Олег Воинов.     Сон

         Теперь разве есть поэты, художники, артисты, банковские, министерские, городские служащие, трамвайщики, переплетчики, разные ремесленники, и прочие занятые люди? Есть снующие туда и сюда по городу - оборванные - и сидящие в кафе - в антилопистых ботинках - просто люди, вернее спекулянты-буржуи - сытые и довольные. А у снующих, разве кто спросит, чем они себя считают? Другие ничем не считают! Другие - это "буржуи сытые". Для них все - "дурачье работающее".
         Сегодня гоняли поэта "с ранья" и до поздней ночи по городу. Рыскал он с высунутым языком по потному мягкому асфальту. И не будь он поэт - вечером непременно-бы на своих дверях повесился.
         Утром - на заводе - слушал он, пьяный после безсонной ночи, как шуршали безпрерывно змеиным шипеньем приводные ремни. Долбило мозг - долото, сверлили уши - сверла блестящия, как серебро певучия. Ох, и ядовитыя! А, копоть-то, копоть над кирпичным, красным заводом. Синия куртки рабочия. Маслянистыя руки со вздутыми жилами.
         А потом побежал в банк. Звонят трамваи, хрюкают автомобили, бичи щелкают, тарахтят ломовики. Словно подгоняют: "беги, беги, шелопай - смотри, мы быстрее твоих корявых ног"! А на панелях, под пальмами, - "те" сидят. Кофеи распивают. Пальмы-то замест фиговых листков служат. Одеты соответственно - в шантальчик не стыдно пойти такому павлину. А, ну и женщины с ними по рангу. Только не больно-то оне женщины! Так... ну, да моя девичья стыдливость не позволяет о таких тонкостях распространяться. И, что ни пальмочка, что ни сад или сквер какой - все "антилопистые" сидят. И как противно от каждой зелени становится, что поэта на пыль уличную, панель раскаленную потянуло.
         А банк - последняя мода или, как говорят, "крик последний" - железо-бетон. И стекла все. Одни кости, да прорешки. И этажей прямо - "пятьдесят"! И лестницы, и лифты - машины беззвучныя, (шептуны), - электрические наушники - из одного этажа в другой про все доносят. Посмотреть, так сказать можно: в таком вот здании сидит целый день сто тысяч беленьких барышень, беленьких потому - что лето - кофточки белыя - а сами разныя: блондинки и брюнетки, и шатенки, всякой масти по паре. И сто тысяч сереньких - тоже потому - что лето - мужчин. Мужчины по линиям в книгах - графами называются - туда-сюда шныряют, а барышни на машинках звонких целый день стучат без умолку, - тараторят. Тоже... делом занимаются!
         И чего только в городе не повыдумывают: страховыя общества, свадебныя конторы, бюро похоронныя, просто спекулянтския конторы - ("бюрами" тоже называются!) - и такия места есть, где все с тебя спишут: какие у тебя глаза, волосы, рот (а не все ли равно какия? Так или иначе напишут - "обыкновенные". А, что это значит - самому Богу известно, да чиновникам-крючкам - тоже деньги не за безделье получают. На все свое знание полагается). А есть и такия места, о которых и не спрашивай! И всюду-то, всюду бегай и бегай, как белка в колесе. И сам ведь не знаешь о толке. Раз монету "гонят" - значит толк есть.
         Стемнело... Поплелся он в конуру свою. Там, на задворках города. Поистине - "доля собачья". На улицах тех женщины в платочках, а то и совсем без платочков ходят. Грязно, шелуха семячная - одно слово - шелудивая улица.
         А в дому его - поэтовом - этажей пять. Лестница не "крик последний", а воздыханье, так это... лет девяносто тому назад провоздыхавшее. Подымаешься - скрипнет и вздохнет. И так по всем ступенькам, до мансарды. Одно у поэта поэтскаго осталось - мансарда. А по нижним этажам, все "жиды" потные и пропахшие вековой плесенью живут. Ну, клопы-клопами! Но, чуется - мудрость в них великая - как то воздыхание ступенек. Там, в городе, небось ступени-то молчат, а тут - подишь-ты - разговаривают. И все, каждая на свой лад, да об одном. А о чем, может о том, что поэту в эту ночь приснилось.
         И показалось ему: проросли в городе цветы никогда и никем не в городе невиданные, ярче зелени городской и благоуханнее. Фабричные трубы - кактусы гигантские. Над ними дым - черным невиданным цветом вырос. В желтой пыли солнечнаго света синия куртки, как васильки среди ржи июньской. А ведь, как раз июнь стоял. И по всем машинам вместо ремней настоящие ужи безвредные потянулись, сверла-цикады трещали без устали, долото-дятел долбил искрящуюся сталь-цветок заморский. А у людей - у рабочих тех - душа цветочная, замест людской, звериной. Всю блаженную душу человеческую поэт во сне в этом увидел.
         А банк веселее ему показался. Клумба затейливая, мудреная. Барышни - ромашки белыя, бездумныя. Сами про себя - невинныя. И душу свою незнающия. Потому и в банке служат, а не на поле цветут. А мужчины, кто их знает, не то стебельки, не то жучки какие, что по ромашкам прыгают, летают. А линии в книгах тех - веревочки. По ним цифры бегут - плющ.
         И в каждом доме все цветы. Разные, разные! Где левкой, где герань. Где нарцисс, а где душистый горошек. А все это душа человеческая делает. И где только человек прошел, где спит он, калачиком свернувшись, - цветок расцветает. И чем он душой чище, тем цвет его прекраснее. И "те" - в антилопах - тоже цветы... сами паршивые не знают, что они цветы. Богом рожденные. Чертополох-цвет!
         И всех полюбил он. И город, пыль его, панель раскаленную, сады увядшие - полюбил и возчувствовал. И день свой. Потный, быстрый день бегущий.
         Разсвет... окно бледное. А в его конуре собачьей - розы, нежной розовой розы благоуханье. К окну подошел, а ему небо голубое-голубое с востока прозеленью легкой улыбнулось. А на небе, на том, белый цвет с чашечкой золотистой расцвел - облако, солнцем восходящим освещенное.

 

Шестеро. Малый альманах поэзии и прозы. Изд. "Таверна поэтов". Варшава, 1923. С. 62 - 67.

 

Подготовка текста © Ольга Минайлова, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Олег Воинов     Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004