Евгения Вебер.     "Безвестные сообщники" поэта

Жизнь давно сожжена
и разсказана...
Блок

         Несколько лет тому назад написал Довид Кнут такия строки:

Подумать только, сколько есть людей,
Которых в этой жизни мы не встретим -
По лености, по грубости своей,
Из-за имен, глаголов, междометий.
И сколько их, которых в этот час,
Бог знает где - поблизости быть может,
Такая-ж греет радость, что и нас,
И то же слово трудное тревожит...

         Этих людей называет Кнут: "сообщники безвестные мои"...
         По существу только к ним, к этим безвестным сообщникам обращается каждый поэт. Для них он и печатает (пишет - для себя) свои стихи.
         Кроме них, никто внутренно не откликается.
         Таким обращением к безвестным сообщникам звучит только что вышедшая книжка стихотворений Георгия Иванова*.
         Георгий Иванов - наш давний знакомый. С ним у нас "старые счеты". Мы знаем, чего от него можем ждать, на что имеем право надеяться.
         Он из тех, кого я назвал бы "последними сынами вольности".
         В 1913 г. - последнем году "свободы и покоя" - он еще "рос в жизнь". На это поколение, поколение Георгия Иванова - налетевший шквал обрушился в преддверии их расцвета. Они уже "все" знали, восприняли в нормальных условиях культурную традицию прошлаго, бунтовали против нея и... готовились творить...
         "Петербургския зимы" Георгия Иванова можно бы назвать своего рода поэтической автобиографией - разсказом о жизни, созерцаемой автором, его глазами наблюдаемой.
         По "Петербургским зимам" мы знаем, откуда пришел г. Иванов, каким воздухом он дышал и навеки отравлен.
         Он пишет о 13-м годе:

Как мы состарились! Проходят годы
Проходят годы - их не замечаем мы...
Но этот воздух смерти и свободы
И розы, и вино, и холод той зимы
Никто не позабыл, о, я уверен.
Должно быть, сквозь свинцовый мрак,
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.
         Последния строки вызывают в памяти слова Тютчева:
Так души смотрят с высоты
На ими брошенное тело...

         Но это сходство с далеким поэтом - почти единственное. Есть другое - сильнейшее: явная в стихах Иванова созвучность то Блоку, то Ахматовой, говорит, что из того предвоеннаго, петербургскаго "климата" пересаженное растение не привилось на чужой почве. Оно не принялось.
         На жизнь, что свершает свое течение вокруг него, смотрит он глазами "сторонняго наблюдателя", не участника. Не хочет и не может жить. Не может ни полюбить жизни, ни примириться с нею. Впрочем, примириться старается, как с хронической болезнью. Жизнь - болезнь неисцелимая, от которой одно спасение - смерть.
         Если у "готоваго" самоубийцы в кармане лежит яд, пожалуй, можно не торопиться, можно отложить на день, неделю, год свое освобождение. Ведь возможность освободиться в любой момент в моих руках. Какое упокоение! И можно жить, смотреть на жизнь других с благожелательной печалью, с беззлобной иронией по отношению к себе.

День, как день. Ведь решена задача:
                      Все умрут.
         Так когда то писал Блок. А ведь Блок это то немногое, что еще мирит с жизнью:
Ты еще читаешь Блока,
Ты еще глядишь в окно,
Ты еще не знаешь срока...
         Из той полусмерти, откуда звучит голос Георгия Иванова, можно безкорыстно ценить прелесть мира:
Увяданьем еле тронут
Мир печальный и прекрасный...
         Но печаль слишком тяжела для сердца.
Летит зеленая звезда,
Как ласточка к окну -
В счастливый дом,
И чье то сердце навсегда
Остановилось в нем.
         Стихийно приемлющий жизнь Кнут признает:
Да, я повинен в непомерном счастье -
И в простоте своей ликую я.
Я утверждаю - самовольной властью -
Досмысленную радость бытия.

         Но досмысленная радость бытия потомка палестинских пустынь разбивается о невский гранит сознания последних сынов Петербурга, "петербургскаго периода".

Грустно друг. Все слаще, все нежнее
Ветер с моря. Слабый звездный свет.
     Грустно, друг. И тем еще грустнее,
     Что надежды больше нет.
     Это уж не романтизм. Какая
     Там Шотландия! Взгляни: горит
     Между черных лип звезда большая
     И о смерти говорит.
     Пахнет розами. Спокойной ночи
     Ветер с моря, руки на груди.
     И в последний раз, в пустые очи
     Звезд - безсмертных - погляди.
         Да, это не романтика. Какой уж байронизм, когда лишь голос смерти звучит радостной вестью, когда нет ни сил, ни слов для борьбы.
Счастья нет и мы не дети.
Вот и надо выбирать -
Или жить, как все на свете,
Или умирать.
В этой полужизни
Не спится мне. Зажечь свечу?
Да только спичек нет.
Весь мир молчит, и я молчу,
Гляжу на лунный свет.
И думаю: как много глаз
В такой же тишине
В такой же тихий, ясный час
Устремлено к луне.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А днем:
По улицам разсеянно мы бродим,
На женщин смотрим и в кафэ сидим,
Но настоящих слов мы не находим,
А приблизительых мы больше не хотим.
И что же делать? В Петербург вернуться?
Влюбиться? Или Opera взорвать?
Иль просто - лечь в холодную кровать,
Закрыть глаза и больше не проснуться...

         "Упадочная" поэзия? Быть может...
         Но во-первых, поэзия - подлинная и, во-вторых, осуществление права личности для себя решить вопрос об этом мире.
         Безнадежность Георгия Иванова не от вялости душевной, не от сердечной робости, не от ленивой мысли. Она пришла в мистической преемственности от Лермонтова, через Блока (который так был с Лермонтовым сроден(, она созрела и превратилась в самосжигающее пламя.
         Зло жизни- непобедимо. Ведь даже Пушкин был безсилен:

И ничего не исправила,
Не помогла ничему
Смутная, чудная музыка,
Слышная только ему.
Георгию Иванову - даны огненныя мгновения:
В глубине, на самом дне сознанья,
Как на дне колодца - самом дне -
Отблеск нестерпимаго сиянья
Пролетает иногда во мне.
Боже! и глаза я закрываю
От невыносимаго огня.
Падаю в него...
                      и понимаю,
Что глядят соседи по трамваю
Странными глазами на меня.

         Георгий Иванов, как выразитель известнаго момента эпохи, уже отходит, заслоняется теми, кто теперь растет в жизнь, начинает жить и хочет жить. (Голоса из "Перекрестка", например).
         Но тем, кто тоже "отходит", этой странной эмигрантской молодежи, людям 30 - 35 - 40 лет, Георгий Иванов психологически современен. Немало "безвестных сообщников" почувствует в этих стихах свою правду, свою боль, свою безнадежность, свою смерть при жизни.
         И, может быть, маленький сборник стихов Г. Иванова и есть то, что многим будет отрадой:

Немного льду на этот бедный лоб,
Немного жалости на сердце это...

         Легче молчать безсильным облечь в настоящия слова ("а приблизительных мы больше не хотим"), когда "безвестный сообщник" - поэт разскажет тайну безсловесных настоящими словами...
 

* Розы. Стихи Георгия Иванова. Из-во "Родник". Париж. 1931.

Андрей Луганов

 

Андрей Луганов. "Безвестные сообщники" поэта // За Свободу! 1931. № 67 (3401), 11 марта.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Евгения Вебер-Хирьякова      Критика и эссеистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005