Александр Жиркевич.     Друзьям

Авантитул т. 1 книги стихов А. В. Жиркевича «Друзьям» (С.-Петербург: Типография М. М. Стасюлевича, 1899) с дарственной надписью Александру Ивановичу Миловидову
Первая часть
«Крымские этюды»

* * *

Я помню миг: за прядью дыма,
Из дали бледно-голубой,
Сверкнул мне в очи берег Крыма
Нерукотворной красотой.
Край чудный, Пушкиным воспетый,
Разбитых жизнью нежный друг,
Природы ласками согретый,
Благословенный, теплый юг,
Привет тебе!.. Долины, кручи;
Леса и горы; зной и блеск;
С Яйлы сползающия тучи;
У борта волн размерный плеск...
Мысль очарована больная...
Вскипает песнь в душе моей:
Прости мне, Пушкин — тень святая!!
Но свищет птичка полевая,
Когда рокочет соловей...

Бахчисарай

I.

Успенский скит 1)...
                           Старик монах
Меня водил в его стенах.
Заря пылала в вышине,
И чуткий воздух, как во сне,
Из сада мглистаго донес
Мне звук косы и запах роз,
И ручейка живой привет:
Он мчался в сумраке, одет
Орехов темною листвой,
И в мхах, безпечный, подо мной,
Сбежав, резвясь, на груды скал,
О чем-то мило лепетал...

Я помню спутника слова:
«Я здесь живу уж года два...
Мы от людей удалены
И тишиною спасены»...
Но скучно вам? — «Для вас, мирян,
Оно конечно... Но для ран
Совсем измученной души
Нет благодатней той тиши,
Что здесь царит и ночь, и день!»...

А между тем, ночная тень
От гор бежала с холодком
И осаждалася на всем...
Зажглися звезды в вышине
И замигали кротко мне...
И там, где неба меркнул край, —
Огни зажог Бахчисарай...

II.

Какая ночь! Как много света!
И как душиста мгла долин!

Давно на вышке минарета
Умолк тоскливый муэзин.
Давно над бледными горами
Заря погасла как пожар...
Уже безмолвствует базар.
Под кружевными тополями,
На крыше плоской, у огня,

Сидит татарская семья;
Играют дети... В сакле дальней
Стыдливо замер звук зурны,
Меланхоличный и печальный,
Как всплеск таврической волны...
Скользнула тень, за ней другая..-
Гостей обычных поджидая,
Кофейни дремлют... По камням
Простукал всадник... Здесь и там,
В садах, таинственны и немы,
Под говор оживленный вод,
Мерцают сонные гаремы...
Но чей-то крик?!.. И вновь плывет
Безшумно тень... В горячем мраке,
Вслед за скрипучею арбой,
Перекликаются собаки...
Ведут коней на водопой...
И снова — тишь, и сон, и зной!..

III.

Какая ночь!..
                  Вот мостик над рекою
Привел меня к дворцу, и торопливо
Встает татарин-сторож, чтоб с поклоном
Мне отворить узорную калитку:
Вельмож надменных, может быть, потомок —
Он ждет подачки рабски, униженно...

Вхожу один. Дворец уж властно бросил
Густую тень во двор и в сад пустынный...
Там шепчутся незримо водоемы;
Там в воздухе, журчаньем напоенном,
Как будто тени робкия таятся...
Вот и гарем!.. Капризною мечтою
Он мнится мне... В решетчатом окошке,
Где ждешь увидеть смуглую головку
Какой-нибудь лукавой одалиски,
Иль евнуха, — озарены луною,
Заснули голуби... Кладбище ханов —
Владык когда-то грозных и суровых —
Надгробьями мерцает за решеткой,
И минарет поднялся к небу смело,
Как сталактит гигантский и блестящий...

Привет тебе, чертог страстей и неги!..
Ты близок мне: тут некогда скитался,
Задумчив, одинок, великий Пушкин!..
Тут прошлое живет еще невольно
И говорит здесь сердцу мертвый камень!..

А ночь душна, и дышет ароматом,
И опьяняет мозг... Все ждет кого-то,
Томительно, и сладко, и напрасно...
Но тихо все, так тихо!..

IV.

В лучах луны
Фонтан журчит
И говорит
Из тишины.
«Фонтаном слез»
Его прозвали
Символ печали,
Мечты и грез,
И вздохов бурных
Еще здесь жив
В струях лазурных
Волшебный миф,
И тень Марии
Грустит порой
Здесь над водой
В часы ночные...

         Чу! Будто стон?!.
         Дитя мечты,
         Откуда он?!..
         — Зарема, ты?!..

И в нужный шепот
Стыдливых вод
Ревнивый ропот
Вступил... Ростет...
Ожили струи —
Суров их строй:
В нем — поцелуи,
И яд, и зной;
Любви признанья,
И вопль страданья,
И смерти бред...
Но тихо... Нет!
Меня обманет
Здесь каждый куст.
И сад так пуст!..
Никто не встанет
У этих вод,
И не придет
Евнух угрюмый
Тревожить думы...

Севастополь

Недолго день румяный догорал.
От моря сыростью соленой потянуло.
К ногам моим скатился сонный вал
И в море вновь ушел без гула.
В померкшей синеве хладеющих небес
Зажглися звезды крупныя без счета,
И пала сладкая дремота
На голубой залив, на мачт недвижный лес...
Как грозно высилась — одна сплошная рана —
Над морем тень Малахова кургана!..
Священный край! Сбылося, наконец,
То, что давно так душу волновало:
Вот я с тобой, — задумчивый певец...
И прошлое меня таинственно объяло...
Не красота твоих глубоких вод,
Не прелесть зорь, не нега ночи южной
Меня влекли... нет, мой приход
Был полон радости недужной:
Хотелось плакать мне, припасть к земле сырой
Моими грешными устами,
Обняться с этими крестами
И прошептать: «О, родина, я твой!
Прости, прости меня!» — А сердцу говорила
Так внятно надпись: «Братская могила»...

Ялта

I.

Пыль закрутилась на пути.
Все чует близость непогоды:
Уж в море бурное уйти
Спешат из Ялты пароходы...
Уже толпа нарядных дам
С прогулки пронеслася мимо.
Из сакли горной пряди дыма
Развеял ветер по камням...
Какая мрачная картина
И туч, и моря, и Яйлы!..
Шумней поток... Кричат орлы.
И брыжжет бешено пучина
Соленой пеной у скалы...

II.

Там, где нагорный воздух чище,
Меж кипарисов и кустов,
Раскинулось пустынное кладбище.
Густая рать надгробий и крестов
Ревниво мир усопших охраняет
И смерти час живым напоминает.
                  О, сколько их, спасаяся, сюда,
                  К заветным берегам пристало,
                  Чтоб не вернуться никогда!..
Надежда робкая действительность скрывала:
                  Казались им вернее друга
                  Сосна в горах и солнце юга!
Какой насмешкою, средь мертвой тишины,
Доносится сюда и смех детей безпечный,
И аромат таврической сосны,
И моря ропот вековечный!..

III.

Бьет полночь. Топот двух коней:
Моя вернулася соседка.
Наверно скачет рядом с ней
Безсменный проводник — Ахметка...
Как весел смех ея живой!..
Но шорох слышится с балкона:
То за счастливою четой
Следит суровая матрона.
А завтра — суд: во все концы
Польется шопот сплетни низкой
И закачаются чепцы,
Как рожь в минуту бури близкой.
Но завтра-ж, в сумраке ночном,
Презрев холодность, смех и взоры,
Она с Ахметкою вдвоем
Опять как вихрь умчится в горы!

IV.

Греки, персы и армяне,
Курды, тьма татар,
И вельможи, и крестьяне;
Солнце, пыль и жар.
С трех сторон крутыя горы;
Рой изящных дач;
Дам пленительные взоры;
Нищий и богач;
Чахлый лавр и даль морская;
Виноград, плоды;
Чаек плачущая стая...
                  И — жиды, жиды!!..

V.

Заброшен в сумрачном лесу,
Презрев теснины и завалы,
Краса Тавриды Учан-Су 2)
С горы бросается на скалы. —
Дождями вспоен он. Над ним
Парят орлы, несутся тучи...
И мелких брызг холодный дым
Одел его и лес дремучий.
Ревет и стонет грозный вал...
И слушать песню вековую
Теснятся ближе, вкруговую,
Громады потрясенных скал.

* * *

Пора домой! Уж мгла сбегает
В затихший бор...
Холодный пурпур одевает
Лишь выси гор.
Туман встает со дна долины,
Где — мир и сон.
Журчит фонтан. Звенят кувшины
Татарских жен,
И слышен смех, и говор быстрый...
Но гуще мрак:
Мой конь храпит. Над морем искрой
Блеснул маяк.
Слух напряженный что-то слышит
Там, над костром.
Волна безшумно челн колышет...
А ночь теплом в лицо мне дышет
И миндалем...

Мне грустно! Милаго, былого
Встают черты... О, еслиб звук родного слова,
О, еслиб ты!!..

* * *

Приходи ко мне, друг, приходи,
Когда бездной миров осененная,
Размечтается ночь благовонная,
С южной грезою в пышной груди,
Чутким шорохом вся напоенная...
Когда, тихо взойдя над оливами,
Станет месяц лучами пытливыми
Целовать ея веки закрытыя,
Шевелить ея кудри развитыя,
Целовать дорогия черты...
Когда в сладостный миг их свидания,
С любопытством немым ожидания,
По горам и трава, и цветы
Затаят ароматы дыхания,
И подслушивать тополи сонные,
Кипарисы, росой опыленные,
Станут речи стыдливо-влюбленныя...

Приходи же, родная, и ты —
Слушать сказки, мечтой окрыленныя!..
Разскажу, отчего тишина
Дышет вся откровеньями, думами;
Отчего так мольбами угрюмыми
Потрясает туманы волна;
Отчего эта ночь благовонная,
Серебром и теплом напоенная,
И душна, и восторгов полна!!. .

* * *

Люблю восточнаго фонтана
Струю, бегущую из гор,
И пестрой надписи корана
Покрытый плесенью узор.
Люблю, блуждая в полдень жгучий,
В тени чинары и олив,
Поспешно жажду утолив,
Внимать волне его кипучей
И погружаться всей душой
В его болтливыя признанья...

Что в них?! — Намек или желанье,
Разсказ из старины седой,
Легенда о кровавой сече,
Безумный бред души больной,
Былые тайны, клятвы, речи?!..

Но пусть благословит Аллах
Того, кто в зной и в тьму ночную
Дал зверю, путнику в горах
Возможность пить струю живую!!

Черное море

I.

С утра сегодня море бушевало:
Громады волн из темно-серой дали,
Как стаи львов, упругими прыжками,
Тряся в скачках блестящей гривой — пеной,
Неслись к горам, еще облитым солнцем,
Но, наскочив на грозную твердыню,
Назад толпой смятенной отступали,
Чтоб ринуться опять в зияющия раны
Безмолвных скал... А мокрые каменья
Ползли в песке, как гады, скрежетали
От каждаго прилива и отлива...
Я был один на выступе гранитном.
Мне веяло в лицо упрямым ветром.
Дрожал утес. Бежали с юга тучи.
Носились чайки. Яростно крутилась,
В водоворот попав, морская пена:
Водоворот выплевывал ту пену
Из темных недр в холодный, резкий воздух,
Где солью пахло, сыростью и йодом.
Я видел молнию, ударившую в море:
Как будто ринулись две ярких бездны света
Друг другу в мощныя объятья и слились,
И замерли на миг в безумном залпе грома.
А даль морская все еще рождала
Громады волн в блестящих белых гривах..

Казалось мне — забытая от века
Открылася волшебная картина —
Тех дальних дней, когда огонь подземный
Вдруг выдвинул над спавшею пучиной
Расплавленный гранит из бездн незримых,
И огненный поток, под тучей пара,
Бросая свет мерцающему небу,
С шипеньем остывал в волне холодной,
И зарождались грозные утесы
Яйлы угрюмой, голой: и безлесной...
Картина дней, когда, проснувшись, море,
Разгневано ворвавшимся потоком,
Вступило с ним в борьбу, но не могло
Сломить его железное упорство —
И ряд веков, сердясь и протестуя,
Вторгалося в расщелины гранита
И жалкое там сделав разрушенье,
Сначала видело, как лесом стройным
Покрылись мертвыя крутыя горы,
Как побежал олень с ветвистым рогом,
Как зверь пушной разселся по дубровам,
Как погнались орлы за жертвой робкой;
Как человек, обросший длинной шерстью,
Едва прикрыв свой торс звериной шкурой,
Скалы кусок в секиру обратив,
Стал высекать берлогу для семьи
Над пропастью и у костра питаться
Сырым зверьем... Как через много лет
Легли сады, раскинулись селенья
По тем же берегам, помчались корабли
Над глубью вод в неведомыя страны...
Как, наконец, над грудой диких скал,
Когда закат, стыдливо угасавший,
Озолотил недвижныя вершины
Олив, чинар и тополей прибрежных,
Снопом лучей зажогся крест впервые
И благовест задумчивый пронесся
Над арками разрушеннаго храма,
Где свергнуты дремали по руинам
Обломки идолов, кумирен... Как потом,
Среди садов поднялись минареты,
Сменивши крест, и в рощах кипарисных,
В сияньи зорь татарских муэзинов
Раздался клич... А после снова
Вознесся крест... И много дел прекрасных,
Ты, море, видело, и много злобы,
И слез, и крови, и неправды...
Сменялися народы, как мгновенья,
Как взрыв страстей восточнаго владыки,
Как над Яйлой кочующия тучи...
Море, море!..
Скажи, о чем твой вечный ропот?!
И отчего сегодня небо, хмурясь,
Бросает молний огненные взоры,
И плачет даль дождем, и ветер воет дико?!
И отчего так стонут эти камни,
Когда волна холодная их тащит,
Чтоб выкинуть опять на те же скалы?!
Таится-ль мысль в тебе?! Ужели
Я — искорка безсмертной мысли в мире,
Готовая погаснуть безвозвратно, —
Я во сто крат тебя, титан, счастливей
Мучительным, но сладостным сознаньем
Ничтожества?!..

II.

Ревет, и стонет, и шумит:
То дышет море в час прибоя...
Мысль онемела и дрожит
За счастье хрупкое земное.
Затих позорный бунт страстей.
Уняв гордыни личной крики,
По гребням волн ясней-ясней
Я вижу снова путь Владыки
К душе раскрывшейся моей!!..

III.

Как руно пугливых барашков,
Как хлопья летучия ваты,
Ложатся игривыя волны
На берег, уснувший под зноем...
Горячее небо нависло
И дышет палящим дыханьем;
Над берегом сонно-пустынным
Кочуют с рыданьями чайки...
Все пусто, все мертво, все знойно!!..
Чу! Слышишь, как с тайной боязнью
Усталое сердце забилось,
Смущенное тенью былого?!..
Вот слёзы стыдливо вскипают...
Нет мысли, ни слов, ни желаний...
Как будто упругия волны
Тебя подхватили шутливо
И мчишься ты сладостно-быстро,
Как в люльке качаясь безпечно,
Туда, в безграничное море,
Где — звуки, и блеск, и движенье...

Не так-ли, покинувши тело,
В объятия вечности тайной,
Помчимся мы с грустью о прошлом
Без мысли, без слов, без желаний?!.

Вторая часть
«Сквозь смех и слезы»

* * *

Что счастие в жизни? — Возможность забыться...
Так, значит, я счастлив — завидуйте, братья! —
Когда всей душой я могу погрузиться
В мечты вдохновенной святыя объятья...

Что счастие в жизни? — Возможность другого
Заставить забыться душой увлеченной...
Так, значит, я счастлив, мой чтец благосклонный,
Когда ты забылся, хоть миг умиленный,
Под песни мои, под гармонию слова!!..

Памяти художника Н. Е. Сверчкова
(Стихотворения, в разное время ему посвященныя)

Ко дню 50-летняго юбилея (1887 г.).

I.

Прими летучия страницы,
Не осудив за бледный стих!..

Несясь на крыльях тройки — птицы,
Ты Славы терема достиг...
Улегся путь под сталь копыта,
Стонало поле, гукал бор...
Каких невзгод не пережито,
Чего в пути не встретил взор!!..
В телегу русскую ты смело
Запряг талант, терпенье, труд...
И вот — слилось все, загремело:
Уж подхватили — и несут!!..
Несут... Мелькают версты, нивы,
Усадьбы, избы деревень,
Лазурь озер и рек извивы...
И день, и ночь, и снова день...
Под колокольчика напевы,
Неунывающий храбрец,
Вдали, в руках суровой девы
Предвидя лавровый венец,
Покинув путь широкий Славы,
Не раз ты ехал целиком,
Через болота и канавы,
Лишь протянув «по всем по трем».
Уж позади тебя довольно
Карет осталося, возков,
И сторонилось все невольно
Твоих могучих битюгов...
«Эй! Берегись!» — Косятся Ляхи,
Чихает Немец, в пыль попав;
Собрат-ямщик нагнулся в страхе,
Тебе в догонку «чорт!» послав...
Советы, оклики, глумленье,
Насмешки... Зависть, зло в чертах...
Но ты мелькнул мечтой, виденьем —
И только вихрь взметает прах...
Ветха, трещит твоя телега,
Порвалась сбруя вся кругом...
Но и пол-века славных бега
Тебе как видно ни по чем:
Кипит в тебе живое чувство,
Ты не состарился душой,
И самородный гений твой
Горит для русскаго искусства
Незаходящею звездой...

Какими мощными штрихами
Схватил России ты простор,
Ея мороз с ея снегами,
Небес туманный кругозор,
Багрянец зорь и темь дубровы,
Всю прелесть степи и лугов,
И льда железныя оковы,
И бархат северных снегов!!..
Отбросив прочь ярмо рутины,
Любовью к родине согрет,
Ты посвящал ей все картины,
Ея художник и поэт...
Родная мысль, родная тема
Так и глядят с твоих работ.
Что ни картина — то поэма
И прямо за душу берет...
А как продуманы, нелживы —
Само смиренье иль огонь —
В созданьях кисти словно живы
И кляча мирная, и конь!!
Вглядишься глубже в их судьбину —
Прочтешь не мало между строк...
Да, не одну-б еще картину
Нам подарить ты смело мог!!..
. . . . . . . . . .
«Эй! Берегись!» Тряхнул вожжами,
Махнул рукой, привстав на миг:
Несомый птицами — конями,
Ты Славы терема достиг...
Зарделась Слава от истомы:
«Ужели Русский ты, храбрец?!»
Открыты путнику хоромы,
В руках — заслуженный венец...
Окончен путь! Вот ты у цели.
Припомни-ж тех, что за собой
Ты растерял, как снег мятели
Несомый тройкой удалой!!
Забудь их зло, попрек, изветы;
Ты доказал не на словах,
Что есть у нас свои поэты
С огнем художника в сердцах;
Что мы талантливы и стойки;
Что к Славе путь не страшен нам...

И уж летят за тройкой тройки
К ея заветным теремам!..

II.

         С выставок картинных
         Деньги и награды
         Получают часто
         Ваши «конокрады...»
         Пред одною тройкой —
         Честное дам слово —
         Громко закричал я:
         «Это — конь Сверчкова!»
         Из толпы заметил
         Кто-то вслед за мною:
         «Вишь что сотворили
         С тройкою лихою!..
         Ни огня, ни мощи —
         Как уселись в сани,
         Не Сверчков хозяин —
         Пришлые цыгане!..»

* * *
Посвящается В. Л. Величко.

Уносимая ранней весной
От чахотки она умирала...
А всю ночь за досчатой стеной,
Надрываясь, шарманка играла;
Доносились и песни, и крик
Мостовой грохотанье глухое...
Но хранил холодеющий лик
Торжество неземного покоя.
И пугливо столпившись над ней,
Наклонялися бледныя лица...

Так в вертепе одном, на заре своих дней,
Меж блудниц умирала блудница!

Ни слезы, ни рыданий, ни стона кругом,
И никто за нее не молился...
Но казалося всем, что над этим одром
Чей-то дух и сиял, и таился...
Но казалося всем, будто их посетил,
Этот мрачный вертеп прозябанья,
Бог прощенья, Бог правды, Бог света и сил
Словом мира, любви, упованья...
А насмешкою горькой, обидной и злой
Жизнь столицы кругом рокотала...

Так прекрасною, ранней весной
От чахотки она умирала!..

* * *
Душа так жаждала и ласки, и привета,
И к вам безтрепетно я постучался с ней...
Я не ошибся в вас и, полон дум и света,
Люблю по прежнему и Бога, и людей...
Как пилигрим, идя в неведомыя страны,
Не может оторвать слезами полных глаз,
От той обители, где исцелил он раны,
Чей крест горел в лучах заката и погас —
Так я воскресшею, растроганной душою —
Поверьте — сохраню для мглы грядущих лет
Ваш образ дорогой, призыв к борьбе с судьбою
И веры, и любви врачующий совет...

Зимнее утро
Посвящается И. И. Ясинскому

Волшебница зима наш сад заколдовала:
Я не узнал его! — На детски-чистом снеге
Как будто белаго гигантскаго коралла
Из сказочных морей раскинулись побеги...
А что за тишь вокруг! Как много грустной лени,
И тайны, и мечты во мгле полу-прозрачной!
На серебре куртин синеют полутени,
Как складки нежныя на платье новобрачной.
Я вскрикнул: и в дали гремят рукоплесканья;
Вот шопот, чей-то вздох, вот чей-то смех неясный..
Но притаился сад в пугливом ожиданьи
И смотрит на меня и робкий, и прекрасный...
И точно мне в ответ, все дальше меж ветвями,
Как будто чей-то дух, невидимый и чистый,
Скользнул под свод аллей, безшумными крылами
Свевая снежный прах эфирно-серебристый...
И точно мне в ответ в сиянии денницы
Раздался благовест: в обрывках мрачной речи
Вскипело и росло над храмами столицы
Колоколов густых таинственное вече...

* * *

Хорош расцвет шестнадцатой весны,
Когда все так светло: вопросы, впечатленья,
Лазурь невинных глаз, и жизни откровенья,
И сны, волшебные, чарующие сны...
Хорош расцвет шестнадцатой весны!

* * *

Есть в жизни три блаженныя минуты:
Читать стихи свои у сердца дорогой,
Порвать раба томительные путы
И руку жать врагу прощающей рукой..

Из А. Мицкевича

Как много звезд во тьме ночей
Так много истин в жизни трудной —
И чем духовный взор острей
Тем безграничней мир их чудный.

«Глыба»
посвящается К. М. Фофанову.

                  «... Я помню, видел раз, как
                           глыба снеговая
                  На солнце таяла одна!..
                  Одна...»
                                    А. Апухтин.

Грустную картину
Видел я, гуляя:
Таяла над кручей
Глыба снеговая...
А в лесу ожившем
Сладко пташки пели,
Распускались почки,
Травы зеленели.
Солнышком пригрето,
Озеро лесное
Отражало в волнах
Небо голубое...
И совсем весною
Все-б кругом дышало,
Еслиб эта глыба
Ярко не сверкала!

         В жизни гибнет часто,
         Как и глыба эта,
         В общем ликованьи
         Сердце у поэта,
         И звучит порою
         Жизни гимн пасхальный
         Для него, бедняжки,
         Песнью погребальной...
         Да, ему, как глыбе,
         Нужно чтоб мятели
         В воздухе морозном
         Бешено ревели;
         Нужны лед и стужа —
         Зим суровых дети —
         Чтобы звуки крепли,
         Чтобы жить на свете...

Говорила много
Сердцу, тихо тая,
Наклонясь над кручей
Глыба снеговая...

Одной из матерей

Я кажется довольно вас узнал
В минуты краткой нашей встречи...
Как мне знакомы ваши речи!..
Вы — матери отрадный идеал...

За жизнь детей пред ликом Бога
Святой лампадою гореть,
Пред их судьбой благоговеть,
Ошибки их судить не строго,
Отстать от них и, наконец,
Любвеобильною душою
Читать в глуби родных сердец
Иные помыслы с тоскою...
Их воспитать от юных дней,
Перестрадать болезней муки,
Часы невзгод, года науки —
Таков удел всех матерей...

И пусть по терниям познанья
Вас не смущает их полет:
Иное время им кует
Сердца в горниле испытанья!..
Иные радужные сны
Иных надежд царят над нами,
Чем те, что ворковали с вами
В дни вашей собственной весны!..
Но, знайте, в жизни есть мгновенья
Любви, сомнений и тоски,
Когда дерзко прикосновенье
И самой любящей руки...

«Детям»

                  На стихотворение «Птичка Божия
                  не знает ни заботы, ни труда»...

Нет, дети, нет! — И птичке каждой
Господь послал тяжелый труд.
Оне, как вы, томятся жаждой,
Как вы страдают и умрут.
Малюток корм, их обученье,
Постройка гнездышек весной —
Все это — труд, и труд большой,
И труд почтенный без сомненья...
А сколько алчущих врагов
У бедных птиц под каждой веткой! —
Коварный коршун — бич лесов,
Мальчишки с незаметной сеткой...
И каждый раз, когда поет
Певунья-пташка гимн свободный —
Не забывай ея невзгод,
И дни труда, и день голодный!
Зато случается порой,
Отдавшись буйному веселью,
И птичка говорит с тобой,
Дитя мое, безпечной трелью.

* * *

Я видел старый клен. В него из черной тучи
Вонзила молния свой огненный кинжал:
И одинок совсем, склонясь у дикой кручи,
Стоял он, немощный, и тихо угасал...
Кой-где еще на нем, в минуты непогоды,
Трепещущих листов виднелся жалкий след...
Как крест он выносил томительные годы,
Какой-то грустно угрюмою одет.
Но что-ж?.. Кругом его, чуть видная сначала,
Взросла из-под земли семья берез, дубков:
И ожил вновь старик — невзгод как не бывало,
Как будто для него опять весна настала
И полон снова он и сил, и юных снов...

* * *

Похорони меня под сению берез: —
Там ландыш чистый так благоухает
И с сочной муравой, роняя капли слез,
Немолчно ручеек студеный разсуждает!..
Там все — мечта, все — нега, все — покой...
И, в сумраке таясь голубоватом,
Две сосны замерли счастливою четой
И дышут в небеса смолистым ароматом.
Там на заре росистой соловей
Привык мечтать над сонными водами.
Там и светляк, коварный друг ночей,
Мерцает в зелени холодными лучами...
Пусть все, что здесь я так любил,
Чего лишен был странною судьбою,
Живет вокруг, исполненное сил,
И дышет вольно надо мною!!..
Пусть все там говорит о жизни ярком дне,
Сияет радостно, исполнено привета...

Похорони меня, чтоб в чистой вышине,
Тебе все вспоминало обо мне
Игрою воздуха, цветов и света!!..

«Песня русалок»
(из неоконченной сказки).

Посвящается барону Л. Э. Остен-Сакену.

Ночь над поляной...
На берег песчаный
Скорей — и помчимся, сестрицы!..
Умолкнули птицы.
Притихнули воды.
И звезд хороводы
Зажглися в таинственной дали...
Мы месяца ждали...
Вот и он,
Заслонен
Уснувшею стайкой
Берез... Ну, давай-ка
До месяца брызгать водою:
Водой ключевою
Его обдадим!.. Нет, напрасно:
Далек он, прекрасный!
Чу, шорох?!.. И снова —
Ни звука, ни слова...
Скорее, скорее
Давайте в аллее
Из сосен смолистых,
Берез серебристых
Плести, расплетать хороводы!..
Под влажные своды,
Сестрицы, помчимся
И там разбежимся!..
Дружно руками
Сплелись — и за нами
Река, и леса, и осока..
Высоко, высоко:
Невидно уж бора!..
Всю землю от взора
Туман заслоняет. Лишь цапля
Проснулась, да капли
Льет сонный ручей
В водоем... Поскорей
Назад — и домой!..
Ну, давайте с травой,
С цветами украдкой шептаться:
Им сны верно снятся...
Подслушаем сны
У цветов, у волны!..

         И вот снялась и замелькала
         Вдоль берегов живая цепь
         Русалок быстрых: так на степь
         Туман опустить покрывало
         Своих теней... Вдруг ветерок
         Передразсветным поцелуем
         Его разбудит — и, волнуем,
         Уж потянулся на восток
         Толпою призрачных видений
         Туман холодный, и с селений,
         С кладбища, с рощи и лугов
         Свивает дымчатый покров,
         Чтобы одеть в седыя тучи
         День жизнерадостный, кипучий...

* * *

Дни проходят, листы опадают.!.
Наш цветник поредел и раздет.
Только астры стыдливо мерцают...
                  А тебя еще нет!..
Щебетала все утро синичка,
Бодрым холодом тянет с полей...
Прилетай ко мне, милая птичка,
                  Прилетай поскорей!..
От зари, на далеком овине,
Слышу песни и цеп мужика...
А вчера с ветерком в паутине
                  Пронесло паука...
Позавидовал тут я невольно:
Полететь-бы к голубке моей!.
Да окован я!.. Грустно мне, больно..
                  Прилетай поскорей!..

* * *
Посвящается баронессе Е. К. Остен-Сакен

Еще ребенком я любил
Храмину тайную лесов...
В ней я впервые пережил
Всю панораму детских снов.
Бывало ляжешь вверх лицом —
И мир волшебный над тобой
Вершин, раскинутых шатром,
Тонущих в бездне голубой...
А там, как в бурный ледоход,
Сверкая в солнечных лучах,
Громада облаков плывет,
Меняясь в формах и цветах...
Весь этот мир, лесов простор
Был дорог мне, хотя тогда
Не понимал я разговор
Их темных дебрей иногда...
Но что-то говорило мне,
Что этот лепет их речей
Там, в этой чистой глубине,
Был неземной, был чужд людей...
И до сих пор, родимый лес,
С душой истерзанной, угрюм,
Я не могу забыть небес,
Твоих вершин услышав шум...
Нет прежней веры, прежних грез —
Я не сумел их уберечь! —
Но не могу без детских слез
Твою внимать святую речь...
Еще недавно я сознал,
Прийдя к тебе, как ум мой спит,
Как глубоко я духом пал,
Как исковеркан, как разбит..,

Да, я хотел-бы, чтоб потом,
Когда уж мой исчезнет след,
Ты внукам тем-же языком
Шептал и ласку, и совет...

Памяти С. С. Смецкаго
Посвящено его матери Е. Г. Смецкой 8 марта 1889 г.

Еще один ушел, исполнен юной силы!..
И вот теснимся мы смущенною толпой
У этой, рано так открывшейся, могилы...
Как тих, как просветлен прекрасный облик твой!..
Ты словно шепчешь нам: оставьте ваши споры,
Печаль надгробную, интриги и раздоры,
И слово зависти, рожденной суетой!..
Жизнь так светла вокруг, а смерть еще светлее,
Могила не страшна — и к ней иди смелее!..
Но не возьмешь туда ни славы, ни страстей,
Ни радостей земных, ни денег, ни таланта,
Ни дум возвышенных, ни близких, ни друзей,
Ни тоги шутовской, ни слез комедианта.
Взгляните, как хорош, как просветлен мой лик,
И как безстрашно я гляжу в тот мир далекий!
Нетленной мыслию, безгрешной и глубокой,
Лицо мое, застыв, все дышет в этот миг...
И пусть любовь живых, молитвы и прощенье
Плеснут теперь в мой гроб волной своей живой:
Я Весь теперь — любовь, и кротость, и забвенье,
Я весь теперь — и свет, и радость, и покой...

* * *

Христос воскрес!.. Трезвон в церквах
И сонмы звезд во мгле небес...
Звук поцелуев на устах:
«Христос воскрес! Христос воскрес!»
Бегут ручьи весенних вод;
В убор весны оделся лес...
От волн народных гул идет:
«Христос воскрес! Христос воскрес!»
И от лачуги до палат —
Бродяга-ль, нищий, пышный крез —
В объятья принял брата брат:
«Христос воскрес! Христос воскрес!»
Всесильный клич! В груди моей
Опять и мир, и свет небес!..
Все обновились, все добрей:
«Христос воскрес! Христос воскрес!»

* * *
Посвящается К. К. Случевскому

Раздражают мне очи,
Утомляют мой мозг раздраженный
Эти белыя ночи
Над столицею сонной!..
Точно кто-то с упреком
Смотрит в душу: так горько!..
И все ждешь — над востоком
Не горит-ли уж зорька,
Не подернуты-ль волны
Янтарем предразсветным...
Чем-то злым, безответным
Эти ночи так полны!..

Но когда-то, бывало,
Я любил ночи эти:
Сколько дум закипало
При неверном их свете!..
На немую их бледность
Рос прилив вдохновенья...
И страданье, и бедность
Все казалось — мгновенья!..

А теперь... Изнывая,
Мысль пугливей чем птица...
За окном, как больная,
Глухо бредит столица...
Стихло все... Сном могилы
Веет полночь в квартеру...
О, вернуть-бы мне силы,
Совесть детства и веру!..

Утомляют мне очи,
Раздражают мой мозг утомленный
Эти белыя ночи
Над столицею сонной...

«Монахиня»
(неизданный отрывок из поэмы «Картинки детства»)
Посвящается А. М. Жемчужникову

Я помню... Сцен тех не забыть —
Оне прошедшаго наследство!..
Со мной, ребенком, посетить
В монастыре подругу детства
Спешила мать. В шести верстах
Тот монастырь лежал в лесах,
Среди озер...
                  Какой-то страх
Меня объял, когда пред нами,
В одежде черной, над плитами
Церковной паперти, как ночь,
Прошла монахиня...
                  «Скажите!»
Спросила мама: «где здесь дочь
Княгини Вольской?» — «Вы хотите
Марию видеть?!.. Так зовут
У нас сестру» звучал сурово
Сухой ответ: «Сейчас придут».
Поклон — и более ни слова.
Мы в сад прошли. Благоухал
Старинный сад. В истоме вешней,
Как рой душистых опахал,
Дрожали сливы и черешни.
А яблонь в розовых цветах,
Как будто девочка в гостях
В оборках свежаго наряда
Стояла... Нежная прохлада
Царила всюду. От цветов
С деревьев тихо опадали
Пушинки бледных лепестков
В песок дорожек... Кочевали
Жуки и бабочки. Вздохнул
В кусте соловушко над нами.
Весенний ветер затянул
Небесный полог облаками...
И смутный говор всюду шел
От хлопотни незримых пчел...

Прошла монахиня дорогой,
Потупив взоры, и спешит
Свернуть от нас. Еще немного —
И видим кто-то к нам скользит
Из мглы акации пахучей,
На солнца луч живой и жгучий,
Махнувши издали рукой...
Я точно вижу пред собой
Все это хрупкое созданье...
Прекрасный рост, открытый взгляд;
Черты небесныя хранят.
Еще земное обаянье;
Стройна, как липа... Но облек
Ее наряд суровый, жадный —
Как креп, упавший на цветок
У гроба бездны безпощадной...
И четки быстрыя блестят —
Об отреченьи говорят...

Целую маму, задыхаясь,
Она упала на скамью.
Про жизнь печальную свою
Ея разсказ... Я не пытаюсь
Здесь изложить весь разговор...
Но вот умолкла. Светлый взор
Погас в слезах. Какая драма
Разбила жизнь твою!?.. С тоской,
Обняв ее, ей шепчет мама:
                  «Вернися. Катя, в мир, устрой
Иначе жизнь!.. Ведь ты прекрасна,
Ты молода... В тебе кипят
Таланты, силы... Оскорбят
Тебя здесь грубо, ежечасно!..
Томиться будешь... А потом
Погибнешь грустно и безследно...»

И говорит с улыбкой бледной
Она, склонившись клобуком:
«Нет, нет!.. Все кончено... Дорога
Та невозможна!.. Мне роптать
Грешно и стыдно... Ради Бога
Не приходи меня смущать!»

— «Опомнись, Катя! Мир прекрасен...
А монастырь, когда идут
В него, как в омут, и кладут
Себя как в гроб — ведь он ужасен!»

— «Я знала все!.. Меня привел
Сюда не случай лишь капризный...»

И шепчет мама с укоризной:
— «Опомнись, Катя!.. Бред прошел...
Теперь настал момент сознанья...
К чему напрасное страданье
И отреченье?! Мир зовет...
В нем честной правды людям много
Принесть ты можешь...»
                  Но встает
Она бледна и смотрит строго:

— «Все это кончено... Ступай!..
Не приходи сюда напрасно!..
Меня сомненьем не смущай!»

И скрылась грезою прекрасной...

А старый сад благоухал...
Под ветерком, в истоме вешней
Дрожали сливы и черешни,
Как рой душистых опахал;
Синело небо голубое
В горячем, царственном покое,
И смутный говор всюду шел
От хлопотни незримых пчел...

* * *

Не томись, не кручинься, родная,
Что я так над трудом изнемог;
Что вся вылилась дума больная
На лице моем в грустный упрек!..
Эти страшныя ночи безсонныя,
Все над книгами — месяц подряд,
На груди, тем трудом поборенныя,
Точно камень могильный лежат...
Сколько раз, потеряв силу воли,
Мне хотелось все бросить, бежать,
Над загадками выпавшей доли
Безутешно, по-детски рыдать...
Но нужды грозный призрак сильнее,
Чем те муки когтистыя, был:
Как палач, всей судьбою владея,
Он держал, издевался, казнил...
И казалось мне, право, порою,
Что не слезы с усталых ресниц —
Кровь сочится горячей струею
В эти мертвы груды страниц...

         Не грусти, дорогая моя,
         Не тоскуй: вся надежда в весне!
         Уж она, свои чары тая,
         Заглянула в окошко ко мне!

Наберуся я сил, увлеку
Злое горе под своды лесов;
Разбросаю, развею тоску
На безбрежном просторе лугов.
Буду слушать знакомую речь
Быстрой речки, бегущей в кустах,
Ясных зорь приближенье стеречь,
По ночам забываться в мечтах.
Будет снова готов для меня
Вешних трав ароматный ковер...
И заблещет, исполнен огня,
Мой потухший, измученный взор!

         Не грусти, дорогая моя,
         Не тоскуй: вся надежда в весне!
         Уж она, свои чары тая,
         Заглянула в окошко ко мне...

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) В версте от древней столицы крымских ханов, в ущелье, лежит православный Успенский скит. В так-называемом ханском дворце еще существует «фонтан Марии Потоцкой», или «фонтан слез», воспетый Пушкиным в его знаменитой поэме.     К тексту
2) Водопад в нескольких верстах от Ялты.    К тексту

 

«Друзьям». Стихотворения А. В. Жиркевича. Т. 1. С.-Петербург: Типография М. М. Стасюлевича, Вас. Остр., 5 лин., 28, 1899. Дозволено цензурою. С.-Петербург. 2 Октября 1898 г.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Александр Жиркевич   Поэзия

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012