Федот Кудринский.   Не чванься! (Пасхальный разсказ).


I.
Богдан Степанец. Не чванься! (Пасхальный разсказ) // Зорька. Журнал для детей. 1905. № 3. С. 50

         Кто пользуется наибольшим почетом в селе Бичали? Пред кем наичаще снимают на улице все крестьяне шапку? — Перед Иваном Шишкою. Шишка человек почетный. Он был раньше и сотским, и церковным старостою, и волостным судьей. Теперь он старшина — самое важное лицо в селе.
         У кого из бичальских крестьян стоит на полке самовар? — У Шишки... не потому, конечно, чтобы он особенно любил пить чай, а потому, что он хотел быть — как будто пан какой-нибудь...
         Иван — человек уже пожилой. Это высокий, здоровый крестьянин с умными серыми глазами и замечательно светлыми, как лен, волосами. Такие волосы очень часто встречаются на полесьи. Иван слывет в околотке за расторопнаго и трезваго крестьянина. У него есть жена, Хвеська, и дети, своя хата, поле и хозяйство. Ивана очень любили помещики, батюшки, писаря... и вообще паны. Для панов это был очень услужливый человек. Он и крестьян во-время сзовет на барския работы и сам охотно поможет, совет по хозяйству даст... Но крестьяне не любили Шишки за его чванство. Это был очень гордый человек, любивший показать свою власть, где было нужно и не нужно.
          — Почему не встаешь передо мной, когда я вхожу в волость? бывало говорит он в волостном правлении бабе, которая, не заметив прихода старшины, сидела себе в уголку на лавке да думала свою думу.
          — Ты мне не ори в самое лицо! кричит он на крестьянина, который в разговоре с ним подымал голос. Знаешь, кто я? Я — старшина! Я тебя в холодную посажу!..
          — А вы что шапки не снимаете передо мной? делал он на улице замечание парням, проходившим мимо него веселой гурьбой и как бы не обращавшим на него внимания. Перед своим старшиной не грех и поклониться! Старшина не простой человек!..
          — Иван Иванович, — бывало обращается к нему какой-нибудь молодой парень с просьбой, сделай божескую милость....
          — Кому «Иван Иванович», а тебе, молокосос, — «господин старшина!» резко оборвет его Шишка. Умей старших почитать!...
         Только старики могли говорить ему «ты»... От всех остальных он требовал, чтобы с ним обращались на «вы».
         В церкви Шишка стоял обыкновенно впереди всех, редко оборачивался и держал в левой руке толстую восковую свечу. А когда после службы он приходил к кому-нибудь из крестьян в гости, его всегда просили садиться на видное место и называли не иначе, как «пан старшина» или «Иван Иванович».

II.

         Накануне Св. Пасхи, в Великую субботу, поздним вечером возвращался Шишка из м. Деражнаго, куда его вызывали по делам волости, в Бичаль. Из Деражнаго в Бичаль — рукой подать, всего каких-нибудь пять-шесть верст. Дорога широкая, трактовая и Шишке хорошо известная. Собственно, самая трудная часть дороги — это до мельницы, стоявшей на полпути в долине. Тут — ужасный песок. В деражненском песку свободно погружаются самыя большия лапти полешука. Лошади с трудом везут здесь поклажу. Ехать по такому песку скверно, а итти еще хуже. Что ни ступишь, все кажется, как бы на одном месте топчешься. Даже терпеливаго полешука досада тут берет. Обойти это место нет возможности, потому что, куда ни пойдешь, все песок, одинаково рыхлый и сыпучий. От частых объездов здесь образовалось такое множество дорог и до такой степени похожих одна на другую, что путешественник бывает в большом затруднении: не знает, по которой дороге ехать... Он остановится, с досадой поглядит кругом и почешет затылок, потом плюнет, медленно слезет с воза и предоставит лошади самой выбирать дорогу, а сам плетется с батогом сзади и закурит на досуге трубку. И так до самой мельницы.

III.

         Еще было светло, когда Шишка вечером оставил за собою местечко. Запад чуть-чуть бледнел вечерним светом. По небу двигались тучи. На дороге никого не видно. Он один на всю песчаную пустыню. Привычным своим шагом пошел Шишка по песку, левою стороною. Ему не раз приходилось итти этими местами и этою именно стороною. Его не раз вызывали в Деражно, где была волость, и он проходил пять верст, туда и обратно как ни в чем не бывало. Это было для него прогулкою. Он даже не думал, куда следовало итти, — сами ноги шли привычною дорогою. Если бы ему кто сказал, что он может сбиться на этой дороге, это было бы для него так же удивительно, как если бы завтра была не Пасха, а Рождество.
         Шишка даже днем не любил глядеть по сторонам, а вечером и подавно. Он шел самоуверенною, ровною походкою и перебирал в своем уме покупки, какия сделал по поручению своей жены; соображал цены: стоила ли та или другая вещь те деньги, какия он дал...
         Его ноги, перебиравшия песок, ткнулись в изгородь. «Что это? А, огорожа!... помещичьи огороды... Нужно взяться правее... Тут уже недалеко и мельница... в долине»...
         И старшина, сам того не замечая, круто повернул направо и снова пошел по песку. Становилось все темнее и темнее...
          — «Оно, конечно, если хорошенько разсудит, то за сапоги три рубля дорогонько»... раздумывал сам с собою Шишка и покачал даже головой. Самая золотая цена сапогам два рубля... Но Янкель всегда дерет в три-дорога с каждой души христианской... совести в нем нет... А торговаться пред большим праздником не годится.
         Пред его глазами торчала на песке сосенка. Шишка осмотрел ее кругом. «Гм... Странно.. Раньше он никакой сосны тут не встречал... Очень странно». Он остановился и задумался.
         «Я, кажется, немного... зашел в сторону... Нужно держаться прямо на долину... недалеко должно быть озеро и млынок»...
         Он ускорил шаги и несколько минут ни о чем не думал: все смотрел вперед. Но так как, несомненно, чрез несколько минут покажется долина с мельницей, то старшине особенно было приятно вспомнить, что за пазухой у него лежит новая медаль, которую обыкновенно носят волостные старшины в селах. Медаль дали ему в волости. Она была славная: большая, узорчатая и блестящая, как огонь. При одной мысли, что завтра на Пасху он нацепить на себя новую медаль, его бросало в легкое и приятное волнение.
          — Целую службу буду впереди стоять. Пусть их смотрят. Пусть знают: Шишка не простой человек, почему бы ему и не чваниться, если само начальство его отличает. Оно известно... это так... как бы ни было — все таки пан старшина...
         В его воображении уже рисовалась торжественная пасхальная служба, множество народу, — и все так и смотрят на него. А он, как ни в чем и не бывало, стоит себе впереди, возле пана дьяка Тита Григорьевича, подпевает и не обращает ни на кого внимания. На груди у него медаль. Чуть-чуть он повернется на бок, она так и заблестит. После службы он обязательно пойдет по улице, и все станут смотреть на него, а он ни на кого.
         Его голова работала горячо и быстро. Он так увлекся воображаемым завтрашним торжеством, что совершенно не замечал, куда идет. А его ноги то и дело спотыкались. Попадались какие-то бугры. Платье все цеплялось за колючий терновник. Спускаясь с бугра, он моментально ударился на всем ходу грудью и повалился на землю. Мешок с покупками свалился на сторону.
         «Что такое? Господи!...» Он оглянулся и похолодел. Над ним стоял черный крест, дальше — другой, третий и т. д. Он был на кладбище.
         В одну секунду, как ужаленный, схватился Шишка с земли, поднял мешок, перекрестился и, не оборачиваясь, стал уходить.
         «Господь со мною!... ведь это деражненское кладбище! Я опять вернулся в Деражно. Не понимаю: шел прямо — и вдруг опять на прежнее место».....
         Быстрою, торопливою походкою направился он с кладбища и без оглядки пустился по песку. Ноги его сталкивались одна с другою, мысли путались. Мешок с покупками в безпорядке метался за спиною из стороны в сторону. Из-под ног у него иногда вылетали ночныя птицы, приютившияся на ночлег. Если бы в это время видел кто-нибудь, как пан старшина бежал по песку, перескакивая своими длинными ногами чрез кусты, встречавшиеся ему по дороге, он принял бы его за полуумнаго или за какое-нибудь привидение. Но никто этого не мог видеть.
         Долго так бежал он. Ни озера, ни мельницы однако не было. Наконец, старшину бросило в пот. Он остановился среди дороги как вкопанный. В его голове стучало словно молотом, в ушах звенело. Он оглянулся кругом — темно.... Пред его глазами торчали молоденькия сосенки. Оне, казалось, ходили кругом Шишки и закрывали от него дорогу. Песок исчез. Была твердая, битая дорога.
         «Что за наваждение...» подумал Шишка. Особенно смущала его битая, твердая дорога. Он знал, что здесь должен быть песок, один песок.... и вдруг твердая дорога. Он нагнулся и для удостоверения пощупал землю. Не могло быть сомнения — твердо. Хоть бы ехал кто-нибудь, или шел, спросить бы кого.
         Старшина стал вслушиваться — никого, ни души.... «Не крикнуть ли?...» Он колебался, но, после некотораго раздумья, как то дико крикнул и сам испугался своего голоса. Звук разошелся далеко по ровной окрестности и замер.... Ответа не было. Только далеко где-то на болоте прокричала странным голосом какая-то ночная птица.
          — «С нами крестная сила», прошептал Шишка, вытирая холодный пот и кладя на себя крестное знамение.
          — У-у-у! У-у-у! Как из бочки басила птица, оглашая окрестность глухим воем.
         Ночь была безлунная. Становилось все темнее и темнее. Старшину начала пробирать дрожь. Он порывисто дернул свой мешок и закусил губы.

IV.

         Вглядываясь в темноту, он вдруг заметил где-то далеко-далеко огонек, то вспыхивающий, то потухающий.
          — А!! радостно сказал Шишка, — вот она мельница, а я, дурень, блуждаю здесь.
         У него отлегло от сердца. Он прямо пошел на огонь. После испуга Шишка так был уверен в том, что нашел, наконец, действительный и прямой путь, что окончательно ободрился.
         О медали он больше не вспоминал. Он с нетерпением ожидал приближения огонька, который казался ему путеводной звездочкой в этой темноте. Конечно, в другое время он сообразил бы, что огонь на мельнице не может быть так далеко виден, потому что сама мельница стоит в ложбине. Но теперь он ничего не соображал. Он упорно смотрел в одну точку и шел на нее... Она все ближе и ближе... Вот уже недалеко... Но что-же это? Почему озера нет? Какия-то деревья, строения, огорожа...
         Шишка опять остановился и провел рукой по вспотевшему лбу. Послышался лай собак. Лоб старшины похолодел. Он знал, что собак у мельника не было. Значит, он совершенно сбился с дороги. Его сердце тревожно забилось. Ему пришло в голову общенародное поверье, что кто в пасхальную ночь заблудится, тот рано или поздно сделается оборотнем и будет некоторое время блуждать по лесу. Шатаясь, словно пьяный, пошел он на совершенно незнакомое ему подворье и заглянул в окно. Собаки со всех сторон напали на него. Старшина с трудом отогнал их. Через несколько минут в дверях показалась со свечкой в руках высокая фигура стараго немца-колониста.
         Немец стоял на пороге без шапки и кафтана, закрывал от себя рукой пламя свечки и старался разглядеть в темноте нежданнаго посетителя в такое позднее время.
          — Кто такой тут? Чего нужно? спросил он нараспев, картавя звуки.
          — То я, отвечал смущенно посетитель.
          — Ну, кто такой «я»? Зачем «я»?
          — То я, Шишка!
          — Ну, какая Шишка? Чего нужно? Какая Шишка?
          — Я иду из Деражнаго в Бичаль...
         Свечка в руке немца дрогнула. «Что? Зачем?» Он широко открыл глаза. Его лицо приняло недоумевающее выражение.
          — Из Деражнаго в Бичаль идешь и сюда зашел?.. Ты с ума сошел?
         Немец сомнительно покачал головой, посмотрел на необычнаго посетителя и сказал: «Нэ панимаю... совершенно нэ панимаю, зачем Шишка ходит этой дорогой из Деражна в Бичаль?»
          — Скажите мне, будьте ласкавы, сказал старшина ободрившись и приближаясь к немцу настолько, что тот мог его разглядеть и убедиться, что пред ним стоит обыкновенный человек, — скажите мне, куда я зашел?
          — Это «колония», семь верст от Деражнаго...
          — Колония? переспросил тот.
          — Так, так... Эта самая...
         Старшина удивился и взялся за голову. «Вот так штука!» подумал он... «Куда махнул!»
          — Ну, так прощайте! Я теперь и сам найду дорогу. — Прощайт!.. ответил удивленный немец и пошел в хату.
         Шишка вышел из колонии. «Ах, дурень-же я, сказал он сам себе, не обращая внимания на бежавших вслед ему собак, — куда зашел? в колонию!.. Да, это она! Вот дом Иовгана, в котором он был неделю тому назад с бумагой... а вот и поворот в Бичаль... Теперь еще нужно пройти 6 верст. Ничего, однако, не поделаешь... нужно спешить. Хвеська должно быть безпокоится».
         Старшина пошел покойнее. Его ноги не двигались уже с такою быстротою, как прежде. Он пробирался по лесной, хорошо известной ему тропинке и успокоился окончательно только тогда, когда вышел на ровную дорогу, идущую прямо в Бичаль.
         «И как я мог сбиться с прямой дороги? ломал себе голову старшина. Что скажет Хвеська, если узнает? Нет, лучше не говорить жене. Людям разсказывать станет, что ея муж в пяти верстах пути заблудился... Люди, конечно, будут смеяться и, пожалуй, еще оборотнем обозвут — его, старшину!"
          — А если и взаправду оборотнем стану? приходило вдруг ему в голову. Нет, не может быть. Это просто старыя бабы врут... Ну, а если все-таки?»... Ему вспомнились разные разсказы об оборотнях.
         Он даже сплюнул с досады. Такия все нехорошия мысли шли ему в голову.
         В просеке меж лесом показалось множество огней, расположенных по склону горы. Это — Бичаль. В хатах никто не думал спать. Пасхальную ночь в деревне крестьяне проводят обыкновенно без сна и огней не тушат.
         Старшина особенно смотрел в то место, где находилась церковь. — Не светится ли она? Ему казалось, что уже за полночь. Он боялся пропустить начало церковной службы. Это было бы хуже всего. Но ни церкви, ни огней не было еще видно.
         Старшина прибавил шагу.

V.

         Хвеська давно прибрала хату, помыла столы, лавки, вытерла стекла у окон, приготовила коробку для «пасхи», вынула из печи печеное «порося», пощупала, хорошо-ли оно изжарилось, заткнула ему кстати в открытый рот меж зубов хрену и начала красить яйца. Отсутствие мужа безпокоило ее. Но она знала, что если он опоздал, то на это есть причины. Муж прежде не раз опаздывал. Она привыкла к этому.
         Пасхальныя яйца были все выкрашены. В горшке оставалась еще краска. Разсчетливая Хвеська развела ее горячей водой и вставила в печь. «Пусть себе стоит, подумала она, авось на что-нибудь да пригодится. Не выбрасывать же ее? Все деньги стоит». В крестьянском хорошем хозяйстве ни одна вещь не пропадает.
         Дверь отворилась, и вошел муж, измученный и усталый. Он так и повалился на лавку.
          — А где это тебя до сих пор носило? Спросила жена.
          — Где? Где нужно было! отвечал неохотно Шишка и замолк, а потом прибавил: в волости — известно. Дела было разнаго много, ну и пришлось засидеться.
          — Купил, что говорила?
          — Купил... вот...
         Он подал мешок. Жена пристально поглядела на мужа.
          — Слушай, что это с тобой? На кого ты похож?
         Старшина встрепенулся, испуганно вскинул глазами на жену и поднялся с лавки.
          — На кого? А? На кого? Хвеся? Я похож разве на кого?
          — А Бог тебя знает! Волосы всклочены, лицо потное, грудь открыта... Где это ты был?
          — Э... все это ничего... это так... Я очень спешил. В этом песку скотина потеет, а человек и подавно, отвечал Шишка, успокоиваясь и снова садясь на лавку.
         До пасхальной заутрени оставалось еще каких-нибудь часа два. Старшину сильно клонило ко сну. Он лег на лавку немного отдохнуть и сказал жене разбудить его к службе. Жена все суетилась. Она помыла головы малолетним детям, одела их и стала собираться в церковь. Через некоторое время она разбудила мужа, сказала ему, что сама с детьми уходит, велела замкнуть хату и взять ключ с собой.
          — Да умойся... Господи! На что ты похож?
          — А-а? Может опять похож на что-нибудь?
          — Иди, говорю, иди умойся...
          — А воды теплой ты мне оставила?
          — Там в горшке, в печи... Осторожно бери... Да вымой хорошенько голову!
         Она ушла. Шишка полез в печь, с просонок, ничего не разбирая, достал горшок с красной краской и начал умываться. Лучина догорала и слабо освещала комнату. Старшина выкрасил свое лицо и белые волосы раствором красной краски, наскоро оделся и стал искать новую медаль. Но ея не оказалось. Он грустно покачал головой. «На деражненском кладбище осталась», сказал он чуть ли не со слезами на глазах от досады. Пришлось надеть старую, облезлую медаль и отправиться в церковь.

VI.

         По обеим сторонам широкой улицы поспешно двигались в темноте кучки народа к каменной церкви, стоявшей на горе при въезде в село. Слышались громкия топания новых сапогов и башмаков, в которые нарядились крестьяне для такого великаго праздника. Какой-то особенный, сдержанно радостный порыв, сказывался в настроении этой нарядной толпы, шедшей в великой простоте сердечной встречать «праздников праздник». Разговоров почти не было. Все шли молча, самоуглубленно, как бы условились не говорить друг другу ни слова для того, чтобы утром начать разговор радостным приветствием: «Христос воскресе». В холодном ночном воздухе раздавался нужный тенор главнаго бичальскаго колокола. Церковь зажглась огнями. В ней не оставалось ни пяди не занятой. Народ толпился на хорах, на лестнице, на колокольне, — везде, где только можно было стоять. Опоздавшие стояли у входа в церковь и внимательно вслушивались в долетавшие до них звуки. Кончился крестный ход и неумолкаемое «Христос воскресе» раздавалось в церкви до самаго разсвета.
         Впереди всех у клироса, как всегда, стоял старшина. Несмотря на то, что у него не было новой медали, он успел произвести замечательное впечатление на публику. За его спиной, время от времени, слышалось его имя, но он не обращал на это никакого внимания и усердно молился.
         Наконец он явственно услышал позади себя: «У нашего старшины чуб на голове красный; был Шишка белый, а теперь красный». Он обернулся. Ближайшие к нему крестьяне не могли удержаться от улыбки и, то и дело, называли его имя.
         Шишка удивлялся и не мог объяснить себе причины шопота.
         Кто-то шепнул ему на ухо, что он «красный», но Шишка из этого ровно ничего не понял. Да и мудрено было понять. Что же из того, что красный? Всякий бывает красный, когда ему жарко... Ничего удивительнаго.
         На него перестали, наконец, обращать внимание. Торжественная служба шла своим порядком. Масса восковых крестьянских свечей домашняго приготовления горела в ярко вычищенных подсвечниках. Все усердно крестились и ждали, когда батюшка посвятит «пасху» и позволит разговеться.
         Под конец службы дремавшей старшина снова услышал позади себя свое имя. Вдруг к нему донеслись слова: «словно бы оборотень». Он вздрогнул, не верил своим ушам, быстро замигал глазами и посмотрел на достопочтеннаго пана дьяка. Но Тит Григорьевич в это время протяжно запел: «пасха кра-а-асна-а-ая» и при этом так пристально посмотрел поверх своих очков на физиономию старшины, что тот окончательно растерялся, не знал, куда глядел. Веки его сонных глаз широко раскрылись.
          — Нет, это не даром... Тут, что-нибудь да есть — пронеслись тревожныя думы у старшины. Сон, как рукой, сняло.

VII.

         Кончилась служба. На дворе значительно похолодало. Восток алел. Тит Григорьевич охрип от усерднаго пения и христосовался с крестьянами на погосте. Бабы быстро разбирали свои коробки с «пасхою» и спешили по домам. Старшина тоже шел домой. Он избегал встречных. На улице мальчики-школяры встретили его смехом, показывали пальцем и кричали: «Красный Шишка! Красный старшина!» Кто-то крикнул: «оборотень».
         Голова у старшины пошла кругом. Он не знал, что и подумать.
         Недалеко от поворота в свою улицу он встретил одного своего кума.
          — Христос воскресе! сказал кум, снял шапку и уже подставил губы для поцелуя, но вдруг невольно отвернулся.
          — Иван! это, это ты? Что ты из себя сделал?
          — А что? что? говори скорее!
          — Зачем накрасился краскою? Как тебе не стыдно? А еще старшина...
          — Какою краскою? что ты говоришь?
          — Погоди, сейчас...
         Кум приблизился к щеке старшины, поплевал на свой указательный палец, осторожно развел им по лицу своего собеседника и потом показал Шишке.
          — Видишь?
         Шишка за голову взялся.
          — Так это краска! сказал он радостно и отер свое лицо рукавом белой свитки.
         Рукав сделался красным. Теперь он понял все.
         Как угорелый, бросился он в свою улицу и вбежал в хату. Его маленькия, чистенькия дети сидели за столом и ели освященныя яйца. Увидя отца с странным лицом, они закричали благим матом и прижались друг к дружке. Хвеська, бывшая в это время на дворе, вошла в комнату, глянула, всплеснула руками и захохотала. Дети повеселели и тоже начали смеяться.
          — Хвесю! это краска, правда — краска? спросил муж, указывая на свое лицо. Жена смеялась и не могла говорить.
          — Ну, говори же... не мучь меня... краска?
          — А то что же?... вот дурак, а еще и старшина! Вымазался в краску и еще спрашивает. Или ты одурел совсем?
         Дело объяснилось.
          — Слава Богу! сказал старшина. Дай воды!.. Не такой день, чтоб злиться, продолжал он умываясь...
          — А кто виноват? Нужно было разбирать, где вода, а где краска, ответила Хвеська.
         Старшина умылся и принял свой прежний вид.
          — Ну, теперь «Христос воскресе!»
          — Воистину воскресе! отвечала жена.
         Жена и дети потянулись к старшине христосоваться. Хотя и нельзя, по народному поверью, спать в первый день Пасхи, но Шишка чувствовал такую усталость и тоску, что после обеда завалился спать и проспал до самой вечерни.
         С этих пор много переменился старшина. Он стал неузнаваем. Он перестал попусту кричать на людей, требовать, чтобы перед ним снимали шапки, и не обижался, когда ему говорили «ты». Крестьяне стали его больше любить.
         И никто, даже жена, не знали, отчего так переменился старшина с тех пор, как ходил в Деражно в ночь на Св. Пасху.

Богдан Степанец

 

Богдан Степанец. Не чванься! (Пасхальный разсказ) // Зорька. Журнал для детей. 1905. № 3. С. 50 – 64.

 

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2012.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Федот Кудринский    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012