Александр Жиркевич.     Сонное царство великих начинаний
(К столетнему юбилею дня рождения Ив. Петр. Корнилова)

«Что ты спишь, мужичек!..
Ведь весна на дворе,
Ведь соседи твои
Работают давно!..
Встань, проснись, подымись.
На себя погляди:
Что ты был, и что стал,
И что есть у тебя!..»
(Кольцов)

I.

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин», 1911. Обложка.          Русско-православная Вильна чуть не накануне важнаго, историческаго события: 28 августа текущаго года исполняется столетие со дня рождения бывшаго попечителя Виленскаго учебнаго округа Ивана Петровича Корнилова — этого замечательнаго, убежденнаго сотрудника графа М. Я. Муравьева в С.-З. крае — в деле располячения русской школы, просвещеннаго деятеля, столько потрудившагося в Вильне на пользу науки, во славу насаждения в крае русскаго элемента, русской культуры, русской мысли...
         Личности Муравьева и Корнилова так тесно связаны между собой в этом отношении, что, в сущности, юбилей Корнилова должен-бы был обратиться и в чествование Муравьева, а потому, в празднество всероссийское...
         Впрочем, Муравьев более, чем когда-либо у нас не в моде и, поставив ему бронзовый монумент в Вильне, основав там-же музей его имени, мы, тем не менее, быстро шагаем в сторону, противуположную его заветам. А недавния истории с позорищем возле его памятника и у Св.-Георгиевской часовни над могилами сотрудников Муравьева в деле подавления мятежа — на православном Ефросиньевском кладбище гор. Вильны, ясно указывают на то, что мы, по обыкновению, все позабыли и ничему не научились.....
         В виду сказаннаго, надо ждать, что 28-е августа не захватит даже всего Северо-Западнаго края, ограничившись одной Вильною и пройдет так, как проходят у нас многия, подобныя-же, события, т. е. по казенному шаблону, безжизненно, вяло, без политическо-национальной подкладки...
         Тем интереснее будет посмотреть, например, чем-же откликнется Виленский учебный округ на столь небывалое, редкое в жизни его, торжество — говорим «небывалое, редкое» — так как едва-ли кому либо в голову придет чествовать, например, годовщину рождения попечителей Н. А. Сергиевскаго, Попова и барона Вольфа...
         Но кое-кто из немногих, оставшихся еще в живых, сподвижников И. П. Корнилова, зашевелился, решил тряхнуть стариною.
         Так, заведующий Виленскою Рисовальною Школою, основанною при Корнилове, наш местный художник, Ив. Петр. Трутнев написал уже, ко дню юбилея, замечательно похожий портрет своего бывшаго начальника. Заведующей Виленским Центральным Архивом, Ив. Як. Спрогис, зная, что сделал покойный для ввереннаго ему Архива, намерен тоже откликнуться на событие своими личными воспоминаниями о покойном.
         Предположено, в память Корнилова, устроить торжественное заседание основаннаго им в Вильне Северо-Западнаго Отдела Императорскаго Русскаго Географическаго Общества; но самая программа этого заседания еще не намечена.
         Молчат пока те учреждения, которыя должны были-бы волноваться, готовиться, говорить к наступающему событию громче, убежденнее, бодрее всех Виленские — Публичная Библиотека и Музей, как любимыя детища Корнилова, в которых вложил он некогда свою душу, свои силы, свои политическо-национальные, культурные идеалы...
         И это зловещее молчание не на шутку начинает тревожить уже Виленских старожилов, помнящих еще заветы Муравьева и Корнилова: а вдруг, думается им, у Библиотеки и Музея да нечем связать настоящее со славным своим прошлым, чтобы порадовать загробную тень Ивана Петровича?!.. А, может быть, им, — поэтому, неловко, стыдно, невесело?!
         Впрочем... По некоторым данным, следует заключить, что и наша Виленская Библиотека, в вышеупомянутом заседании Северо - Западнаго Отдела, намерена устроить в память своего основателя выставку.... но выставку — старых, географических карт.
         Право, я не шучу...
         Если это так и сбудется, то мы, Виленцы в праве тогда будем сказать: «От великаго до смешного только один шаг!»

         На долю мою выпало счастье лично, даже близко, знать покойнаго Корнилова, в годы его физическаго угасания. И меня всегда поражала в этом добродушном старике, типа русскаго барина былых времен, неослабевающая бодрость духа. неослабевающая, до самой смерти, просвещенный интерес к тому, что делается далеко от Петербурга — в С.-З. крае вообще, а в Вильне — в особенности.
         Основной чертою его благородной, неподкупно—честной, преданной Родине и ея Государям, гр. М. Н. Муравьеву, души была, всю жизнь, непоколебимая вера в творческия силы «русскаго человека», вера в великое, культурное призвание России на западных окраинах.
         Без постояннаго, живого, теснаго общения с русским, окраинным элементом, казалось, Иван Петрович не мог — бы счастливо существовать.
         Поэтому, приезд к нему, в Петербург, какого—либо деятеля, педагога из Вильны, стараго знакомаго, обращался в доме его в настоящий, семейный праздник.
         «Ну, что у вас, в Вильне, делается?» бывал обыкновенно первый вопрос приезжему, за которым следовали очередные, волновавшие покойнаго вопросы:
         «А Виленский учебный округ? А Публичная Библиотека? А Музей? А Сергиевский?!.»
         Да, никогда не забывал он спросить и о Сергиевском...
         При этом, на кротком, морщинистом лице его—уже следы искренней тревоги, напряженнаго внимания, почти страдания...
         Затем, хоть целый день готов он слушать и слушать приезжаго, впитывая в себя духовно Виленския новости, то радуясь, как дитя, и смеясь своим беззвучным смехом, то по—детски-же печалясь, то скорбно, но сдержанно, негодуя...
         Приезжих из Вильны, особенно местных тружеников на ниве народнаго образования, на поприще науки, бывших сослуживцев по Виленскому учебному округу, «Муравьевцев», как-бы ни были скромны они по их служебному положению, показывал он высокопоставленным своим знакомым, словно какия-то редкости, видимо относясь к ним, как к последним, прощальным, радостным лучам старческаго своего заката, с неподдельным духовным наслаждением и благодарностью подчеркивая, что ведь это все — живыя вести со «второй родины» — из близкой, дорогой сердцу его, Вильны, что это ведь — продолжатели его культурно-педагогических начинаний, хранители, носители его и Муравьевских заветов: он скоро умрет, а им суждено идти далее, нести, и поддерживать светильник правды в С.-З. крае.
         С другой стороны, незабывавшие своего почтеннаго, бывшаго начальника Виленцы шли к нему, в его радушный, гостеприимный дом, чтобы погреться у очага его любвеобильнаго сердца, набраться новых сил, просветлеть душой, умом и сердцем, наконец, чтобы просто пожаловаться ему, молча посидеть около него.
         В программе их поездок в Петербург, среди достопримечательностей, святынь столицы, всегда стояла и фамилия Ивана Петровича. Жаловаться—же было на что... Снова не добром поминалось тут имя Н. А. Сергиевскаго, и благославлялась память гр. М. Н. Муравьева.
         А Иван Петрович Корнилов так умел слушать, пожать руку, обнять, сочувственно расцеловать, во-время прослезиться — в ответ на чужия, сердечныя излияния!!.
         Трудно себе представить действительно тип более обаятельный, нравственно-уравновешенной, христиански-просвещенной старости, более попечительнаго, справедливаго, гуманно-благожелательнаго начальника, более доступнаго русскаго сановника, в присутствии котораго, с первой-же встречи, забывалось его высокое положение, его славное прошлое, а сознавалась лишь близость безгранично-доброй, чуткой ко всему возвышенному, прекрасному, готовой на всякий подвиг — во благо ближняго, души....
         Сердце, протекция, кошелек всегда были у этого человека широко открыты для тех, кто некогда служил с ним в С.-З. крае, на дело этого последняго. Болезнь, дряхлость не могли помешать ему, при старческих его недомоганиях, подниматься на четвертые этажи министерских канцелярий, если надо было личным визитом, личной просьбою поддержать ходатайство за бывшаго подчиненнаго или за осиротившую семью его....
         «Друг человечества». — Вот название, которое удивительно шло к Корнилову и небыло-бы ни лестью, ни ложью в отношении к его личности, к добру, которое он внес в общество.
         Мои встречи с покойным, моя с ним переписка, право, одне из лучших, благоухающих страниц моей жизни. И когда, в трудныя минуты теперешняго существования в Вильне, находят на меня сомнения, колебания, апатия — стоит мне только взять письма его ко мне, взглянуть на его портрет, висящий на стене кабинета, чтобы почувствовать в груди прилив новых сил, а самого себя сознать способным еще совершить что-либо на пользу дорогой Родины: точно оттуда, из загробной сени, протянул мне уже Иван Петрович еще раз свою руку и дружески, ободряюще, как во дни былых встреч, пожал мою.
         Около этих воспоминаний прошлаго до сих пор греюсь я духовно, как возле священнаго очага, мирный свет и тепло котораго утратят для меня свою силу лишь с последним моим дыханием. Впрочем, я и умру с твердой надеждою — встретиться еще с Иваном Петровичем там, за гробом, чтобы сказать ему, что до конца остался я верен его наставлениям; что идеалы, заложенные им в жизнь русской школы С.-З. края, в ученыя учреждения Вильны, не умерли: они лишь временно в забвении, но им суждено еще просиять для жизни вечной...
         Да не я один, а многие, имевшие радость лично знать Корнилова, приходят, по привычке, на его могилу, в Александро-Невскую Лавру, с каким-то — особым чувством благодарнаго благоговения и тихой, молитвенной радости: умер ведь только-плотский человек, но жив, безсмертен дух его в Господе!.
         «Меня любил. Меня уважал. Со мною переписывался Иван Петрович Корнилов». — Вот девиз, который не одного из бывших его сослуживцев поднял, укрепил в жизни, двинул вперед, утешил, поддержал в часы скорби.
         Мне случалось слышать эти слова от угасавших сотрудников Корнилова, когда близость смерти заставляла их пытливо, тревожно оглянуться на пройденный путь, сделать подсчет затраченным силам, или от тех из них, около которых шипели уже человеческия злоба и клевета...
         Да будете память о нем священна!!. Да перейдет имя его, в Вильне, из рода в род, из поколения в поколение!!... И да сбудутся мечты наши о радостном, загробном с ним свидании!!.
         Разверните, хотя-бы, поучительный для окраинных деятелей, печатный труд Ивана Петровича Корнилова — «Русское дело в Северо-Западном крае» — книгу, изданную покойным отнюдь не в целях оправдания перед потомством, осуждения врагов и личных с ними счетов, а во имя торжества в крае русских начал, — и вы увидите, что это, в сущности, сплошной, хвалебный гимн русскому человеку, русскому уму, русскому ученому, наконец, русской, исторической правде на западных наших окраинах.
         Недаром-же, покидая в 1868 году Вильну, не по доброй своей воле, а как мешавший новым течениям местной, политической жизни, по проискам польско-иезуитской пропаганды, писал он своему помощнику А. К. Серно-Соловьевичу:
         «За неимением в крае местнаго русскаго общества, т. е. местной русской интеллигенции (если-бы она была, то и вопроса-бы русско-польскаго не было) — все бремя борьбы лежит на православном духовенстве и учебном округе, которому должны содействовать все русския наличныя и интеллигентныя силы в местной администрации, наскоро набранной из разных мест России».
         В то-же время упоминаемая книга является ярким доказательством того, что мягкий по натуре, беззлобный, уступчивый, христиански-настроенный Корнилов не принадлежал к типу бойцов прогресса, политики, а лишь толковым, умным, убежденным исполнителем Муравьевских предначертаний.
         Впрочем, этого не скрывает и сам Иван Петрович.

         Уважение, любовь к покойному «диктатора Литвы», в свою очередь, объясняются тем, что в лице Ивана Петровича Главный Начальник Северо-Западнаго края нашел для себя подходящаго, понимающаго его начинания, раба-подчиненнаго.
         Как известно, Муравьев не терпел, при совместной работе, сильных, самостоятельных характеров, людей с собственным своим мнением, с собственною инициативой. В то-же время, все и всех сжимая железной, уверенной рукою, всему давая желательное лишь ему направление, он предоставлял полную свободу деятельности подчиненным — в тесном круге их обязанностей, их ответственности...
         В виду такой мудрой, административной политики, многие действительно воображали, что в эпоху Муравьевскаго пребывания в Вильне, они что-то творили самостоятельно, проводили свои идеи, шли по своему пути, не сознавая, однако, что надлежащий тон давался им из Виленскаго генерал-губернаторскаго дворца, или даже из канцелярии Муравьева.
         Таким рисуется нам порою и Иван Петрович Корнилов, по книге его «Русское дело в С.-З. крае», как-бы ни старались не в меру ретивые поклонники почившаго, особенно бывшие его сотрудники, сделать его самостоятельным светилом, а не спутником светила.
         Конечно, такое подчиненное отношение к Муравьеву нисколько не умаляет значения личных заслуг Корнилова, подвигов, совершенных им во главе с педагогическим персоналом Виленскаго учебнаго округа. — И, если я говорю о нем, то лишь в интересе исторической правды...
         Пожалуй, даже оно — это зависимое положение — должно быть записано в заслугу Ивану Петровичу, как образец того, чем следует, в сущности, быть подчиненному, при преследовании общей, государственной цели, даже если он занимает такой высокий пост, как пост попечителя.
         И действительно, надо удивляться, на сколько быстро Виленский учебный округ, во времена Корнилова, усвоил себе сущность Муравьевских требований, проникся Муравьевским духом...

         Застав в 1864 году, среди служивших в округе, значительное большинство поляков, Иван Петрович, и тут благословляемый Муравьевым, по собственному его признанию, безжалостно, но и без чувства мести, уволил их всех до одного, заменив русскими людьми, как местными, так и на скоро созванными в Вильну из центральной России.
         «С появлением на педагогическом поприще новых русских сил» говорит он в своей «записке 1868 года о русской, ученой и литературной деятельности в губерниях Виленскаго учебнаго округа»: «сделалась возможною и местная учено-литературная русская жизнь».
         То-же самое говорил, писал более сильно, более властно и Муравьев. А Корнилову казалось, что он открыл нечто новое.

         Русские люди, сплоченные вокруг своего доблестнаго, просвещеннаго, доброжелательно к ним относящагося, готоваго разделить с ними великодушно горе и радость их педагогически-научнаго, крестнаго пути, попечителя, не обманули надежд его и Муравьева, а дружно приступили к намеченной для них работе.
         Работа эта значительно облегчалась тем, что то было время полнаго разгрома Муравьевым «Польши» в Белоруссии и Литве, высокаго подъема русскаго элемента, русскаго духа, русскаго самосознания, изгнания всего польско-латинскаго. Но и личность Корнилова сыграла выдающуюся роль, и общий подъем русско-национальнаго самосознания.
         Недаром-же Муравьев говорил Корнилову:
         «Русскому Правительству следовало-бы соорудить в Вильне памятник с надписью „Польскому мятежу благодарная Россия“. Важнейшим, труднейшим и первостепенным делом в С.-З. крае является не укрощение мною польскаго, в сущности, безсильнаго мятежа, но возстановление в древнем искони-русском, Западном и Литовском, крае, его коренных, основных, исторических, русских начал и безспорнаго, преобладающаго первенства над чуждыми России, пришлыми элементами».

         Когда духовным взором окинешь, в наши дни, гигантский труд, совершенный в С.-З. крае в сравнительно - небольшой промежуток времени, сравнительно - небольшою горсточкой русских людей, чиновников, педагогов, художников, археологов, то невольно преклонишься перед ними и умилишься.
         Но, в то-же время, невольно шевелится мысль: «Да разве могло быть что-либо иное при Муравьеве??».
         Зато уже в 1867 году, не без затаенной гордости за своих тружеников-подчиненных, конечно, умалчивая, по обыкновению, о самом себе, мог написать Корнилов профессору В. И. Ламанскому, из Вильны:
         «Выберите нисколько свободных дней да приезжайте полюбоваться, что делается при Учебном Округе, в Вильне. Смею думать, что Вы найдете много интереснаго в нашей замечательной библиотеке (Публичной) и отделе рукописей. Мы Вам покажем массы приготовленных к печати и печатаемых актов. В начале октября выйдет 1-й том актов, издаваемых при Виленском Учебном Округе, независимо от актов, издаваемых Виленскою Комиссиею, которую, надеюсь, мы перещеголяем, потому что наша работа идет несравненно быстрее и успешнее. Если вздумаете приехать, то, надеюсь, что остановитесь у меня. В моей обширной квартире есть всегда радушный уголок для моих достойных приятелей».

         Надо, кстати, заметить, что не только таким светилам науки, каким был Ламанский, при случае, с любовью отводился радушный уголок в квартире попечителя Виленскаго учебнаго округа, но и целым историческим архивам, когда требовались особыя удобства для спокойной, научной над ними, работы.
         Сам Иван Петрович, желая подать должный пример подчиненным, немногие, остававшееся на долю его, как попечителя, досуги отдавал на разсортировку, приведение в порядок старых книг и рукописей, свозившихся в те дни в Публичную Библиотеку со всех концов С.-З. края, из конфискованнаго, польскаго имущества, по целым часам роясь сам в книжном хламе, дыша пылью, плесенью, и тем, конечно, только удесятеряя силы работавших там-же, в каторжной подчас обстановка, педагогов.
         Двери его дома, в Вильне, всегда были широко открыты для подобных тружеников, а в кабинет его, во всякое время дня, являлись с докладами о новых открытиях, о планах новых и новых работ.
         Самый наивный, нередко прямо детский лепет нарождавшихся, закалявшихся в Корниловской школе, местных людей науки, как-бы ни был он незначителен, встречал здесь неизменное, предупредительно-доброжелательное к себе отношение со стороны попечителя, за плечами котораго стоял всесильный М. Н. Муравьев: все — хорошо, за все — сердечное, русское спасибо, все пригодится, приурочится, если не сейчас, то впоследствии, к общему делу...
         Напоить чаем, накормить обедом, удостоить дружеской беседы самаго скромнаго, приезжаго из провинции, труженика, в доме Ивана Петровича было укоренившимся обычаем.

         Неудивительно, что, при таких условиях, в округе, по всему краю, закипела лихорадочная, спешная, продуктивная работа...

         «Приезжайте, поусердствуйте русскому делу!» обращается в 1866 году Корнилов к другому ученому — М. П. Погодину: «Приезжайте сюда с весны, остановитесь у меня, взгляните опытным глазом, как у нас идет дело, направьте, регулируйте наши разнообразные, с ученой целью предпринимаемыя, работы! Мы стараемся, как говорится, из всех кишек. Но ведь мы начали с ничего. Здесь нет университета, не было русских ученых. Теперь у нас Безсонов и Де-Пуле. Посмотрим, что сделают.»

         По удалению из Вильны и отъезде в Петербург, покойный ведет с оставленной им педагогической семьею оживленную переписку, поддерживая бодрость духа и веру в правоту русских начал в С.-З. крае в своих недавних сотрудниках, а, главное, веру в будущее.
         Масса таких дружеских, сердечных, полных русским умом, русским чувством, интересных, удивительно красивых по стилю и содержанию, подчас наивно — простодушных, писем хранится в архивах живущих еще и уже отшедших в мир иной Виленских деятелей.
         Когда они, эти «человеческие документы» недавняго прошлаго, будут собраны и изданы, то подобное издание явится лучшим памятником Корнилову, как человеку, педагогу и начальнику.

         В 1868 году советует покойный Серно-Соловьевичу:
         «Крепко держите в своих руках учебныя заведения и к делу народнаго образования не допускайте людей, невнушающих доверия. Поддерживайте в наставниках бодрость и веру в свое дело. Нападки на них были и будут, потому что мы-то и боремся. Главное, чтобы мы не смущались и не впадали в малодушие.»
         В письме к Н. Н. Новикову, того же 1868 года, он излагает такия здравыя, прочувствованныя, выстраданныя мысли:
         «Мы с Вами были не наемники и не чиновники в казенном смысле этого слова. Мы действовали по убеждению, как честные и верные русские люди, желающие постоять за родное дело, за честь и достоинство нашего отечества.»
         И далее, там-же говорится:
         «Газета „Весть“ думает кощунствовать, называя нас чиновниками. Согласен: мы чиновники, но мы не имеем ничего общаго с выгнанными польскими чиновниками. Наши предшественники служили Государю и революции; они двоедушествовали, как подобает изменникам: получая русское жалованье, они служили польскому делу и ненавидели русских. Мы, русские чиновники Западнаго края, прежде всего — русские люди; много в нас недостатков, но нет измены; мы за одно с Государем, который так-же, как и мы, служить Отечеству. С польской или бюрократической, дисциплинарно-казенной точки зрения, чиновник есть наемник; но с национальной точки зрения, мы прежде всего люди русские, честные, верные агенты русскаго Правительства...»

         Конечно, ошибался в людях и Корнилов.
         Так ошибся он, например, в «ученом» Безсонове, рекомендованном ему в Вильну, для устройства Публичной Библиотеки и Музея, на котораго столько он расчитывал и который чуть не разогнал всех его сотрудников. «Ученаго» с трудом сплавили, наконец, из Вильны...

         Следует заметить, что у покойнаго всегда хватало, однако, мужества и нравственной силы для того, чтобы откровенно сознаваться в подобных и других ошибках.

         Вот хотя-бы два документа — отзыва, в разное время вышедшее из под пера его об одном и том-же человеке, попечителе Виленскаго учебнаго округа Н. А. Сергиевском.
         В письме к Виленскому преподавателю С. В. Шолковичу (от 10 ноября 1869 года) 1), ныне тоже покойному, Иван Петрович излагает следующее:
         «Я надеюсь, что Вы останетесь в Вильне и учебный округ не лишится одного из своих даровитых и надежнейших преподавателей. Великая сила учебнаго округа, необходимая для выполнения его трудной службы государству, заключается в присутствии в нем достаточнаго числа мужественных и разумных нравственных личностей, соединенных между собой обоюдным, взаимным доверием и единством искренних и непреклонных убеждений, и я верю в нравственную силу состава Виленскаго учебнаго округа. Вы исполняете великую, историческую миссию нашего отечества; мы все, русские люди, смотрим на вас внимательно, поддерживаем вас и сочувствуем вам. Вы сами должны сознавать, что вы — передовой полк большого русскаго полка, что вы не оторваны от нас, — и это сознание, что за вами стоит вся Россия, должно вселить в вас уверенность в несомненном торжестве. Все возможныя случайности, все ошибки администрации, не изменят историческаго хода, не повернут Россию вспять. Запутанная и бездарная теперешняя местная администрация до того безпочвенна, что она не может долго держаться. Нет сомнения, что если-бы и в учебном ведомстве пошла перетасовка лиц, то это имело-бы самое пагубное влияние на учебно-воспитательную деятельность и на положение и будущую судьбу русскаго дела в крае. Удаление Помпея Николаевича (Батюшкова) есть действительно тяжелое испытание для Виленскаго учебнаго округа; но я надеюсь что и при новом попечителе не должно произойти ухудшения; потому что во главе округа поставлен человек твердый и самостоятельный (Сергиевский). Ваш новый начальник очень сочувственно говорит о Виленском учебном округе и искренно разделяет общее к нему уважение решительно всех порядочных людей. При всем том это — человек весьма образованный, даровитый, учтивый, доступный. Он очень хорошо понимает трудное положение русскаго учителя среди неблагоприятных общественных условий и я уверен, что он не даст никого из вас в обиду. Николай Александровича очень сочувствует учено-литературной деятельности Виленскаго Округа, и, полагаю, что он постарается дать ей возможно большее развитие. Я не сомневаюсь, что когда у Вас пройдет первая пора горя и досады, когда Вы успокоитесь и осмотритесь, то снова обратитесь к любимым Вашим кабинетным занятиям.»

         Корнилову суждено было, однако, следить за тем, как тот-же Сергиевский, не взлюбив Шолковича, держал его в тени, даже ненавидел его, а. когда Семена Вуколовича не стало, то одно время равнодушно относился к судьбе оставшихся после него сирот.
         Постепенный упадок Виленских учреждений — Публичной Библиотеки и Музея, при ней находящегося, Иван Петрович приписывал всецело той чиновной мертвечине, которая с годами пропитала все поры Виленскаго учебнаго округа, под влиянием сухого, черстваго отношения ко всякому живому делу Сергиевскаго...
         И вот, в эпоху моей самой оживленной переписки с покойным — о забвении Сергиевским заслуг Шолковича и нежелании что—либо сделать для оставшихся на улице сирот его, когда Николай Александрович принужден был, наконец, уступить — под влиятельным давлением из Петербурга, вырвались у Корнилова (в письме ко мне от 21 января 1895 года) знаменательныя строки.
         Со скорбию и негодованием пишет мне Иван Петрович: «Душевно радуюсь за детей нашего незабвеннаго Семена Вуколовича, что они нашли в Вас и Вашей почтенной семье замену отца и матери, и что даже казенное, застегнутое на все пуговицы, сердце сенатора Н. А. Сергиевскаго смягчилось и забилось добрыми к ним чувствами. Смотрю на это, как на особенную к сиротам милость Божию».
         Когда-нибудь, с имеющимися у меня документами в руках, я разскажу русскому обществу про судьбу сирот моего наставника, преподавателя и друга: тут ярко выяснится разница между Корниловым и Сергиевским, как начальниками и людьми, а попутно обнаружится и причина, по которой все Корниловское было погублено, вытравлено, опозорено во времена Сергиевскаго.

         В одном, в чем нельзя было провести, обмануть Ивана Петровича — это кличкою «русский».
         По опыту знал он отлично, что ведь и А. Л. Потапов считал себя тоже «русским человеком», обижаясь, если смели подозревать его в обратном, в оффициальной переписке распинался за русское дело в С.-З. крае, отводя, например, Виленским учреждениям — Публичной Библиотеке и Музею — подобающее им, культурно-национальное, так сказать, боевое значение — в деле водворения в местном населении русских начал, а, между тем, убрал-же из Вильны его, Корнилова, П. Н. Батюшкова, разогнав, обезличив многих их сотрудников и сведя на—нет производительность культурно-политических их начинаний.
         В качестве стараго, достаточно травленнаго волка, покойный не так-то легко поддавался гипнозу разных кличек, названий, общих мест, громких фраз, которыми нелегко было затуманить его сознание.
         Ему нужны были работники, факты, дело, дело и дело, а также конечные, осязаемые результаты, при том возможно скорее, без всяких виляний, обещаний в будущем, реклам и шума...

         К числу больных мест из жизни Виленскаго учебнаго округа, отравлявших угасающему Ивану Петровичу Корнилову его почетную, хорошо обезпеченную, всеми уважаемую старость — когда следил он, в последние годы своего заката за Вильной и судьбою основанных им там учреждений, — являлась очевидная для него агония Публичной Библиотеки и Музея.
         Мне известно это из писем покойнаго, из бесед с ним на эту болезненную тему.

         Если я позволил себе так долго остановиться на том значении, какое придавал Иван Петрович в Виленском учебном округе общему, бодрому настроению русских людей, даже благородной конкуренции — в научно-педагогическом деле, то потому лишь, что в упадке «Муравьевскаго духа» в округе, в унынии, апатии, партиях, интригах, в канцелярщине, свившей себе там прочное гнездо — во дни царствования Н. А. Сергиевскаго, справедливо усматривал он основную причину упадка и этих учреждений.
         Он знал лучше других, в чем именно виновно тут «казенное, застегнутое на все пуговицы, сердце»...
         Вот что пишет, например, Иван Петрович в своей заметке «Взгляд гр. М. Н. Муравьева на культурныя задачи Виленскаго Учебнаго Округа»: 2)
         «Программа, начертанная М. Н. Муравьевым для широкой и многосторонней просветительной деятельности Вил. учебнаго округа, строго и точно исполнялась и при моем ближайшем преемнике, незабвенном русском патриоте П. Н. Батюшкове. Его важныя научныя историческая издания по истории западно-русскаго края и Холмской Руси хорошо всем известны. П. Н. Батюшков умел удержать на службе в учебном округе И. Я. Шульгина, В. П. Кулина, Н. Н. Новикова и других, которых А. Л. Потапов считал слишком увлекающимися русскими патриотами и почитателями М. Н. Муравьева, и которых он намерен был, как людей безпокойных, удалить из ввереннаго ему края. К несчастию, для русскаго дела, П. Н. Батюшков скоро и сам разошелся с Потаповым и принужден был в 1869 году оставить службу в Вил учебном округе; а на его место назначен был Н. А. Сергиевский, занимавший важную должность попечителя Вил. учебн. округа в продолжении тридцати лет, т. е. до 1899 года.
         С удалением П. Н. Батюшкова, весь строй жизни и вся деятельность Вил. учебн. округа мгновенно изменились. Согласно взглядам и требованиям А. Л. Потапова, Н. А. Сергиевский ограничил деятельность Вил. уч. округа и поставил ее в тесныя рамки единственно только школьнаго дела. Участие русских учителей в литературе и науке признавалось как-бы нарушением прямых служебных педагогических обязанностей. Виленский учебный округ словно заснул глубоким летаргическим сном и, в продолжении 30 лет, на нем словно лежала душившая его тяжелая гробовая плита. Ученыя и художественныя экопедиции учителей для собирания сведений о местных православных русских памятниках совершенно прекратились. Само собою разумеется, что лица, непользовавшияся благосклонностью Потапова, были удалены из учебнаго округа. Первою жертвой был почтенный И. Я. Шульгин. Увольнение его от должности помощника попечителя учебнаго округа было так для него неожиданно и внезапно, что он скоропостижно скончался от апоплексическаго удара. В. П. Кулин и Н. Н. Новиков принуждены были также в скором времени оставить Вил. учебный округ.
         Только в 1899 году, после отъезда из Вильны Н. А. Сергиевскаго и вступления в должность попечителя Вил. уч. округа достойнаго В. А. Попова, возобновилась в учебном округе его прежняя, учено-литературная жизнь»...
         Как человек благовоспитанный, но природе своей мягкий, деликатный, Корнилов не высказывал, быть может, ничего подобнаго в глаза ни самому Сергиевскому, ни педагогам, подчиненным последнему, во время приездов их к нему из Вильны в Петербургу не желая тем подрывать престиж новаго начальства округа и увеличивать существующую между ними рознь; но со старыми сослуживцами, или с посторонними, симпатичными ему, людьми, беседы его на эти темы носили в себе много искренней скорби и глубоких разочарований.

         Выпуская в свет сборник свой «Русское дело в С.-З. крае», Иван Петрович точно хотел дать возможность, если не его современникам, то потомству, сделать параллель между тем, чем был Виленский учебный округ при нем и во что обратил его Сергиевский — за тридцать долгих лет фанатически проводимой им системы.
         Кто знает, не желал-ли он, тем самым, вызвать, осуждение в будущем тех, кто так или иначе способствовал упадку Виленских — Публичной Библиотеки и Музея, — но осуждения особаго, — если можно так выразиться, «Корниловскаго», без злобы, мести и проклятий, а с лучами безпристрастной правды, с документами и фактами, единственно во имя пользы дела, во славу Родины, для подкрепления сил унывающих, колеблющихся, падающих духом, изверившихся в конечное торжество исторической правды в С.-З. крае...
         Начав издание бумаг своего архива, покойный не коснулся тех материалов последняго, в которых содержатся указания на несомненныя причины разложения упоминаемых учреждений, как бы завещая, тем самым, нам, ближайшим, непосредственным очевидцам эпохи Сергиевскаго, разработку этого вопроса.

         Ведь не даром-же, в статье своей, нами только что цитированной, сопоставив деятельность П. Н. Батюшкова, Н. А. Сергиевскаго и В. А. Попова, покойный точно обращается к русскому обществу наших дней с пророческим предостережением.
         Он говорит:
         «В заключение заметим, что возникшая со времен М. Н. Муравьева в Вил. уч. округе ученая и литературная деятельность еще на долгое время не должна прекращаться и ослабевать. Не следует забывать, что в северо-западных губерниях и по сие время нет ни одного высшаго русскаго учебнаго заведения и, что, к величайшему нашему стыду и позору, на древне-православно-русско-литовской земле главныя общественныя, культурныя и экономическия силы находятся в руках не русских и православных людей, а во власти местнаго дворянства и купечества, состоящих преимущественно из пришлых поляков, евреев и из потомков русских и литовских княжеских и боярских родов, отступивших от Православия и принявших сторону наших религиозных и национальных врагов.»

         Вот та историческая вера, та историческая правда, которым до конца дней своих служил Иван Петрович Корнилов видя, как уничтожаются труды его и его сотрудников тридцатилетним игом Н. А. Сергиевскаго. Вот его последнее, прощальное слово, к нам обращенное...

         И мне кажется, что лучшим, желанным для почившаго, венком на его могилу, в день предстоящего юбилея — 28-го августа — будет докончить его печатные труды, сказав печатно же, честно, открыто неподкрашенную правду о судьбе самых любимых его, дорогих ему детищ — Виленских Публичной Библиотеки и Музея, т. е. провести безлошадную параллель между тем, чем они во времена его, Корнилова, были, и во что обратили их «русские люди», в которых Иван Петрович так упрямо веровал, — обратили, главным образом, потому, что забыли, отвергли, осмеяли священные «заветы предков потомству»...

         Не сомневаюсь, предвижу, что горькая правда, которую я скажу сейчас, заденет, огорчит, возстановит против меня некоторых лиц, с которыми у меня, в данную минуту, — наилучшия отношения. Но молчание там, где следует не говорить только, а кричать, протестовать, было-бы, прежде всего, с моей стороны, преступным омрачением памяти дорогого мне усопшаго.

         Конечно, хорошо, если в Вильне состоятся торжества в честь Ивана Петровича Корнилова, которыя не ограничатся выставкою никому ненужных, старых, давно потерявших всякое значение карт. Хорошо, если в оффициальной обстановке воздадут покойному должное и тем покажут инородцам С.-З. края, на сколько в Вильне крепка русская память и как несокрушима здесь русская признательность к былым труженикам. Нельзя не приветствовать оффициальный характер подобных, краевых юбилеев...
         Но пусть не проспит наступающаго события и Виленское русское общество...
         Что мешало-бы, например, нам, Виленцам, устроить специальную, «Корниловскую» выставку вещей, принадлежавших почившему, венков, возложенных на гроб его, адресов, поднесенных ему при его жизни, писем к нему разных знаменитостей, ученых изданий Виленских учреждений, им основанных, портретов его и его сотрудников, — хотя-бы по достойному подражания примеру польскаго общества, недавно устроившаго в Вильне выставку — в память известной писательницы Оржешко?!...
         Во всяком случае, хотелось-бы, чтобы русские люди С.-З. края, знавшие и незнавшие лично Корнилова, собравшиеся, так или иначе, во имя его, у потухающаго жертвенника заветных дум его, надежд, верований и идеалов, раздувши 28 августа на этом священном жертвеннике былой, мощный, огонь его, могли-бы сказать вызванной молитвами, воспоминаниями их, тени усопшаго:

         «Мы, дорогой наш Иван Петрович, свято сохранили, бережно, с сыновней любовью, донесли твои заветы — до настоящаго, знаменательнаго для всего С.-З. края, дня... Мы, по прежнему, твои убежденные сотрудники... И вот результаты наших трудов: новыя научныя изследования, новыя издания, новыя сокровища русской культуры, вновь разысканные, исторические документы о русском, православном прошлом нашего края — в шкафах, в витринах Виленских — Библиотеки и Музея... Рядом с ними — сведения об экскурсиях, выставках, лекциях и т. п., и в наши дни продолжающихся по твоему почину. Как видишь, то, что посеял ты некогда в Вильне, во имя науки, в торжество исторической правды, мы с любовью взлелеяли, выростили, сняли обильной жатвою... Вот — наши житницы... Приди, священная для нас тень, и оцени сама плоды нашей тебе преданности! Приди, и возрадуйся, и слейся с нами в сегодняшнем духовном торжестве!!..»

         Но, достойны ли мы, Виленцы, с радостным настроением, приступить 28 августа к такому знаменательному жертвоприношению?!.. Донесли-ли мы к этому дню священный огонь, который зажег некогда Иван Петрович, завещав нам зорко, неусыпно хранить его неугасимым, для того, чтобы в день нашего духовнаго, молитвеннаго с ним, покойным, общения, поддержат, раздуть старый, едва тлеющий, жертвенник?!. Чистыя-ли у нас руки для жертвоприношения?!. Спокойна-ли наша совесть?!...

         Итак, еще раз, да простят мне, во имя братской моей любви к ним, во имя истины и общаго блага, те, кого болезненно заденет настоящая моя статья!..
         И если я в чем-либо окажусь неправ, то пусть мне это докажут, так-же честно, с поднятым забралом, как это делаю я.

         А пока что, вернемся к интересующему нас вопросу.

         Существуют на свете так называемые «непонятые люди», между которыми нередко попадаются личности даже крупныя, замечательныя, так-таки и умирающия лишь в слабой надежде на суд, справедливость потомства, неоцененныя их современниками.
         Но существуют, наряду с подобными несчастливцами, и целыя «непонятыя» учрежденья, которыя постигает однородная-же, грустная судьба — непонимания, забвения, страданий и.... преждевременнаго угасания.
         Особенно это явление замечается в сферах науки, искусства, т. е. в областях, недоступных пониманию толпы, служение которым, как крест, несут на себе лишь отдельныя, избранныя, культурныя единицы общества.
         К подобным забытым, непонятым учреждениям, к «пасынкам» науки, несомненно, но истории их существования, должны быть отнесены и любимыя детища гр. Муравьева и Корнилова — Виленская Публичная Библиотека с состоящим при ней Музеем.

         В качестве Виленскаго старожила, давно следим мы за постепенным умиранием этих замечательных начинаний сравнительно недавняго прошлаго С-З. края — и попавший нам в руки оффициальный «отчет о состоянии учебных заведений и учреждений Вил. уч. Округа — за 1910 год», в который включен и отчет по упоминаемым — Библиотеке и Музею, усилил только в нас чувство стыда и скорби, быть может и потому, что время появления этого страннаго документа как-бы пророчески совпало со столетнею годовщиной рождения Корнилова...
         Но мог-ли последний предвидеть, что когда-либо к отчету по Вил. уч. округу, — по округу, им столь любимому, над которым так надругался в течении (страшно выговорить) целых тридцати лет Н. А. Сергиевский, появится статья одного из представителей этого округа — г. Миловидова, стоящаго близко к Библиотеке и Музею, где на ряду с восхвалениями Сергиевскаго за его, яко-бы, сочувствие к этим научным, культурным учреждениям, будет помещена, грубая клевета на него, Корнилова!?...
         А вот, что напечатал г. Миловидов:
         «Не можем пройти молчанием еще одного памятнаго для Библиотеки (Виленской, Публичной) посещения. — 16 ноября 1893 года, в нее прибыл б. попечитель Виленскаго учебнаго округа И. П. Корнилов, положивший начало Библиотеке. По словам местнаго хроникера, Иван Петрович сердечно радовался, видя, что посеянныя им семена пали на добрую почву и принесли роскошный плод. В Библиотеке и Музее И. П. пробыл около двух часов, подробно интересуясь всем виденным»... (стр. 42).

         Хотелось-бы знать, кто этот таинственный «местный хроникер»?! Не креатура-ли Н. А. Сергиевскаго?!...

         От подобной неправды современников наших, только вызывающей презрение, с тем большим наслаждением уходишь к славному прошлому Библиотеки и Музея, к той исключительной, радужной, многообещавшей, обстановке, при которой они зарождались в Вильне, во времена Муравьева...
         О заре их жизни довольно подробно, правдиво, хотя и без цветов чиновнаго красноречия, разсказывает нам та-же поучительная книга И. П. Корнилова, на которую мы уже ссылались — «Русское дело в С.-З. крае».
         И для уяснения себе настоящего упоминаемых учреждений нельзя, на основании документов книги, не набросать, хоть в главных чертах, их прошлаго.
         В своей памятной записке (1868 г.) «о русской ученой и литературной деятельности в губерниях Виленскаго учебнаго округа», приложенной к изданию, которую мы тоже цитировали, незабвенный деятель С.-З. края разсказывает о том, что до последняго мятежа в крае не только не было русских публичных библиотек, но евреями и поляками «производилась здесь обширная торговля книгами и католическими календарями, привозимыми из Польши и Германии, деятельно работали польские типографские станки и издавалась Киркором польская газета.» — «В то-же время, во всех шести губерниях, не было ни одной русской книжной лавки (первая русская книжная лавка Сеньковскаго и К° открыта в Вильне в 1863 г., с заимообразным пособием из контрибуционных сборов); в губернских казенных, весьма плохих, типографиях, печатались по-русски, за совершенно ничтожными исключениями, только Губернския Ведомости и циркуляры. События 1862 и 1863 годов могли достаточно убедить нас во враждебном характере местной польской литературы, и мы должны были признать всю ея неуместность среди русскаго и литовскаго населения. Но с тем вместе возникла необходимость, для утверждения в крае русскаго, нравственнаго влияния, наконец, для достоинства и чести русскаго имени, заявить здесь присутствие наших умственных сил. Русская умственная деятельность здесь необходима, как самое действительное орудие для противодействия враждебной нашему Государству польско-католической пропаганды, для служения правительственным интересам и для внушения иноверцам уважения к русским нравственным силам».
         По свидетельству И. П. Корнилова, в 1864 году не имелось в Вильне почти ни одной серьозной, русской книги, которая давала-бы русским учителям, приехавшим в край из внутренних, русских губерний, верное понятие о Западном крае и его коренных обитателях, о характере и влиянии католицизма, о силе и значении — политическом и экономическом — польскаго и еврейскаго обществ и проч.          В то же время здесь давали себя чувствовать — отсутствие коренного русскаго общества и недостатки других условий культурной жизни.

         «До 1864 г. во всем крае не было ни одной русской публичной библиотеки, кроме нескольких польских библиотек, например, революционнаго общества «Пионтковскаго» в Свенцянах», говорит он: существовавшая в Вильне, при «музеуме древностей», библиотека из 20, 000 томов не была публичною. При том, как библиотека, так и «музеум древностей», служили гораздо менее научным целям, чем польской политической идее.»

         Корнилов, вслед за гр. Муравьевым, хорошо понимал, что «изследования русской старины, производимыя на месте вековой борьбы коренных русских начал с чужеземными, открывая летопись унижения, гнета и страданий, вынесенных русским народом от господства поляков, естественно, затрогивают национальное чувство русскаго изыскателя, утверждают в нем сознание правоты русскаго дела в здешнем крае, разоблачают пороки и преступления польскаго общества и сильнее укрепляют любовь к своему, родному, русскому».

         Как-бы в дополнение к сказанному, в статье своей «Взгляд гр. М. Н. Муравьева на культурныя задачи Вил. уч округа» 3), Корнилов говорит:
         «Программа М. Н. Муравьева была весьма обширна. Признавая необходимым распространять возможно широко основныя ея положения в русском обществе, и особенно в Петербургской бюрократии и правительственных сферах, сбитых с толку ловкою и умелою польскою и латинскою пропагандой, и имея в виду, что в Западных губерниях не было в 1860-х годах ни русскаго дворянства, ни русскаго купечества, ни русских местных ученых и писателей, которые-бы могли вести культурную борьбу с наглою польской клеветою и обличать ее, — М. Н. Муравьев в одном только Виленском уч. округе и в его обновленном в 1864 году русском составе служащих видел единственное, достаточно сильное и надежное орудие против польских козней и для защиты русских законных прав и правды»...
         «К. П. Кауфман и заменивший его в 1867 году гр. Э. Т. Баранов следовали во всех своих действиях духу и направлению гр. М. Н. Муравьева; но, к сожалению, плодотворная их деятельность, всецело направленная к укреплению в крае Православия и русской народности, продолжалась весьма недолго. В марте 1868 года прибыл в Вильну вновь назначенный генерал губернатор А. Л. Потапов»...

         С одобрения, по указаниям графа М. Н. Муравьева, проектирует Корнилов, как верныя, наиболее надежныя, средства борьбы с ненормальным, постыдным положением русскаго дела в С.-З. крае, следующия нововведения:
         а) «Учреждение, хотя-бы в главнейших городах северо-западных губерний, при содействии Правительства и под ответственным надзором Виленскаго учебнаго округа, публичных библиотек, с хорошим и осторожным выбором книг и с возможно полным собранием лучших литературных и ученых произведений на русском языке».
         При этом он справедливо поясняет свою мысль примечанием:
         «Безспорно, что хорошие русские писатели суть лучшие пропагандисты русскаго дела».
         По проэкту его, библиотеки эти должны были иметь при себе «археологическия и этнографическия коллекции», а Виленская Публичная Библиотека, кроме того, служить «для возбуждения местных ученых, в особенности исторических и археологических работ и изданий», с сосредоточением при ней, по возможности, материалов и пособий для таких именно ученых работ.
         б) «Ученыя командировки „наставников“ (т. е. педагогов Вил. учебнаго округа) — с целью изучения края и собирания предметов для библиотек и коллекций.»
         в) «Издания материалов для местной археографии, археологии и этнографии, а также разнаго рода поощрения лицам, занимающимся полезною, учено-литературной деятельностью, равно как и приготовлением учебников, книг для народнаго чтения и пр.». (Записка И. П. Корнилова «о русской ученой и литературной деятельности в губерниях Вил. Уч. Округа» — 1868 года).

         Объединившиеся вокруг Корнилова «новые русские люди» Вильны, исходя из подобной программы, прежде всего обратили внимание свое на Виленский «музеум древностей», как на учреждение, вредящее делу России в крае.
         По словам Ивана Петровича, «Главный Начальник края признавал необходимым устранить польско-демонстративный характер» этого музеума и, в то-же время, «сообщить ему надлежащее значение — быть собранием и хранилищем предметов, напоминающих о русской народности и православии, искони господствующих в С.-З. крае».
         По взгляду Муравьева, выраженному в отзыве его на имя Корнилова (1865 г.). «Виленский музеум, согласно § 1-го Высочайше утвержденнаго о нем положения, должен заключать в себе предметы, относящиеся к истории Западнаго края России, с целью, способствуя сохранению памятников древностей, доставить возможность воспользоваться ими к изучению края, и, вместе с тем, согласно выражению рескрипта Государя Наследника Цесаревича 4) на имя попечителя музея, камер-юнкера графа Тышкевича, содействовать к вящему укреплению уз, соединяющих бывшия Литовския губернии с прочими областями России».
         Между тем, вопреки столь ясно и определенно выраженной Высочайшей воли, большая часть предметов, «музеума», при изучении их особой комиссией, во главе с Корниловым, оказалась «состоящей из коллекции, относящейся к чуждой этому краю польской народности».
         Там даже обнаружена была большая мраморная группа, работы польскаго художника Сосновскаго, изображающая соединение Литвы с Польшей, т. е. обнаруживавшая польскую идею, заложенную в основание «музеума».
         Группу эту сослали немедленно-же в Петербург, в распоряжение Министерства Императорскаго Двора, а предметы, напоминавшие неуместно и дерзко о «Польше», впоследствии были отправлены в Москву, в Румянцевский музей, где они и поныне находятся.

         24 мая 1867 года состоялось, наконец, открытие в Вильне Публичной Библиотеки, в основание которой легли книги, в количестве 20, 000 томов, имевшияся уже при «музеуме».
         К ним прибавили также книги и рукописи, собранныя из библиотек конфискованных р.-к. монастырей, польских имений и частных лиц.
         Ко вновь образованной библиотеке присоединился бывший «музеум», совершенно реформированный на русских началах.

         «По недостатку средств и помещения» пишет Корнилов: «нельзя было и думать об универсальной библиотеки, да и по самой цели для своего основания, она, библиотека, должна была служить преимущественно для чтения публикою русских книг и для ученых работ, в особенности служащих к изучению западных губерний и Царства Польского».
         В письме к П. И. Севастьянову (1865), члену Императорскаго Археологическаго Общества, Иван Петрович сообщает:
         «Здесь учреждается музей и библиотека; при музее будет учено-литературное общество с отделами историческим, археологическим и филологическим. — Музею и библиотеке следует дать преимущественно местное русское значение. Здесь должны быть собраны и поставлены на вид, между прочим, многочисленныя славяно-русския издания здешних типографий, например: Мамоничей — в Вильне, Скорины, Евьевской, Супрасльской, Заблудовской и пр. Сюда-же следует присоединить издания старо-русских книг: Почаевския, Краковския, Львовския, Пражския.
         Как мы не богаты денежными средствами, то и надо обратить их на подобныя собрания, которыя будут служить величественным доказательством того, что западная наша граница есть исконная русская земля, что здесь крепло и развивалось русское образование, что здесь исконно господствовало русское слово, что полонизм есть явление чуждое, наносное».
         В 1866 году, 28 января, Корнилов говорит другому известному ученому М. П. Погодину:
         «С вашей легкой руки начинаются изследования по западно-русской библиографии, разработку этого вопроса считаю делом особенно важным. Наступила пора русской науке коснуться западно-русскаго вопроса. Необходимо усилить или, правильнее, возбудить, создать в С.-З. крае археографическия изыскания, которыя должны предшествовать историческим, капитальным трудам. Разсмотренее и издание источников и вообще разработка западно - русской истории — есть предметы первостепенной важности. Наука должна явиться во всей грозе на защиту государственных и народных прав, должна разрушить авторитет польской лжи, должна навести страх обличения на поляков, ошеломить их, уяснить, вывести на свет Божий истину, так называемою польского вопроса. Из пушек можно стрелять в поляков, но не в полонизм. Никто не спорить, что разбор какого-нибудь Верхотурскаго или Оренбургскаго архивов старых дел может представлять любопытныя данныя для разъяснения нашей государственной и общественной деятельности на востоке. Но для разрешения или правильнаго освещения современных, жгучих, роковых вопросов, возникающих на западе нашего отечества, занимающих нас, недающих нам покоя, смущающих совесть многих нерешительных и колеблющихся, от незнания или невернаго понимания, людей, — подобное отвлечение ученых сил на разработку давно поконченных или второстепенных вопросов, не принесет ни малейшей пользы. В особенности здесь наука имеет политическое, государственное значение, а потому все наши наличныя ученыя силы должны быть привлечены к западному вопросу». — «Мы с вами сознаем, конечно, что мы на твердой почве права; что польския притязания лишены его. Но, кроме нравственнаго и фактическаго для нас сознания наших прав, необходимо склонить на нашу сторону европейское ученое, а за ним и общественное мнение, необходимо уничтожить колебания и сомнения наших нетвердых соотечественников, подозревающих, что Западный Край, пожалуй, в самом деле польский; для прекращения колебания и для поворота убеждений необходимо представить торжественныя юридическия доказательства наших прав. И вот — задача для представителей русской науки. У нас на западе, русский ученый есть государственный деятель».
         В кратком отчете о Виленской Публичной Библиотеке (май, 1867 г.), имеются у Корнилова следующия строки:
         «Добросовестныя изследования историческия и этнографическия везде имеют громадное влияние на политическое воспитание и зрелость народа, содействуя к возбуждению и развитию его самосознания. Но нигде в России эти изследования не представляют такой важности, какую они имеют здесь, на классической почве России времен Нестора, в областях, где впервые сложилось Русское Государство. Здесь (в губерниях Минской, Гродненской, Витебской, Могилевской, древнем достоянии св. Владимира и его потомков) находятся самыя древния, русския могилы, открываются самые древние памятники русской письменности. Несмотря на долгое преобладание здесь чуждых элементов, враждебно относившихся ко всякому исконному русскому и намеренно, систематически истреблявших все, что носило следы или было произведением умственной жизни, в течение последних двух лет отысканы и спасены от истребления или безвестности многие замечательные, археологические памятники, которые послужат к возстановлению исторической правды о старине здешняго края»...
         «Содержание библиотеки и все работы, как библиотечныя, так и по изданию памятников, ведутся на средства, даруемыя Правительством. В стране, где интеллигенция, хотя материально и жившая русским народом, враждебно относится ко всякому проявление русской умственной деятельности, естественно Правительство является единственным меценатом, единственною надеждою русских тружеников науки. Честь и слава ему за то! Виленская библютека будет служить лучшим в крае памятником ею покровительства науке и народному просвещению.»
         «Кажется, излишне распространяться о важности Виленской публичной библиотеки для всего С.-З. края. Обширная область, заключающая несколько миллионов народа, не может оставаться без местнаго центра своей умственной деятельности. И, при том, для области, находящейся в таком политическом состоянии, в каком находится С.-З. край, нужно именно такое учреждение, как публичная библиотека. Влияние библиотеки на общество есть влияние примиряющее, располагающее людей к серьозному, спокойному и безпристрастному изучение прошедшаго и настоящаго. Это не выставка, со всеми ухищрениями декоративнаго искусства, разных старых вещей, бездоказательно окрещенных разными историческими именами, чтобы увлекать легкомысленных к безумной затее, обольщать их призраками, поддерживать в них непрестанно дух раздражены и озлобления. Библиотека предлагает рукописи, книги: приходите, читайте и поучайтесь!»
         И далее Иван Петрович поясняет сказанное им ранее:
         «Особенно знаменательным является значение Виленской Публичной Библиотеки в совокупности с Высочайше утвержденным и уже образовавшимся Северо-Западным Отделом Императорскаго Русскаго Географическаго Общества, имеющим предметом своих занятой изследования по археографии, археологии, статистике и этнографии. Совокупной деятельностью этих двух учреждений Вильна, мы твердо верим, займет свое должное место в кругу умственной деятельности России и внесет свою долю трудов в общую сокровищницу всем нам дорогого отечественнаго просвещения.»

         Изучая только что приведенные, оффициальные документы, вышедшие из под пера замечательнаго русскаго человека и труженика С.-З. края, мы видим, что все, им сказанное, не было только праздной болтовней, рисовкою перед обществом, учеными людьми, правительственною властью.
         Нет, работа действительно закипела в Виленском учебном округе, при том работа настоящая, на совесть, во всем согласная с глубокопродуманной, исторически-обоснованною, убежденною программою.

         Изобразим-же теперь, хоть в общих чертах. то, что делалось тогда, при Корнилове, в Вильне, в разбуженном муравейнике «новых художников, педагогов.»

         Сам Корнилов, в своей «записке» 1868 г., повествует так:
         «С 1865 г. некоторые преподаватели получили командировки по северо-западным губерниям, с ученой целью: они записывали народныя поговорки, песни и предания, посещали монастыри и церкви, отыскивали древности, снимали рисунки и фотографии; с тем вместе они приобретали для библиотеки старо-печатныя книги, рукописи и старинныя вещи».
         Перечислив ряд драгоценных, исторических приобретений, он пишет:
         «Учитель прогимназии Петров составил альбом из 54 больших фотографий Супрасльскаго монастыря... Это собрание рисунков доставило материалы для предпринятаго в 1867 г. литографированнаго „Издания памятников православной старины С.-З. России», под наблюдением заведывающаго основанною в том-же году в Вильне художественною и рисовальною школою, академика И. П. Трутнева. Кроме полученных таким образом ценных вкладов, Публичная Библиотека обогатилась частными приношениями лиц, служащих в учебном ведомстве, православных священников и др.».

         В Библиотеку, из учебных заведений Вил. учебнаго округа, стали стекаться тысячами польския и старопечатныя латинския книги, преимущественно, схоластическия и богословския.
         Много книг, по просьбе Корнилова, приходят в то же время и из разных правительственных и ученых учреждений России.
         Генерал-губернаторы — М. Н. Муравьев, К. П. Кауфман, гр. Э. Т. Баранов, оказывая новому учреждению «постоянное покровительство, передавали ему конфискованныя библиотеки и выдавали суммы на его устройство и содержание».
         Например, генерал Кауфман за 1000 руб. приобретает для Библиотеки редкое собрание русских монет Россильона и за 4000 р. прекрасную библиотеку Смитта...

         Из письма Корнилова к гр. М. Н. Муравьеву (1865 г.) видно, что попечитель Вил. учебнаго округа, будучи в Петербурге, лично обращался с просьбами о пожертвовании для Библиотеки дублетов книг и эстампов к управляющему Министерством Народнаго Просвещения (и директору Импер. Публ. Библиотеки) — И. Д. Делянову, к президенту Академии Наук и вице-председателю Географическаго общества адмиралу Ф. П. Литке, к вице-президенту Академии Художеств князю Г. Г. Гагарину, и к другим лицам, — всюду встречая полное участие и добиваясь желанных результатов.
         Впоследствии он с такими-же просьбами обращается и через гр. Муравьева к разным военно-научным учреждениям Петербурга, в Министерство Иностранных Дел, в Министерство Императорскаго Двора.
         От последняго он с нетерпением ждет «излишних портретов Царственных Особ России, хранящихся в дворцовых складах, дублетов медалей и монет русских, и проч.».

         Корнилов пишет, при этом, Главному Начальнику Края следующее:
         «Все эти предметы, с присоединением к ним эстампов, портретов и изваяний великих русских деятелей, художественных русских произведений и дорогих изданий, а также местных православных и русских памятников и местных этнографических предметов, украшая стены, столы и витрины Библиотеки и Музея, будут наглядно напоминать посетителям, что здешний край есть неотъемлемая часть России не по одному праву завоевания, но и по неоспоримому праву давности русскою, преобладающаго в семь крат, населения».
         Музею и ученому обществу, при нем образуемому, составляется устав и штат. Эта работа поручена специально приглашенному из Москвы Безсонову.
         Независимо от изложеннаго, сам Корнилов ведет оживленную, содержательную переписку с русскими учеными Забелиным, Погодиным и другими, спрашивая у них советов, прося помощи, указаний, сообщая о ходе дела.
         По его мнению (письмо к Погодину, которое мы уже отчасти цитировали) — Археографическая Комиссии в Петербурге и Москве «должны преимущественно, готов сказать, исключительно, заняться разбором и изданием актов Западной России, должны командировать на 2 — 3 года в Вильну специалистов для содействия здешней комиссии, занимающейся разбором дел Центральнаго Архива, и для археографических изысканий и экспедиций».
         На первое место в Вил. Публичной Библиотеке Корнилов ставил с известным, конечно, русско-национальным подбором, рукописи (древние акты, грамоты, мемуары и т. п.), на второе — собрание русско-славянских старопечатных книг, печатанных в типографиях Вильны и других мест С.-З. края.
         Затем, особое внимание было обращено им на собирание книг «на разных языках и разных времен, начиная с 1500 годов до последних лет, по истории, географии и этнографии русско-литовских областей, в совокупности с бывшим польским королевством в пределах 1772 года», так как подобныя издания являлись на его взгляд необходимыми «для исторических трудов о здешнем крае».
         Отчет Корнилова за 1867 г. по Виленской Публичной Библиотеке, не без гордости, перечисляет различныя ценныя приобретения, в том числе «огромное собрание классиков разнообразнейших изданий, начиная с конца XV века и изследовании о них», равно, как и много любопытнейших средневековых научных сочинений, «громадную массу» латинских книг богословскаго содержания (о которых «и говорить нечего»), украшения библиотеки — редкия книги, инкунабулы, альды, эльзевиры и т. п., собрание географических карт и атласов, между которыми — много любопытнейших старых изданий, касающихся здешняго края, России вообще, бывшаго королевства польскаго и других стран» и проч.
         В виду отсутствия в по-монастырских, конфискованных библиотеках книг русских, приходилось этот отдел заводить на ново, хотя на первый раз в незначятельном размере».
         «Но» успокаивает читателей отчета почтенный деятель: «выбор новых, общеинтересных книг достаточен на первый раз и будет постепенно пополняться».
         Целый ряд работ, изследований, связанных с экскурсиями местных педагогов, намечен им по археологии, археографии, этнографии, статистике...
         Правда, такое разнообразие научных путей, открывающихся одновременно, разбрасывает несколько незначительныя, научныя, наличныя, педагогическия силы... Но — это не беда: ведь ожидаются скоро новыя подкрепления из России!!

         О неутомимом, прямо-таки колоссальном, напряженном труде тогдашних педагогов Вил. уч. округа, в общих чертах, разсказывают те-же замечательные документы из архива покойнаго Ивана Петровича, которые он так тщательно собирал для того, чтобы имена этих пионеров русскаго дела в С.-З. крае перешли с благодарностью в потомство.

         Но скоро настали и разочарования. По обычаю своему, Корнилов в них публично сознается.
         Так, например, многообещавшая при первоначальном, беглом с нею знакомстве, библиотека, доставшаяся Библиотечной Комиссии по наследству от бывшаго «музеума», оказалась, как говорит он, наполненною всякой книжной дрянью и «незначительна по содержание».
         По «записке» Ивана Петровича 1868 года, видно, что «из 20,000 томов более 12,000 были латинские, римско-католические, схоластико догматическаго содержания, и, очевидно, стояли на полках только для вида, неразобранные и некаталогизованные».
         «Монастырския библиотеки, доставившия около 150,000 томов, найдены в крайнем безпорядке и без каталогов. Оне привозились в ящиках и кулях и принимались по счету или по кратким описям. В них оказалось значительное число деффектов и дублетов.»
         «Предварительно каталогизации, необходимо было пересмотреть все книги, подобрать нередко из разрозненных томов разных библиотек цельныя сочинения; отделить деффекты, дублеты и книги, неподлежащия к поступлению в библиотеку (напр., специально-технические журналы и книги, схоластическое западное богословие и проч.); наконец, подобранныя книги надлежало распределить по отделам: 1) славяно-русских книг западных типографий; 2) книг на всех языках, служащих к изучению Западной России и Царства Польскаго; 3) русских книг разнаго содержания (кроме специально-технических); 4) иностранных книг разнообразная содержания, 5) Инкунабул, эльзевиров, альдов и других редких и ценных книг.»
         «Заботы при разборе огромнаго количества книг и, затем каталогизации, по малому числу служащих, по частым их переменам, по их командировкам с ученою целью, наконец, по причине перестроек и меблировки зал, требовали много времени и трудов.»
         «В библиотеке (Виленской, Публичной) заключается в настоящее время не менее 200,000 книг и богатое собрание, рукописей. Она открыта для публики в мае 1867 г., но и по ея открытии еще долго производились работы по устройству шкафов, витрин и полок. Библиотека и Музей, несмотря на обширные размеры, не имеют штата служащих и определеннаго содержания».....

         Ограничимся, в задачах нашего изследования, только что приведенными выдержками из оффициальной переписки Ивана Петровича Корнилова, в которых (равно как и в других, аналогичных по содержанию документах его времени, от него исходивших) ясно выражены цель, назначение Виленских — Публичной Библиотеки и Музея, и, попутно, так сказать, намечены программы всей будущей их деятельности.
         Напомним кстати, еще раз, что все это не только вызвало в свое время одобрение гр. М. Н. Муравьева, но и утверждение с высоты Престола.
         Основы эти, затем, не были поколеблены, отменены, даже изменены в чем-либо, каким-либо законом, каким-либо государственным актом.
Оне, поэтому, должны быть не только для нас священны, но и служить единственным мерилом при критическом отношении к современному упадку замечательнаго наследства, оставшагося нам после Муравьева, Корнилова и их преемников — Батюшкова, Кауфмана, Баранова...

         Итак, из всего сказаннаго с совершенной ясностью вытекают следующия положения для названных учреждений:
         а) И Библиотека, и Музей, при ней находящийся, должны иметь и в наши дни не обще-энциклопедическое, не универсальное назначение, а являться учреждениями специально-русскими, местными, краевыми, научными, культурными, политическими, предназначенными, служа интересам С.-З. края и поддерживая связь между этим краем и остальной Россиею, как с общим, главным, единственным источником древне-национальной политики и культуры, — в то-же время охранять, собирать, описывать в специальных изданиях документы, памятники старины и т. п., свидетельствующие о том, что наша русская культура, по давности ея, качеству и историческим, этнографическим, бытовым правам, выше, достойнее, законнее культуры польской, что Православие в С.-З. крае имеет более прав, чем католичество.
         б) Только, при условии отсутствия в С.-З. крае, в Вильне, русских книг, русских библиотек, как роковое, необходимое, но нежелательное — в виду предыдущей идеи, — исключение, допускается в Виленской Публичной Библиотеке и отдел русских книг обще-образовательных и литературных.

         Не забудем, однако, что и это исключение вызывает у И. П. Корнилова понятныя оговорки.
         Допуская, в силу местных обстоятельств временнаго характера, переполнение Библиотеки ненужной ей, изящною литературою, покойный рекомендует, в своей «записке» 1868 г., — «хороший и осторожный выбор книг, с возможно полным собранием лучших литературных и ученых произведений на русском языке.»
         Он стоит за изгнание из Библиотеки журналов, газет несоответствующих основным задачам, — а также книг специально-технических, — одним словом всего, что уклоняется от главнаго, местнаго, краевого назначения Библиотеки; стоит за приобретение для последней наиболее типичных, лучших, выдающихся произведений общей русской культуры, выразившейся в классических образцах литературы, искусства, науки, печати, в лице русских народных героев, подвижников национальной идеи и проч., и проч.

         Великая, самодержавная, мощная, непобедимая, талантливая, грозная Россия, самим Богом призванная к особому высокому, культурному назначению — на благо человечества, и С.-З. край, — как ея любимое, безценное, единокровное детище, по проискам лишь коварных врагов, отторгнутое на время от общей матери — России и долженствующее с нею снова слиться, на этот раз уж на веки......
         Все это, и только это, должны отразить в себе, как в правдивом зеркале, Публичная Библиотека и Музей.
         Вот, что живым, неизсякаемым ключем бьется, бурлит, сверкает неудержимо в документах Муравьевскаго времени, вышедших из под пера Корнилова.....
         Вот исповедание его политической, патриотической веры.....

         И когда изучаешь подобныя и другия страницы, то все более и более убеждаешься в том, какое магическое значение на окружающих должна была иметь, в сфере, предоставленной ей Муравьевым, высокопросвещенная, истинно-русская, основательно — изучившая прошлое и настоящее С.-З. края, личность самого Корнилова.

         Недаром-же, в прощальной речи своей, произнесенной при отъезде Ивана Петровича из Вильны, 24 марта 1868 г., один из ревностных сотрудников его — В. П. Кулин, между прочим, высказал и следующия, совершенно справедливыя, здравыя мысли, по адресу покойнаго:
         «Поняв глубоко государственное значение северо-западных губерний и Виленскаго учебнаго округа, как представителя и проводника русской цивилизации, которой в деле окончательнаго объединения этих губерний с Империею принадлежит первенствующая роль, Вы с неутомимою настойчивостью стремились к тому, чтобы поставить вверенныя Вам учебныя заведения на высоту этой задачи»...
         «С энергией Вы принялись за дело, которому отдали всего себя. Вы работали в продолжении четырех лет, день в день, с утра до глубокой ночи, с ревностью, всех нас изумлявшею, которая служила поучительным для нас примером. Вы знали, что тут не в предписаниях сила, а в исполнителях, — и прежде предписаний было много, но весьма часто они оставались мертвою буквою, ибо состав исполнителей был не тот»...
         «А может-ли чье-либо сердце забыть Вас? Нет. Между нами установилась нравственная связь; силу ея составляет одна идея, которою Вы были проникнуты и всегда нас оживляли, идея, для всех нас близкая, родная, сердечная, ибо она русская. Вот тайна Вашей силы и Вашего успеха. Ваш рабочий кабинет был доступен для всех, кто служил делу; каждая дельная мысль, каждый умственный труд, доброе начинание находили у Вас привет, внимание, сочувствие, поощрение. Вы возбуждали нас к деятельности, указывали предметы занятий, направляли нас и сами работали вместе с нами, больше нас, и лучше нас. Всегда с любовию и благодарностью будем вспоминать мы и чисто русский дом Ваш, радушный, гостеприимный»...

         По поводу того-же отъезда, другой сотрудник Корнилова — Новиков писал ему уже в Петербург:
         «Труды Ваши необъятны. Знаете-ли Вы, заметили-ли Вы сами, что в четыре года Вы ни разу не сказали: «Как я устал!» Утомление физическое выражалось во всем Вашем существе только до перваго вопроса о живом деле: приди к Вам с делом, и Вы забывали о различии между днем и ночью. Я никогда не только не видел, но и не понимал, чтобы можно было служить таким образом. Я не льщу Вам. Я говорю правду: для меня Вы были и останетесь живою школою. Как-же Вы хотели, чтобы в такой центр и фокус неизмеримой и никогда никого не тяготившей силы притяжения, объединения и возбуждения не ударила интрига!..»
         Мы знаем (сделаем от себя добавление к словам Новикова), как эта гнусная «интрига», в лице новаго генерал-губернатора А. Л. Потапова, удалила Корнилова из Вильны, так-же как другия «интриги» убрали оттуда и его покровителя графа Муравьева.
         Обоих оборвали на полу-слове, и письма Корнилова к оставшимся в Вильне его единомышленникам звучат — с одной стороны нескрываемою тревогой за будущее заложенных им в учебном округе начал, с другой — прежней твердою верой в «русских людей», работающих без него в Вильне.

         Послужи еще несколько лет И. П. Корнилов в С.-З. крае, на боевом посту попечителя Виленскаго учебнаго округа, — имей Вильна генерал-губернаторов в духе Муравьева, Кауфмана, Баранова — и Публичная Библиотека с ея Музеем получили-бы то законченное, научно-нацюнально-русское, содержание, которое было намечено для них, как отдаленная цель.
         Смело можно сказать, что если-бы не изменились политическия обстоятельства и люди, от которых в России зависит многое, то из них с годами было-бы выброшено все лишнее, затемняющее смысл главной идеи, засоряющее основное русло их жизни, а сами они отлились-бы в законченную образцово-классическую форму, при которой сделались-бы единственным, не только в России, но и в Европе, учреждением — по оригинальности, самобытности заложенной в них идеи, тесно связанной с историческими судьбами С.-З. края.
         Нечего говорить, что к тому времени в них и духа «былой Польши» не осталось-бы...

         Недаром-же, в записке своей (1868 г.), нами уже не раз цитированной. Корнилов писал о Виленском «музеуме»:
         «Размещение предметов в археологическом отделении выражало, по заключению Комиссии, намерение образовать в древне-русском крае пантеон латино-польской старины. Понятно, что подобный музеум был поразительно беден местной русской стариною, хотя в нем, рядом с польскими предметами, нашлось место для египетских древностей и даже для китайских и японских шелковых материй, фарфоровых вещей, зонтиков, лакированных ящиков и других мелочей.»

         Из всего сказаннаго видно, что Виленским — Публичной Библиотеке и Музею была завещана гр. Муравьевым, кроме мирной, культурной, научной, созидательной работы, и священная война с воинствующим полонизмом — война на жизнь и смерть, на почве тех-же — русской науки, русской культуры, путем чтения лекций на местныя, краевыя темы, выставок с известным национально-русским направлением, изданий научно-патриотическаго, преимущественно местнаго характера, возможно широкой популяризации в местном населении правильных взглядов на прошлое края, археологических съездов, ученых экскурсий, охранения, спасания, поддержания остатков седой старины, свидетельствующих о том, что С.-З. край есть законное достояние России.

         Создатели Публичной Библиотеки и Музея торопились прочно обосновать на русских началах эти учреждения. Их торопил, в свою очередь, и сам Муравьев, понимавший, что Петербургские чиновники не дадут ему долго сидеть в Вильне, а начатое им постараются обезличить, оклеветать, осмеять, если не вырвут с корнем...

         Покойный академик Ник. Мих. Чагин разсказывал мне, неоднократно, что обычным заключением Муравьева по разсмотрении им всевозможнаго рода проэктов вновь строившихся и возрождаемых из праха православных храмов Вильны, было выражение:
         «Надо торопиться»....
         Сотрудники Муравьева понимали, в свою очередь, по разным признакам, особенно шедшим из Петербурга, что не надолго, быть может, и им оставаться хозяевами даннаго, выгоднаго политическаго положения.
         Они тоже, поэтому, торопились, при чем, не стеснялись даже совершать научно-археологическия варварства — в роде уничтожения ценных, исторических, художественных фресок в так называемом актовом зале «Aula», служившем некогда для ученых заседаний б. Виленскаго Университета и Медицинской Академии, с заменой их живописью в византийском стиле, ссылая в московский Румянцевский музей древния польския вещи, портреты и другия пожертвования местной польской знати, свидетельствовавшия о былом значении в С.-З. крае «Польши», а самый «музеум», устроенный гр. Евст. Тышкевичем, насильственно, быстро обрусив, оправославив...
         Были и другия увлечения в этом нежелательном, с точки зрения науки, направлении, — говорим «нежелательном», — так как, волею судеб, получив в свое распоряжение «музеум», «новый русский» служебный персонал Вил. учебнаго округа — должен был непременно и свято сохранить, как древнюю стенную живопись на историческия и мифологическия сюжеты, так и соблюсти волю прежних жертвователей — поляков, не забывая, что в мире науки не может существовать политики, розни, ненависти, а всякая старина, даже из враждебнаго нам, русским, лагеря, неприкосновенна и подлежит сохранению.
         Ведь мы не в силах-же вырвать из общей, гигантской книги всемирной истории страницы, свидетельствующия о польском владычестве в С.-З. крае!!....
         Если, затем, поляки уничтожали здесь повсеместно, в своих узко-политических целях, памятники русской, православной старины, все ополячивая и окатоличивая, совершая научныя варварства, то это тем более обязывало нас, завоевателей ответить им обратным, доказав тем, что мы выше их, справедливей, культурнее ...
         И можно-ли было, в те дни, т. е. во времена графа М. Н. Муравьева, при общем направлении, данном им реформируемому «музеуму», опасаться вреднаго влияния нескольких десятков предметов, слабо напоминающих о былой «Польше», которой не суждено когда-либо в С.-З. край вернуться!!..
         Пусть-бы оставались, например, в зале «Aula» фрески, аллегорически будящия нездоровыя мечтания о былой силе польско-иезуитской пропаганды, как след давно минувших, отлетевших в область невозвратнаго прошлаго призраков.
         Они, конечно, теряли-бы свое кажущееся обаяние, когда тот-же зал наполнился бы рукописями, вещами, говорящими о более древней, православно-русской культуре края, портретами русских, местных мучеников, жизнь свою отдавших за любовь и преданность России, когда в этом-же зале, в известной системе, были-бы расставлены доказательства неумолимой, отрезвляющей, исторической действительности...
         Разве могли сохранить для потомства какое-либо значение — полу-истлевший фрак Адама Мицкевича, халат последняго польскаго короля Понятовскаго и другая, подобная же ветошь минувшаго, часто сомнительная по достоверности, кубки, оружие, вещи былой польской знати, портреты сошедших давно со сцены жизни польских деятелей, если-бы рядом с ними были собраны и умело разставлены, развешены по стенам, предметы, говорящие о деятельности гр. Муравьева, Иосифа Семашки, реликвии других — великих и скромных — тружеников в деле возстановления в С.-З. крае попранных Польшею прав русской народности и Православия?!...
         Ту поддельную зрительную трубу Косцюшки, которую изобличила русская комиссия, преобразовывавшая Виленский «музеум», конечно, следовало оставить — в качестве стараго пожертвования, но под нею необходима была-бы надпись с историей разоблачения этой исторической умышленной фальсификации, как одного из средств, к которому не раз прибегали местные ученые из польскаго, враждебнаго России, лагеря...
         Впрочем, в те дни — в эпоху основания Публичной Библиотеки и преобразования «музеума», мятеж был только что подавлен, тысячи русских жертв кровью своей вопияли еще об отомщении, русскому-же национальному чувству только что были нанесены здесь, в Вильне, изменнически, изподтишка, незажившия еще раны...
         А потому вышеприведенныя и другия, подобныя им, увлечения в отрицательном направлении нам понятны. История тоже, конечно, извинит их...

         Но мог-ли Иван Петрович Корнилов и его сотрудники, изгонявшие столь энергично, даже с фанатизмом, из Виленскаго «музеума» Польшу, думать, что пройдут десятки лет, а египетския мумии и восточныя безделушки по прежнему будут украшать помещение русскаго, краевого Музея?!
         Могли-ли они представить себе, чтобы весь книжный хлам, доставшийся в наследство Виленскому учебному округу, в том числе и польско-латинская, монастырско-ксендзовская стряпня былых поколений, т. е. опять-таки «Польша», предназначенная к изгнанию из Вильны, не только благополучно доживет в Публичной Библиотеке до наших дней, но и будет предметом особой там заботы, даже гордости, похвальбы грядущих наслоений педагогов Вил. учебнаго округа, т. е. «русских людей»?!.....
         Могли-ли, наконец, они представить себе то время, когда совершенно зачахнет, угаснет, затеряется в этих самых великих учреждениях, как в лабиринте, основная цель их создания, утратится главная идея их права на существование, их русско-православный дух, а г. Миловидов, от имени Виленской Публичной Библиотеки, станет печатно величать все эти книжные отброски — «книжным богатством»?!
         Но все это так и случилось, при том — увы! — еще при жизни Ивана Петровича...

         Вернемся, однако, к истории Публичной Библиотеки и Музея...

         С отъездом из Вильны Корнилова, судьба, в лице его заместителя П. Н. Батюшкова, как мы уже видели, послала в Вильну еще раз такого-же русскаго человека, как он, понимавшаго суть польскаго вопроса в С.-З. крае и поддерживавшаго, поэтому, начинания своего предшедственника, хотя, во многих отношениях, и необладавшаго личными качествами Ивана Петровича.
         Впрочем, времена уже были не те: в Вильне не существовало гр. Муравьева, все сравнительно в наружном отношении успокоилось, а безконтрольно, при поддержке из Петербурга, царствовал здесь всемогущий А. Л. Потапов. Польско-иезуитская пропаганда, понемногу оживая, начинала поднимать из праха свою, на время трусливо спрятавшуюся, голову, носившую следы ударов, нанесенных ей Муравьевым. Организовывалось, при ея закулисном подшептывании, систематическое гонение на тех самых «русских людей,» — пионеров русскаго дела, которых недавно еще объединял около себя Корнилов, при том именно за их русско-национальное, патриотическое направление, ранее вызывавшее награды, пособия, благодарности и т. п. Одно подозрение в сотрудничестве в Катковских «Московских Ведомостях» грозило теперь занесением в списки подозрительных, а обличения местных нравов в газете — обысками, изгнанием со службы, пожалуй, высылкою из края. К полякам шли по всему С.-З. краю на встречу с раскрытыми объятиями, с братскими поцелуями, улыбочками и поклонами, лепеча, часто на международном французском диалекте (чтобы избежать оскорбительной для них русской речи), а то и на польском языке — о прощении, примирении, забвении, в то-же время проклиная Муравьева, в угоду полякам даже, при случае, и клевеща на него. Корнилов, его единомышленники, только мешали-бы в Вильне «новому курсу» русской жизни С.-З. края...
         При Муравьеве все уходило в политику, каждый чиновник, самый незначительный, каждый солдат являлись представителями русско-национальной политики, а на «Европу» с ея угрозами насмешливо поглядывали. Теперь-же одним из первых лозунгов явилось здесь, в Вильне, «долой политику!» а затем, боязливо прибавлялось: «на нас смотрит ведь Европа»!..

         Одним словом, настала мрачная, позорная в истории русской власти в С.-З. крае, но тем не менее знаменитая, «Потаповщина,» подорвавшая и подкопавшая все, что сделал Муравьев.
         Эта эпоха, конечно, не могла миновать Виленские — Публичную Библиотеку и Музей, состоявшие в ведении Виленскаго учебнаго округа и, по-инерции, все еще представлявшие из себя «передовой полк» Корниловско-Батюшковской армии «новых русских людей»...
         Перемена политических настроений высших сфер С.-З. края, как и всякая реакция, неминуемо должна была вызвать на свет и типы деятелей, как раз обратнаго направления с предыдущими...

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Оно хранится у меня, в подлиннике.    К тексту

2) «Задачи русскаго просвещения в его прошлом и настоящем». Сборник статей И. П. Корнилова (посмертное издание) 1902 г.    К тексту

3) Посмертное издание статей Корнилова «Задачи русскаго просвещения в его прошлом и настоящем».    К тексту

4) Августейший Покровитель «музеума древностей».    К тексту

5) И. Корнилов. «Русское дело в С.-З. крае», 1908 г.    К тексту

 

Продолжение: Глава II – III

 

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин». Сиротская ул., дом № 20, 1911. С. 3 – 35.

 

Подготовка текста © Балтийский архив, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Александр Жиркевич   Публицистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012