Нестор Кукольник.   Альф и Альдона


Исторический роман в четырех томах
Сочинение Н. Кукольника

Часть первая
Ундина

Михайле Александровичу Гедеонову
посвящает
автор

ГЛАВА I
КАЛНАС

         День пылал зноем собачьяго месяца (1); кругом по холмам волновалась богатая золотая жатва, дар литовской богини Крумины; в долинах высокия скирды сена уединено стояли вразсыпную; ни где не было видно живой души, ни одного стада, ни одной деревушки, даже одинокой избы... Холмы быстро сменялись; всадники приметно куда-то спешили. Цвиркун из-подлобья поглядывал на запад, где черныя тучи громоздились одна на другую, и яркия молнии бегали, без грому, с конца в конец синими змейками.
         «Того» сказал Цвиркун «я уже думал, что брехуном буду».
         Товарищ не отвечал ни слова и нудил утомленнаго коня. Темнее черной тучи был тот конь, благородный Амулат, татарин родом; облитый снежной пеной, отчихиваясь, он нес всадника бодро и весело; Цвиркун едва поспевал за ним, приговаривая: «а ну, Гнедко, того, не зевай!»... Буря торжественно всплывала; светлое лице Сотвароса (2) завлекли тучи; потемнело, и могучий раскат грома возвестил начало грозы.
         «Вот, княже» сказал Цвиркун, с трудом догоняя товарища. «Колиб вы поганщины не держались, то бы и знали, что это Илья Пророк».
         «Нет» отвечал князь спокойно «это Перкун разговаривает с Криво Кривейтом. (3) «И что это тебе, княже, до головы приходит. Ну где-таки болван будет с людьми разговаривать?»...
         «Перестань Цвиркун! Виленския мысли, Виленские слухи уже в мои Троки проползли; чего добраго и на Жмудь проберутся. По их милости, мальчики на моей конюшнъ стали смеяться над тем, за что прежде язык поджигали. Полно, дядя. Погоняй своего стараго коня, а то до вечера на Невяже (4) не станем».
         «На Невяже!» сказал заикаясь Цвиркун, поглядел сомнительно на князя и почесался в затылке... «Да тут такая Невяжа с неба польется, что твою железную рубашку насквозь промочит... Или не лучше княже, того.....
         Князь не догадывался, Цвиркун продолжал:
         «Того, как-его... Ни леса, ни хаты, так под попоны, пока Илья проедет»...
         Над самой головой всадников раздался страшный удары грома; далеко, будет так в двух стах шагах, огненный столб спустился на одинакое дерево и разбросил его мелкими щепками. Цвиркун припал к луке и крестился; потрясенныя тучи пролились дождем; вся окрестность представилась в густой не проницаемой сетке; лошади остановились как вкопаныя. Робко приподнялся Цвиркун и сказал тихо князю: «Княже, а Княже! Скажи что-нибудь! Дай послышу: оглох я, или нет»...
         Но князь не слушал Цвиркуна; глаза его были прикованы к разбитому дереву; помолчав, он сказал, будто про себя: Не к добру! Не лучше ли возвратиться в далекия Троки! Перкун даром святых дерев не рубит...
         Цвиркун забыл о глухоте своей и, отряхиваясь, сказал с улыбкой: «Да где оно таки святое? Что особняком торчит на пригорке, так уж и святое; что это за край, пускай Бог милует; и реки у них святыя и озера и деревья и целые леса, святые да святые... Уж точно святой край!..
         «А ты как думал?» сказал князь с гордою улыбкой!.
         «А чтоже, княже? про Альфа, ни слуху, ни духу?»
         «А вот узнаем на Невяже!»
         Брови Кейстута нахмурились; он впал в глубокую задумчивость. Амулат шел тихим, ровным шагом; Гнедко, повеся голову, тащился медленно, как усталый и промокший жид из последних сил тянется на шабаш в ближайшую корчму. Не прошло и получаса, гроза гремела позади всадников, далеко, далеко; радуги переливались на востоке; солнце бросило свежие лучи; оживленная окрестность благоухала. С высокаго пригорка глазам путников открылась широкая долина; на ней дымилось пепелище небольшой деревушки. Пожар потухал; видно было, что деревня горела уже день, другой, но Цвиркун еще не мог очнуться от громоваго удара. «Вот Илья чего наделал на святой земле!» сказал он довольно громко.
         «Нет!» заворчал князь сквозь: зубы «это не гром, Немцы, Крестоносцы, воры поморские! Вот я их!» и Амулат угадал движение княжескаго сердца; серебряныя его подковы быстро замигали в глаза Цвиркуну; Гнедко не был самолюбиваго десятка, соревнование в нем не проснулось, как ни хлестал его усердный всадник.
         «Там к чертовой матери!» ворчал Цвиркун осыпая коня короткой плеткой». Я же тебе, Гнедко, четыре дня зерна не дам, слышишь?» Но увещения не помогали: Гнедко хвостом обмахивал удары, будто оводов, и плелся шажком к обгорелой деревне... В это самое время на маковке холма показался всадник на белом коне. Закутанный в плащ он ехал, казалось, без цели; но едва завидел отсталаго Цвиркуна, распахнул плащ, добыл длинный меч и поскакал на встречу веселому конюшему. Цвиркун уже успел поворотить истомленнаго Гнедко; перекинул лук, насадил стрелу и стал метить в незваннаго гостя.
         «Вот, ей же Богу, убью, того!» разсуждал Цвиркун громко... «Только зачем же я его убью? Все таки человек, хоть и католик; не лучше ли убить кобылу?.. а кобыла чем виновата? Не она в глаза лезет, а человек. Эй! не замай, убью» сказал Цвиркун, возвысив голос; стрела завизжала; белый конь взвился на дыбы; бешено рвнулся в сторону, перескочил небольшой придорожный ров и понес железнаго всадника, целиком по полю, мимо обгоревшей деревни. Когда раненный конь поравнялся с пепелищем уединеннаго гумна, стрела князя Кейстута разрезала воздух, впилась в скрепы шлема и свалила его с головы воина; не прошло двух-трех минут — и всадник и конь исчезли за пригорком, к которому примыкала небольшая роща. В это самое время Цвиркун доплелся до князя.
         «Проводили, чтобы огонь его испек» сказал Цвиркун с гордостью...
         «Жаль, что не убили» отвечал князь.....
         «А за чем же ты мне не сказал? Я бы его и убил.... ведь это Немец!»
         «И какой Немец! Видно, на бедной Жмуди все крестовое войско. Знаешь ли, Цвиркун, это был сам командор из Рагниты. Видно, войско близко; не только командоры, простые рыцари одни не ездят; гулял, и чуть не заплатил жизнь за прогулку... Узнал я, что Немцы на нашем поле, узнал по этому пеплу; домы сожжены; люди, на цепях, сидят теперь на роботе где нибудь в пограничном замке. Семь деревень за одну! Семь Немцев за Литвина! Едем!.... Недалеко и до Невяжи»
         Солнце садилось; туман вечерний разливался по холмистой окрестности; черный, обширный лес синел темной полосой на западе; князь развеселился.
         «Видишь, Цвиркун, Поневежский лес, святую рощу? Там три холма; там наши, там деревня на склоне пригорка, поместье отца Калнаса... там ждут нас»… И едва путники взобрались на высокий холм, дивная картина представилась глазам их... вся цепь холмов и пригорков, позади и спереди, будто от магическаго выстрела чудодея, покрылась огнями; как будто звезды упали на землю и вспыхнули земным огнем….
         «Хвала вечному Зничу, неугасимому отцу огня и света!» сказал князь торжественно. «Дети твои, зажигаясь один за другим, добегут до Вильна скорее, нежели великий магистр с кровожадной братьей успеет прочесть свои вечерния молитвы... Невяжа! Невяжа!»
         И Амулат бросился в серебряныя струи быстрой речки; и Гнедко не упрямился; путники остановились у ворот деревянной крепостцы, или городка, срубленнаго из бревен и окопаннаго большим валом. Это был барский двор того времени. В больших хоромах в нижнем жилье, горели факелы; пронзительные крики плакальщиц неслись из узких окон. Нахмурился князь: два печальныя предвестия встретили его на дороге к задуманному походу... Долго Цвиркун стучал в ворота, приговаривая различныя Заднепровския проклятия и апострофы; но никто не мог его слышать за неистовыми криками усердных плакальщиц. Князь сидел на коне безмолвно, утопая в черной, хотя и неопределенной, безсмысленной думе... Наконец усердные удары и грубый бас Цвиркуна как-то достигли слуха отца Калнасова; дряхлый Эйвас отворил ворота; князь соскочил с коня и прямо в хоромы..... вошел: и плакальщицы онемели; оне сидели на длинных скамьях в два хора; каждая держала в руках стеклянный сосудик или слезницу, куда собирала слезы; посреди комнаты, довольно высокой и украшенной резною работою, в высоких креслах с поручнями, сидел покойник, в сапогах и длинной белой рубахе; на ней, пониже сердца кровавое пятно говорило: какою смертью умер покойник.
         «Калнас!» с ужасом сказал князь и отступил на самом пороге...
         «Калнас!» загремели оба хора плакальщиц и покатились снова песни и вскрикивания, такие страшные взвизги, такой неистовый писк, что только одно привычное к подобной гармонии ухо Литвина могло переносить этот языческий реквием. Князь отер слезу, бросил наемницам горсть серебряных монет и закричал: «Пива!»
         «Несут, несут, княже!» отвечал дряхлый Эйвас; Кейстут пожал ему руку, не имея слов для утешения старца; но на лице гордаго Эйваса не было малейшаго признака печали; он покойно поглядел в глаза опечаленному князю и сказал тихо: «Не тужи, князь! Славно умер Калнас! Уже мне так умереть не удастся; брат мой Гердан, знаменитый сигонота (5) Поневежской святой рощи, видел уже коня небеснаго, на котором Калнас поедет прямо в страну восточную, в обитель вечнаго счастия. Дюж и молод был покойник; никогда не стриг ногтей; легко ему будет вцарапаться на скалу блаженства; видишь как боги чествуют моего Калнаса! И тебя привели на похороны! Не многих провожают Гедыминичи на славный костер; и похвалюсь тебе, князь: ни у кого еще не было такой знатной жертвы! Живой рыцарь, с живым конем, без раны, со всеми доспехами, сгорит в Невяжском Ромнове (6) на славу Перкуна и богов наших!! — Пива!»
         Глаза старца сверкали дикою радостью; он говорил, ходя, то поглаживая длинную желтую бороду, то обтягивая кожанный пояс, на котором висели золотыя монеты и широкий нож. — Огромный чан, из красиваго дуба, обтянутый серебрянными обручами, внесли два работника, в шелковых рубашках, босиком, чтобы не делать шуму; разостлали перед трупом Калнаса дорогой ковер; поставили пиво, поклонились покойнику и почтительно отошли в угол.
         «Где Вундина?» спросил старец; «Пусть несет почетные кубки, пусть придут и.внуки мои: надо учить их завидовать славной смерти; приведите и рыцаря! Пусть смотрит: как храбраго чествуют Литвины!...
         «Позовите и Цвиркуна» сказал князь! «он любил покойника; пусть на-последях выпьет с ним пива!»
         «Христианин!» сурово заметил Эйвас» но он твой верный, испытанный слуга! Я позволяю!»
         Раздался колокольчик, который всегда привешивался к легким юбкам литовских девиц. Вошла Вундина с огромным подносом: много на нем стояло драгоценных чар и кубков; за ней вбежало более дюжины мальчиков и девочек. Кейстут взял почетную чару. Много гостей было у стараго Эйваса; много родных; чары и кубки разобраны, и князь подошел к чану с пивом, зачерпнул, протянул чару к мертвецу и сказал нетвердым голосом: «Милый сподвижник! Пью к тебе и за тебя! Зачем ты умер? Разве скучно было воевать под Королевцом, Маринбургом и Гданском? разве не ломали мы копий на рыцарских турнирах. Мы уносили славу из вражьей земли; оставляли страх и удивление на песке христианских ристалищ! Геу, Геу! А теперь плаксы поют, а теперь сердце у нас болит! только, что плакать стыдно, а то бы и я разревелся!...»
         И общий громкий плач заглушил князя. Но старец протянул к трупу свою чару и сказал твердым, могучим голосом: «Милый сын! спасибо за жизнь! спасибо за смерть! До свиданья! Только на коне небесном помедли над нашей рощей, погляди: как мы сожжем Немца на радость богов наших!
         Кубок выпал из рук Вундины; все оглянулись со страхом на невольную преступницу; священное пиво пенилось у ног ея; ни мертва, ни жива, опустив глаза, Вундина дрожала всем телом. В избу в это время латники вводили пленнаго рыцаря; забрало шлема его было опущено; белый плащ, с черным крестом был обтянут железною цепью, вместо пояса; за концы держали два дюжие латника.
         «Что с тобой, Вундина?» спросил старец страшным голосом... Вундина упала без чувств. Невозмутимый Эйвас покойно приказал вынести ее на свежий воздух, и прощание продолжалось безпрепятственно; каждый старался сказать что-либо приятное и покойнику и князю; каждый прилыгал к известным подвигам Калнаса и небывалые; как христианин, Цвиркун подошел последний.
         «А что, Калнас» сказал Цвиркун, «я тебе говорил, что Немцы убьют, коли нашего Бога не примешь. Вот и убили. Пожалуй, я выпью с тобой пива, только ты окрестись хоть на том свете; а сераго твоего коня, чем жечь, лучше мне подари. Мой Гнекдо стал прихрамывать и теперь сена не ест; стоит голову повесив... Ну, что, Калнас! Пожалуй, я еще выпью, только коня подари... А когда окрестишься, целый цебер (7) на поминках один выпью... Вот упрямый! Молчит, что хочешь ему говори, такой он был и в живых!»
         Эйвас, желая прервать оскорбительную речь Цвиркуна и вместе не обидеть князя, махнул рукой плакальщицам, и оба хора грянули; работники вошли с доспехами: одевать Калнаса на костер; князь, Эйвас, все гости вышли на широкий двор городка; за ними вывели и рыцаря. На низком прилавке, под сенью двух домашних дубов, лежала Вундина и горько плакала. Князь Кейстут подошел к ней; другие не смели безпокоить своими взорами такую дугну (нимфу литовскую)....
         «Полно плакать, дитя!» сказал князь ласково. «На людей боги устроили череду; на коне тайнаго порога не объедешь. Полно плакать, Вундина!»
         «Садись, князь!» отвечала Вундина, приподымаясь. «Садись при мне; ты мне будешь отцем и защитником... Скажи ему, князь, скажи упрямому Эйвасу: пусть не казнит Немца... худо будеть!»
         «Эх, дитятко, дитятко! На это моей княжьей воли мало! Добыча Калнаса — его собственность! Не послушают меня Литвины, хотя бы я и все мои братья потребовали рыцаря! Разлюбят меня Литвины, когда я нарушу их святые законы! Не могу просить за рыцаря!...
         «Не можешь!... «почти вскрикнула Вундина, судорожно схватив его руку....» И Гуго, мой милый Гуго сгорит, как безнужная лучина! И сгорит за любовь ко мне, сгорит за то безстрашный Гуго, что один ходил ко мне на сладостныя свидания в такия места темнаго бора, где никогда не бывала нога человека... Добыча! Хороша добыча! Как медведя, подстерегли они Гуго и схватили его в темном лесу; а он думал только обо мне; — быть может, молился обо мне и об другом существе, дорогом его сердцу... Оно здесь... у меня... под сердцем... Князь, спаси моего Гуго...»
         Князь вскочил; Вундина руками обвили его колена и обливала горькими слезами... Но князь грозно смотрел на преступницу; душа его не понимала любви; сердце билось только для ратных подвигов, для мести ненавистным Немцам!...
         «Недостойная сестра Калнаса!» сказал он презрительно «не оскверняй меня своим прикосновеньем! Я сам подожгу костер Гуго!...»
         И Вундина, как сломанная статуя, отвалилась от князя и рухнулась наземь. В то же мгновение на дворе раздалось пение Лингуссонов, жрецов погребальных; они шли медленно, ударяя в медные тазы и треугольники.... за ними, на богатых носилках, Тилуссоны, также погребальные жрецы, несли труп Калнаса, с ног до головы вооруженный, и шепотом разговаривали с покойником; за Тилуссонами два хора плакальщиц... Вся процессия вышла в единственныя ворота городка. Эйвас сел на лошадь; ему подали уздцы Калнасова коня, и он повел его за собою. Затем Цвиркун подвел Амулата; князь вскочил на седло, Цвиркун тоже, и все выехали вслед за процессией.....
         «А где священный пенязь?» спросил князь у безчисленных спутников, которые ожидали князя на долине....
         «А вон, князь, коли видишь, на конце долины у самой опушки святой рощи. Там кончится и земля Эйваса».
         «А курган?»
         «Курган над Невяжей! А жечь будут в роще; так боги указали.....
         Утро едва зараждалось на алом востоке; святая роща покрыта была утренним туманом; едва приметно золотой точкой блестел небольшой столбик, на котором лежала золотая монета. По обычаю, справляя тризну, всадники должны были обогнать труп покойника, броситься на выпередки к этому столбику и схватить монету. Князь оглянулся; вся дружина его, в несколько тысяч человек, покрывала долину. «В строй!» закричал он. Построились. «Кто принесет мне Калнасов пенязь,» сказал он торжественно, «тому отдам и Калнасово место!» Застонала окрестность от стука копыт; пыль заволокла воздух; лигуссоны громче приударили в медные инструменты; раздались трубы — и общий крик: да здравствует Гришка Русин! возвестил князю, кому досталась славная у всей Руси честь ближняго княжьяго воеводы или начальника собственной его дружины..... В это время подвезли Гуго на черном коне. Рыцарь был покрыт черным мешком; только дырья для глаз были прорезаны. Князь невольно отворотился.
         «Memento mori!» сказал Гуго, поравнявшись с князем.
         «Я об этом не забываю» отвечал князь по-латине, не глядя на рыцаря...
         «Прощай же! Ни на этом, ни на том свете мы с тобою неувидимся» сказал рыцарь. «Я умру как мученик, ты — как разбойник, и от родных рук. Король Кейстут (8)! только святой крест изменит твой жребий!»
         «Вот чортов Немец!» сказал Цвиркун, оглядываясь, когда уже провезли рыцаря. «Хорошо что увели, а то бы он и мне беду какую напророчил!»
         Кейстут вздохнул и положив на плечо Цвиркуна железную руку, сказал тихо: «Все смерти равны, кроме безчестной. Пусть только похороны отойдут, сделаем Калнасу другую тризну. Держи дружину в сборе: ночью мы будем уже в Пруссах, можеть быть, догоним воров, которые у меня Калнаса украли».
         У опушки святой рощи вся дружина спешилась и ожидала князя. Кейстут поцеловал Гришку Русина, надел ему на руку кольцо и соскочил с лошади.

«Ночью — месть, теперь — плач! Ждите меня здесь!» сказал Кейстут и один отправился в рощу.....

         Долго шел князь за покойником. Плач, пение и музыка прекратились; приметно было общее старание сохранить в роще возможную тишину; никто не произнес ни единаго слова. Роща становилась гуще, путь труднее; не приметно было простой стежки, но лингуссоны и тилуссоны знали хорошо дорогу. После добраго часу пути, перед гостьми Святой Рощи открылась весьма обширная площадка, покрытая разнаго рода и величины деревянными строениями, расположенными полукругом. Посредине возвышался огромный дуб, огороженный высокой деревянной стеной; ворот в святыню никаких не было; противу входа стоял четыреугольный столб с жаровней; на ней пылал Вечный Знич(9). Девы Вайделотки (10), в белых покрывалах окружали алтарик Знича; за дубом навесы для множества истуканов литовскаго язычества. Все шествие остановилось на площади, разделявшей строения от святыни. На правой руке от входа возвышался обширный костер; по левой руке торчали четыре столба с кольцами; возле, неправильной кучей, лежало множество дров. Как только процессия достигла Поневежскаго Ромнова или Капища, Лингуссоны и Тилуссоны разбежались, возвратились в других облачениях и втащили мертвеца на костер. Эйвас, по приготовленным мосткам, ввел туда же Калнасова коня, потом родные Эйваса, поочередно вносили разныя любимыя вещи покойнаго; кланялись ему в-пояс, сходили и, окружив костер, брали из рук Тилуссонов незажженные факелы. Князь стоял между младшими родственниками Калнаса и также держал факел. Когда все было готово, из глубины святыни вышел Криве (11). В одной руке он держал двойную кривулю (12) или жезл, в другой незажженный факел. Трубы заиграли; все преклонились. Криве подошел к алтарику вечнаго знича, зажег факел и вышел из святыни; тогда трубы звучали безпрерывно; хор Вайделоток пел надгробныя песни; Лингуссоны били в тазы; гости, вынув мечи, стучали лезвее об лезвее; Криве обходил всех и каждому зажигал факел; совершив шествие около трупа, Криве воткнул свой факел в костер и возгласил громким голосом: «Ступай, Калнас, с этого несчастнаго света! Полон бо есть всякаго зла! Иди на вечную радость туда, где тебя ни гордый Немец, ни хищный Ленкиш (Лях) обижать не будут! Иди и уготовь родным твоим приятныя обители!» Все родные подошли к костру, воткнули в него свои факелы н напутствовали покойника просьбами, благословениями и обетами. Пламя взвилось, Криве ушел в святыню, и, немного спустя, воротился: снова загремели трубы. Лингуссоны поднесли к нему напитки и яства в богатых посудинах; из тех сосудов он выплеснул часть напитков и выбросил часть каждаго яства между четырех столбов, зажег снова факел и подал его Вайделоту. (13) По мановению Криве, Лингуссоны потащили рыцаря с конем, поставили его между четырех столбов: в несколько мгновений, со всех четырех сторон, вокруг рыцаря взбежали и загорелись высокия стены из дров... Два костра пылали!.. Гости разбрелись по всей полукруглой площадке, разделявшей святыню от жилых строений. На небольших столбиках, расположенных по опушке леса, сидели Тилуссоны и восхваляли доблести покойнаго; медленно обходил их Эйвас; за ним два работника, в огромном кожаном мешке, несли немецкое серебро, добытое в Пруссах храбрым Калнасом... Каждый Тилуссон, с приближением Эйваса и работников, кричал громче, размахивал руками и делал самыя отчаянныя телодвижения: каждому хотелось возбудить щедрость Эйваса. У самаго входа в Ромново, почти в роще, собралась толпа молодежи около одного Тилуссона, также сидевшаго на столбике. К этому кружку пристал и князь Кейстут.
         «Вот как я любил покойнаго!» говорил Тилуссон, покачиваясь. «Вы видите, как я любил его: шатаюсь. Да, шатаюсь от печали, от горя, от тоски и от пива!... Дети мои! Знайте и ведайте, что похоронное пиво, не какое иное, а похоронное, чистый алус, святое пиво; не для беседы, а для прощания; оно превращается в слезы. Пейте только одну чару; чары слез не мало; вот я выпил двенадцать, и слезы льются ручьем, не могу наплакаться... Так я любил Калнаса! Я нарочно взял двенадцать чар слез; не люблю пива, вы знаете! то есть не люблю похмелья. Но я любил Калнаса! Пусть мой пример, дети, послужит вам уроком... Чувствую, что слезы мои изсякают. Дайте мне пива, или, если вы уже все пиво сами выпили, так дайте на пиво!» И с этим словом он протянул к предстоявшим передник: много серебряных копеек набросали ему гости. Между тем подошел Эйвас и бросил туда же горсть больших сребренников.
         «О Калнас!» воскликнул Тилуссон. «Посмотрите, посмотрите! Но вы не можете видеть! Как звали этого белокураго, молодаго, в дружине княжеской...
         «Альф!» сказал кто-то в толпе... «Нет; Альф по правую руку едет на нетопыре, а этот на домовом змее, и какой змей, серебряный, как новые королевские крестовики, только голова и хвост золотые. И много, много едет с Калнасом друзей, живых и покойных... И ты едешь, как зовут тебя, не знаю,» продолжал он, указав на какого-то молодаго человека, «и он едет, вот и он подъехал: это ваши тени... А Калнас, на своем сером коне, едет себе по птичьей дороге (млечный путь). В руке у него три звезды... Прощай Калнас! закричал Тилуссон и опрокинулся со столбика. «Горе повалило меня!» продолжал он, лежа: «Дети мои! подымите меня и научитесь, как должно чествовать достойных покойников...»
         В это мгновение огненные столбы и стены, окружавшия рыцаря, рухнули и завалили большую часть площади горящими головнями и угольями. Костер Калнаса также осел с треском. Все жрецы, кроме Криве, храмовые прислужники и гости, оставив лежащаго Тилуссона, бросились к приготовленным кувшинам и стали заливать костры...
         «Дети мои!» жалобно сказал Тилуссон: «залейте и меня по дороге. У меня также горит костер под сердцем!..» Но никто его не слушал: все спешили к грудам горящих угольев; все суетились, толкали друг друга; князь Кейстут также с кем-то столкнулся и отступил в ужасе!...
         «Вундина!» закричал он...
         Вундина стояла перед ним с кувшином в одной руке, а другою показывала на гору угольев, покрывших пепел Гуго.
         «Сгорел?» шепотом спросила она. «Нет, князь, он здесь» продолжала она, указывая на сердце. «Я уловила его душу; мы будем мстить... Руками твоих родных мы задушим тебя, князь... До страшнаго свидания!..»
         И, размахивая кувшином, Вундина бросилась в глубину леса и скоро исчезла меж дерев...
         «Черныя птицы!» печально сказал князь. «Не могли оне условиться; а тоже пророчество! И какое вздорное пророчество! Не поссорит меня с Ольгердом вся христианская сила! Вздор!»
         Но несмотря на все разсуждения, князь не мог сойти с места, глазами все искал Вундины, и тайная грусть теснила сердце. Без него собрали пепел Калнаса, без него положили этот пепел в высокую урну и когда процессия пошла к могильному кургану, тогда только голос Эйваса разбудил князя. Молча пошел он за Литвинами; молча присутствовал при всех остальных погребальных обрядах; и только веселый пир, на открытом воздухе, несколько развеселил Кейстута. Настала ночь. Гости разбрелись. Князь отыскал между храмовыми прислужниками проводника и ушел с ним в самую чащу священнаго леса...
         Дружина князя Кейстута расположилась на отдых у опушки священнаго леса над Невяжой. Многие витязи пошли купаться, многие улеглись спать под учеными лошадьми. Другие играли в зернья; только Гришка Русин, Цвиркун и несколько человек христиан из старших в дружине, за скромной трапезой, мирно беседовали о делах прошедших и настоящих.
         «Вот уже у меня лоб съёжился,» сказал Цвиркун, допивая кружку алуса. «И как оно было? Как Немцы Калнаса пришибли? Я же знал Калнаса; ведь и он у меня, вместе с княжатами и с Альфом, на руках вырос. Надо же правду говорить: дурнем никогда он не был. 3ачем же его убили?»
         «Э, Цвиркун! У меня сердце навыворот ложится, как подумаю, что по моей милости теперь жгут его, беднягу...»
         «Как по твоей милости?»: спросил изумленный Цвиркун.
         «Был он язычник; что правда, то правда; но честное сердце; и когда бы не князь, да отец, быть бы ему теперь не в аду... а у него сестра есть; ты ее видел, Цвиркун?...»
         «Э, что сестра, то сестра; голубоокая такая, белобрысая, краше цветка инаго... Ну, так сестра...
         «То-то и есть! Полюбилась она мне давно уже; когда мы еще с Ольгердом на немецкий лов ходили в Инфланты, и князья в гости к Эйвасу заезжали. Ты помнишь, Цвиркун? Прошло года два, я все молчал; молился, что бы Бог меня от язычницы оборонил; да не помогло; словно чары какия. С ума да с памяти нейдет Вундина. А как мы приехали сюда, да я поглядел опять на Вундину, совсем меня разобрало. Вот я и сказал Калнасу. (Господи! прости его, если можно) Как он обрадовался! Побежал к сестре такой веселый; а воротился... Беда, и полно, так мне сердце и прищемило... Я уж и спрашивать его не посмел, а он ни чего мне не говорит... Прошел день, — Калнас ни слова. Прошел другой, — Калнас только на Вундину поглядывает, да головой качает... На третий, ночью, почудилось мне, что будто кто-то из городка на коне уехал; я выбежал на стену; гляжу: Калнасов серый конь без подков, словно кошка, в даль бежит. Я затрубил; поднялась вся дружина: на коней; за Калнасом.... Минули мы уже лес, что над рекой; я затрубил: Калнасов рог далеко, далеко отозвался; мы на рог. Едем, трубим, трубим, едем! Наехали. Калнас с Немцем уже мечи сломали; в рукопашный пошли, а на пне Вундина лежит, ни мертва, ни жива, а так, будто на срок умерла. Ну, само-собой, мы Немца повалили, связали, парни коня его отыскали; посадили мы Немца на коня, прикрутили. Калнас взял к себе на седло Вундину; поехали, и все бы хорошо было, так нет. «Не ловко «говорит» лесом ехать; по той стороне гладкой поляной лучше. В брод!» Едем. Уже у самаго городка, шутник Вальгар было и песенку затянул; вдруг по холмам огни побежали:
         «А! так ты не один?» сказал Калнас Немцу.
         «Командор за меня тебе, поганину, ухо отрежет.»
         «Видно наш сосед из Рагниты» сказал на это Калнас: «проведал: что князя нет с нами; да мы сами за себя постоим. Научим мы вас, как у нас красть девушек.»
         В это самое время зарево показалось в поле; видно было, что не огни, что на знак зажигают, а пожар.
         «Вот где соседи пируют!» сказал Калнас, «отослал рыцаря и Вундину в городок, к которому мы тогда подъехали, а сами поскакали на зарево... Мы могли уже разсмотреть, что горит: весь большая. Прежде она была Давида боярина, а теперь к уделу Кейстута приложена; так старик Давид при смерти завещал.
         «Наше горит!» закричал Калнас. Далеко мы были еще от деревни, а нас уже встретила толпа поселян с плачем и криком... «Едем, едем!» на все крики отвечал Калнас и погонял своего коня. Дружина маленько поотстала, только я один — ряд с ним держал. «Поймал я твоего сопротивника» сказал он на скаку: «подстерег я Вундину, как она с ним перешептывалась; слышал я, что бежать хотели; отомстил я за тебя, Гришка; только смотри ты, мне сестры не безчесть. Невест довольно, а Вундина тебя не любит!»
         Я не мог ничего отвечать, поздно было: копье Калнаса уже сбило с лошади знатнаго рыцаря Вернера. Все мы знали Вернера; бывало, он других сбивал; Калнас схватился за меч, но нашел только ножны: меч в лесу остался... Вот тебе раз! А тут Немцы на нас и повалили. Я сначала и не постерег, что он с голыми руками... Не трудно было его хватить пониже ложки в живот. И этого я не заметил... Вижу только, что наши подъехали; Калнас выхватил у Герона, что с бельмом, длинный его меч: пошла свалка; простаго народа немецкаго мы набили что дичи, гербовых штук десять, да одного рыцаря. «Благо огонь горит,» сказал Калнас, «бросай их в огонь!» Мы спешились и давай дело делать... «А это кто?» спросил Калнас, вглядываясь в ночной тумань. «Так и есть! Командор, сам командор на инфлантский путь править! Эй ребята! в погоню!» Да уже сесть на лошадь не мог. Зашатался и упал... Мы к нему... а он и слова выговорить не мог; глаза закатились, захрипел и умер...»
         — «Чудеса! Право чудеса, сказал Цвиркун на этом свете бывают. Чужой беде нерадуйся. Любо было немца живаго поймать; так за то меча в нужде не хватило. Вот так как помню, в наше Гедыминовское время, старик Магистр чужой беде посмеялся ; самому брюхо и распороли.
         «А ты разве уже был тогда при князе...
         «Еще бы! Ужь мы тогда с Гедымином, что брат с братом были. Уж и князья шалили тогда с моего спросу. Малыши были. Монтвид и Глеб у меня не были, те уже и без конюшаго сами хорошо ездили, а Ольгерд и Кейстут бывало: ни гугу! смирно Что Цвиркун, что отец, все одно... А Володимер (14) что от Евы Ивановны, тот еще на качелях в опочивальне качался под киевскую песенку... Кориада еще и на свете небыло. Ох!.. да какое же это время было! Давно ли кажется, а уж Маргера ни в одной дружине не сыщешь! Или как Пилонское дело, что это такое? Кажется, будто сам видел, а думаешь, что снилось!.. Налей, Гриша, пива; до ночи не близко, я вам и про Маргера и про Пилону разскажу.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1 Один из 13-ти литовских месяцев, соответсвующий середине нашего июля. Все мифологическия подробности в этом Романе основаны на исторических свидетельствах, допущенных однако же с некоторою критикою. Подробныя ссылки испестрили бы только издание; а равно и самое исчисление источников, которыми я пользовался при составлении романа, в подобной книге ни к чему бы не послужило. Посему я решился присоединить к тексту только необходимыя объяснения; прочия же подробности войдут в состав особаго разсуждения чисто-историческаго содержания. Соч.   к тексту

2 Литовский Аполлон. Объясняем таким образом, для краткости.   к тексту

3 Верховный жрец литовскаго язычества   к тексту

4 Река, впадающая в Неман.   к тексту

5 Отшельник, но вместе род жреца, с особыми обязанностями. Об сигонотах подробности ниже.   к тексту

6 Капище главное; таких было не много. Малых — множество.   к тексту

7 Ушат, в южной России.   к тексту

8 Иноземцы не редко делали различие между великокняжеством Ольгерда и уделом князя Кейстута, титулуя их обоих именами королей литовских.   к тексту

9 Огонь, посвященный Перкуну.   к тексту

10 Литовския Весталки.   к тексту

11 Собственно жрец и судия; последней власти, кажется, не имели сигоноты или жрецы-отшельники.   к тексту

12 У Криве Кривейто Кривуля или жезл был вверху с тремя разделениями: у Криве с двумя, наподобие вил; у Кривуль или сельских судей, с одним крючком наверху.   к тексту

13 Вайделоты. Это название, по всем соображениям, принадлежало племени, из котораго избирались высшие и нижние чины языческих жрецов. И Криве и Сигоноты, и Тилуссоны и другие роды жрецов, как ниже увидим, били избираемы из этих Вайделотов, в большом числе проживавших при каждом Ромнове и при каждом отдельном капище особаго бога.в   к тексту

14 Любарт, пятый сын Ольгерда. Древний обычай, существовавший о всей Русси: крестное имя у каждаго было, а языческим прозывались. Причин не знаю. —    к тексту

 

 

 

 

Альф и Алдона. Исторический роман в четырех томах. Сочинение Н. Кукольника. Том первый. Санктпетербург. В типографии Глазунова и К °, 1842. С. 5 — 36.

 

Продолжение: Глава II. Эпизод первый. Князь Маргер Пилонский. I. Святой Рог

 

OCR и примечания © Павел Лавринец, Альма Патер 2008.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2008.


 

Нестор Кукольник    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2008