелуйте меня последний раз... милые мои...
         Раздались глухия, безмолвныя рыдания. Одна Ульяна только говорила.
         Сквозь замерзлыя окна появился яркий луч. Всходило солнце.
          — Ну, вот... я слышу... плачут... зачем плакать? Ведь все мы туда идем. Господня воля... Не нужно плакать... Я ведь не плачу. Вот солнышко всходит... светло... светло... как хорошо...
         Она смолкла и начала креститься. Все притаили дыхание.
          — Слава Богу всех ради, раздался вдруг неожиданно голос умиравшей. В руце Твои, Господи, предаю дух мой. Аминь.
         Ея руки быстро замотались в четках. Тусклый взгляд остановился на иконе в углу, под потолком.
          — Аминь, сказали присутствующие и поклонились.
         В комнате громко заплакали.
         Ульяна умерла. Во время смерти, говорят, над ея головою появился круг светлый и прозрачный, какой обыкновенно пишут на иконах.
         Тело ея омыли и благоговейно положили в клети. Клеть наполнилась благоуханием.
         «И положили ее в гроб дубовый, повезли в пределы муромские и погребли у церкви праведнаго Лазаря, подле могилы ея мужа, в селе Лазареве, в 4-х верстах от города, 10-го января 1604 г.»

*

Так жила и так кончила свою жизнь эта добрая русская женщина — Ульяна Муромская.

Богдан Степанец

 

 

Богдан Степанец. Добрая русская женщина (Исторический разсказ) // Зорька. Журнал для детей. 1906. № 4. С. 43 – 69.

 

 

Подготовка текста © Надежда Морозова, 2012.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Федот Кудринский    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012

при поддержке