Александр Жиркевич.     Сонное царство великих начинаний
(К столетнему юбилею дня рождения Ив. Петр. Корнилова)

Продолжение. Начало

II.

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин», 1911. Обложка.

         Тут мы и подошли, сами собою, к весьма интересному, существенному вопросу о том, кто-же, как и когда довел Публичную Библиотеку и Музей до их нынешняго грустнаго, заброшеннаго состояния, кто погубил их, совершенно уклонив в сторону пути, мудро намеченнаго для них гр. Муравьевым и Корниловым?!...

         Как ни тяжело в том сознаться, но приходится засвидетельствовать, что в конец подорвали их политически-культурное значение свои-же «русские люди» — грядущаго типа, появления котораго так боялись оба деятеля, т. е. чиновники, по названию лишь «русские»...
         Между ними надо дать первое место Сергиевскому.
         Мы видели уже, как Корнилов глядел на деятельность, в этом отношении, Николая Александровича......
         В течении ряда лет, я лично хорошо знал Сергиевскаго, имел случай близко видеть его «в деле», как политическаго представителя русской власти в С.-З. крае, как государственнаго человека и попечителя, говорить с ним, спорить о местных, краевых вопросах, — и могу, поэтому, удостоверить, что это был убежденный, русский патриот, верный слуга Государя, искрений, православный, примерный семьянин, но в то-же время, мягкий, вкрадчивый «лукавый царедворец», у котораго деланье служебной каръеры, боязнь испортить добрыя отношения с высшим начальством вообще, а с начальством С.-З. края в особенности, какая-то особая сушь канцеляризма, приверженность к форме, к внешности, к показному, вытравили с годами все живое, все оригинальное, самобытное, обратив этого человека с прекрасным образованием и богатыми задатками в какую-то чиновно-канцелярскую, движущуюся машину, в тип какого-то директора столичнаго департамента, и выработав в нем снаровку — покупать свой личный и служебный мир путем всякаго рода сделок, уступок, компромиссов и проч.
         В общем, то был желанный, при новых Виленских течениях краевой политики, исполнитель чужих желаний, предписаний, т. е. то, что как раз так нужно было Потапову.
         И вот скоро между этими двумя представителями русской власти в крае заключено было соглашение, ничто в роде наступательно-оборонительнаго союза.

         Н. А. Сергиевский пропопечительствовал, затем, благополучно в Вильне 30 лет, и одно уж это обстоятельство ярко характеризует его личность, как человека и попечителя, когда примешь во внимание, что за это время здесь, в Вильне, перебывал, начиная с полякующаго Потапова, ряд генерал-губернаторов самых разнообразных политических оттенков и даже совершенно равнодушных к какой-либо политике придворных, военных генералов, поневоле лишь пережевывавших вопросы, оставшиеся им от предшественников, в том числе и никогда неумирающий в С.-З. крае «вопрос польский».
         Но горе для Виленскаго учебнаго округа заключалось не в одной только личности Сергиевскаго, а в том, что, за десятки лет своего царствования в округе, он создал при себе, а затем, и оставил после себя в наследство будущим попечителям целую школу таких-же, как он сам, «русских людей» казенно-канцелярскаго типа, т. е. деятелей, особенно нежелательных в педагогических, научных сферах западных наших окраин.
         Еще больше горя в том, что некоторые из них, как зловредныя, смертоносныя бактерии в организме, пораженном общим худосочием, дожили преблагополучно даже до наших дней, несмотря на все меры обеззаражения, порой против них принимавшияся.

         На словах, в письмах, в оффициальных сношениях, Н. А. Сергиевский всегда старался держать себя (конечно, если это не могло помешать его каръере или испортить отношения к высшей власти) — стоящим на высоте «Муравьевских», «Корниловских» идеалов, а, между тем, вскоре после появления его в Вильне — в самом управлении округа, в учебных учреждениях округа, уже и не пахло «Муравьевским духом» недавняго времени, как это и отмечает И. П Корнилов; зато наружно царило всеобщее «все обстоит благополучно».
         Неудивительно, что при этом человеке Виленские — Публичная Библиотека и Музей, в угоду А. Л. Потапову, быстро утратив недавнее боевое, культурное, политическое свое значение, обезличились, с годами совершенно потеряли свою «душу» и постепенно превратились в одно из отделений канцелярии Виленскаго учебнаго округа...
         Многие помнили еще ту простоту, какой окружил себя в Вильне И. П. Корнилов. Но едва-ли кому в голову приходило — представить себе Н. А. Сергиевскаго, лично копающагося в старом книжном хламе монастырских библиотек, или под ручку прогуливающагося с каким-либо подчиненным ему педагогом, или бегущаго по Вильне розыскивать старину у местных евреев...
         Если при Корнилове семья попечителя как-бы сливалась в одно целое с педагогической семьею учебнаго округа, то теперь, в казенной квартире г. г. Сергиевских, на Большой улице, образовался своего рода «двор», а патриархальная обстановка дома Корнилова сменилась утонченными придворными этикетами...
         Неудивительно, что немногие педагоги, имевшие счастье быть допущенными в салоны своего начальника, наполненные высшим русским чиновничеством и местной русской знатью, не только не смели мечтать о задушевной, научно политической беседе, стакане чаю или обеде у радушнаго, семейнаго комелька попечительскаго дома, но поневоле должны были учиться светским манерам, изучать чужие вкусы, настроения, чтобы удостоиться попасть в луч зрения Его или Ея Превосходительств.
         Те, кто усвоил себе тон попечительскаго дома, кто покорней гнул на службе спину, делали тотчас быстро каръеру, для чего не требовалось особых научных заслуг, особой личной нравственности. Часто обскакивали недавних «Корниловцев», настоящих педагогов, настоящих тружеников науки, людей несомненных дарований и подвигов, разныя бездарности, отвернувшияся, в угоду вкусов и требований начальства, от былых своих кумиров — Корнилова, Муравьева...
         Порядочных людей в педагогических сферах С.-З. края было еще, правда, довольно много. Они, конечно, не могли забыть своего значения, обезличиться без борьбы и протеста, уступить место типам новых веяний...
         То были тернии в чиновном венце Сергиевскаго. И он принужден был с ними считаться.
         Оставшиеся еще «Муравьевцы» и «Корниловцы», небоявшиеся открыто вздыхать в Вильне о прежнем режиме в округе, терпелись пока, были подвигаемы по службе, получали очередныя награды, порой допускались даже ко двору попечителя, лишь потому, что жив был еще Корнилов, и не только жив, но и занимал в Петербурге, в Министерстве Народнаго Просвещения, высокий служебный пост, оставаясь в то-же время, как-бы недремлющей совестью для г. Сергиевскаго: Иван Петрович, как мы уже об этом говорили, поддерживал живыя сношения с Вильной и, не выдавая своих корреспондентов-педагогов, зорко следил за Сергиевским и го эпохою. — Ему тоже не желательно было сдаваться, покорно наблюдать за агонией всего, что составляло для него «святая святых» его жизни...

         Я имею данныя для того, чтобы засвидетельствовать, что Н. А. Сергиевскому постоянно — таки приходилось поглядывать по направлению к Петербургу, где находился Корнилов, оправдываться перед последним, терпеть в Вильне ставшихся его единомышленников, даже улыбаться им, сочувственно жать руку и одобрять их научныя изследования — из боязни служебных и иных осложнений, все под давлением добродушнаго Ивана Петровича, близкаго к Министрам Народнаго Просвещения, знавшим историю удаления его из Вильны.

         Но все-же... Если Вильна берегла «Потаповщину» со всеми ея ненормальностями и ужасами, то глубокий след, при том не на одном только учебном округе, оставила здесь, и не менее мрачная, «Сергиевщина»...

         Эпоха управления округом Н. А. Сергиевским, отмеченная уже в свое время в печати, а также во многих частных мемуарах его подчиненных и врагов, освещенная ярко их личными архивами, как время гибели науки и народной школы в С.-З. крае, дождется еще когда-либо своего особаго, бытописателя, историка, судью, как типичный образчик того, на сколько, при известной, неумолимо проводимой системе и настойчивости, можно вытравить из живого, недавно еще здороваго, организма дух, заставив, однако, этот организм, по-прежнему, машинально действовать, изображая подобие настоящей жизни и тем обманывая не только бюрократический Петербург, но и наше сборное, окраинное, безличное, так называемое, «русское общество».

         Как и надо было ожидать, «Сергиевщина», фанатично, умело, изгонявшая науку из мозгов и сердец Виленских педагогов, при поддержке «Потаповщины», конечно, прежде всего и главным образом должна была пагубно отразиться на Публичной Библиотеке и состоящем при ней Музее, как на передовых представителях исторически-научнаго просветления в С.-З. крае: мало-по-малу стали они утрачивать свое былое значение, прозябать, чахнуть и, к нашим дням, обратились в какую-то аномалию, в казенно-чиновную загадку, чуждую, постороннюю Вил. учебному округу и даже подчас лишь для него обременительную...
         Отсюда, т. е. из «Сергиевщины», собственно говоря, — и начало всех дальнейших приключений этих злосчастных учреждений С.-З. края.

III.
А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин», 1911. Титульная страница с автографом автора

         Второй «казнью Египетской», ниспосланной Господом Виленской Публичной Библиотеке, после «Сергиевщины», конечно, является сумбурное, ничем неоправдываемое, массовое нагромождение в этом замечательном — по идее — учреждении материала, ничего общаго ни с наукой, ни с историей России, ни с русской культурою, ни с прошлым С.-З. края неимеющаго.

         Постараемся не быть голословными и приведем факты.

         Мы видели уже, как И. П. Корнилов искренно горевал, что из 20, 000 томов книг, доставшихся учебному округу в наследство от библиотеки бывшаго «музеума», которыя первоначально, сгоряча, счел он за безценныя сокровища науки, более 12, 000 томов оказались схоластически-богословской, костельной дрянью, никому ненужной, только служившей для Виленскаго отдела польско-иезуитской пропаганды ловкой ширмою политики, как-бы грандиозной декорациею настоящей науки...
         Между тем, многие-ли в Вильне знают, что вся эта многотысячная, латино-польская армия книжных, литературных отбросов, оставшись в Виленской Публичной Библиотеке, бережно, до сих пор, сохраняется на ея полках, в ея шкафах?!...
         По-прежнему обманывают здесь глаз неопытнаго посетителя старинные, пергаментные, белые переплеты...
         «Какое научное сокровище!» мерещится ему — в полном убеждении, что не станут-же в Библиотеке, содержащейся на казенныя деньги, беречь ненужное, — особенно если он, посетитель, начитался еще «отчетов» по Библиотеке и на слово поверил г. Миловидову, в его статьях, часто сопровождающих эти «отчеты».
         Так как, во времена Корнилова, всеми средствами, отовсюду, чуть не силком, собирали в Публичную Библиотеку отсутствовавшая в Вильне русския книги, —в надежде найти нужный, ценныя — до главным, основным задачам новорожденнаго учреждения, издания, то из фундаментальных библиотек некоторых гимназий и училищ округа, согласно особому распоряжению последняго, были экстренно вытребованы в Вильну лишния этим библиотекам книги.
         Однако, между ними, по собственному-же признание огорченнаго Ивана Петровича («записка» его 1868 г.), оказалось «несколько тысяч книг польских и старопечатных латинских, преимущественно схоластических и богословских.»
         На ряду с подобными научными отбросами, в Библиотеку, конечно, потекли и «ненужные» учебным заведениям округа «старые журналы и книги», при том тоже в огромном количестве тысяч томов.
         Таким образом, новое полчище книжнаго, стараго хлама, на этот раз уже на русском языке, нахлынуло в научно-просветительное учреждение, нагло, дерзко требуя себе, однако, там места, внимания, заботы, отвлекая от серьозной работы и без того немногочисленныя руки.
         Раз заведенный в округе порядок — высылки в Вильну всего лишняго, ненужнаго, завалявшагося, по правилам бюрократической машины Н. А. Сергиевскаго, продолжался при нем в течении — страшно, сказать — 30-и лет!!..
         Надо думать, что он благополучно дожил и до наших дней, если еще остались по провинции какия-либо завалявшияся книги.
         Но можно себе представить, однако, как должны были изнемогать первые труженики Библиотеки эпох Корнилова и Батюшкова, при подобном, все неослабевающем, притоке книжных ненужностей!!...
         К сожалению, этим одним не ограничилось массовое, сумбурное засорение Библиотеки — в ея прошлом.
         Обращения Корнилова к разным учреждениям и отдельным лицам — о пожертвованиях в последнюю русских книг, — обращения, нашедшия себе, как мы уже видели, горячий отклик по всей России, вызвали также обильную, быструю присылку в Вильну изданий со стороны учреждений, ученых, педагогов, православнаго духовенства.
         В результате — новый прилив книг, между которыми снова попалось много научного, литературнаго мусора, а если и находились порой ценныя издания, то за-частую совершенно не-подходившия к основной программе Библиотеки.
         Тем не менее обижать отказом первых жертвователей не приходилось.
         И вот все присылаемое «с благодарностью» принималось в Библиотеку — в надежде, в недалеком будущем, сделать ему надлежащую разсортировку и оценку.

         По мысли-же Корнилова, гр. Муравьев приказал доставлять в Вильну книги, рукописи из конфискованная имущества закрытых им р.-к. монастырей, костелов, а также из имений частных лиц, замешанных в мятеже: новая волна книжнаго, рукописнаго материала, без описей и системы, часто в разрозненном, растерзанном, виде, полу-истлевших, изорванных книг, прихлынула к Библиотеке.
         Но, как удостоверяет сам Иван Петрович, из 150, 000 томов, полученных таким исключительным путем из однех лишь «по-монастырских библиотек,» оказались десятки тысяч книг, в большинстве, никакого интереса, цены и значения вообще неимеющих.

         Конечно, как мы уже о том упоминали, останься Корнилов на посту попечителя Виленскаго учебнаго округа еще хоть несколько лет, — и в этом хламе давно-минувшаго он и его почтенные сослуживцы, общими усилиями, отделили-бы книжную пшеницу от книжных плевел...
         А, этого, к сожалению, и не случилось.

         Подобное, если позволено будет так выразиться, книжное самоотравление, самоубийство Виленской Публичной Библиотеки, не было прекращено — увы! — и при преемниках Ивана Петровича.
         Оно — на лицо и теперь.

         Нам вполне понятно, почему при «Сергиевщине» никто не упорядочил этого вопроса.
         С одной стороны, трудиться над книжным хламом Библиотеки было некогда: все захватывала, в те дни, чистая, показная, поощряемая высшим начальством, работа — совсем в ином направлении.
         С другой стороны, руки опускались при убеждении, что сколько ни трудись в деле разборки, разсортировки целаго моря книжнаго хлама — ни благодарности, ни награды, ни повышения не получишь, а, пожалуй, еще угодишь в разряд тунеядцев, занимающихся посторонним, и потому безполезных для округа...
         «А, ну, их!» махнули рукой на эти десятки тысяч томов педагоги типа новых настроений в округе: «Пусть другие когда-нибудь разберутся!» Библиотечной же Комиссии, одной, неподдерживаемой из управления учебнаго округа, было не под силу одолеть вражье полчище книжных ненужностей...
         «А, ну, их!» перешло в наследие к сменившим Н. А. Сергиевскаго попечителям.
         Так это вопиющее безобразие и дожило благополучно до нашего времени и будет еще, вероятно, существовать долго — пока не нагрянет на Вильну какая-либо внешняя начальственно-научная сила, в роде что-ли модных теперь сенаторских ревизий, и не установит должнаго, разумнаго порядка, воздав каждому по заслугам его...
         А пока... Можно себе представить, после сказаннаго, во что-же обратилась Виленская Публичная Библиотека, если до наших дней, т. е. в течении слишком сорока лет, подобная лавина книжных, рукописных ненужностей и отбросов безостановочно, стихийно продолжала загромождать убогое, сравнительно небольшое, помещение Библиотеки!...
         Еще ужаснее, что увеличение последней в том-же, нежелательном, направлении, т. е. ненужностями, продолжается и теперь, как совершалось еще сравнительно недавно, на наших глазах...

         В этом нас убеждает хотя-бы статья А. И. Миловидова, под заглавием «Краткий исторический очерк Виленской Публичной Библиотеки», приложенная к отчету по Библиотеке за 1902 год, а, потому, несомненно имеющая оффициозный характер.
         В отчетном (1902) году, по словам г. Миловидова, в «русском отделе», например, значилось 42, 910 томов книг с 23, 027 названиями; из них «по истории и вспомогательным к ней наукам» — 9, 958 томов, да по словесности — 5, 724 тома. Вся же остальная масса книг — 27, 228 томов — представляла из себя хаотическую смесь книг по богословию, правоведению, технологии, по наукам экономическим, врачебным, военным и т. п., — иными словами — издания, ничего общаго ни с историей вообще, ни с прошлым и настоящим С.-З. края неимеющия, не говоря уж о том, что среди них находились и тысячи книг, давно утративших свое значение, как устаревших, ничем незамечательных, интересных разве только для специалистов.
         То-же самое загромождение Библиотеки сомнительным, утратившим всякое значение, материалом, замечаем мы и в вышеупомянутых двух подотделах — историческом и словесности, — которые мы нарочно выделили, как все-же подходящие, хоть по названию, к задачам Библиотеки.

         Посмотрим, что из себя в 1902 году представляло, например, «иностранное отделение» — по отчету Библиотеки за тот-же год.
         В этом отделении значилось 125, 000 томов книг, с 76,000 названиями.
         Простая логика должна была-бы подчеркнуть, что, во всей этой груде книжной «иностранщины» едва ли многое найдется подходящее к России, к С.-З. краю, что на самом деле, и оказывается.
         Между тем, отчет спешит похвастаться перед обществом, что в этом, разноязычном, иностранном полчище Библиотеки, особенно богато, полно представлены науки, «богословския», упомянув, что книги по богословскому отделу поступили из римско-католических монастырей.
         Их, членов Библиотечной Комиссии, радует подобное «книжное богатство». А нас оно приводит в негодование. И вот в силу каких простых соображений:
         а) Богословския науки вообще, а в частности — в том виде, как оне представлены в Виленской Публичной Библиотеке, ничего общаго не могут иметь с Корниловской программою последней;
         б) В этой пыльной куче богословских книг былого времени мы несомненно и в 1902 году сталкиваемся с тем-же самым богословско-схоластическим хламом, никому ненужным, который сорок лет тому назад торжественно декорировал покойный Виленский «музеум», или валялся по библиотекам, чердакам и подвалам упраздненных при гр. Муравьеве р.-к. монастырей и костелов, так справедливо ужасая И. П. Корнилова.

         Разве подобное явление не насмешка над наукой, над назначением Библиотеки? Разве это не ясный отзвук «Сергиевщины»?!.
         Еще раз невольно оглянешься назад, вспомнив заветы Корнилова о строгом подборе, об исключительных качествах книг, в которых нуждается Библиотека, как учреждение русско-культурное, научно-краевое, стоящее лицом к лицу с враждующей с нами в С.-З. крае культурой польской.

         В другой статье г. Миловидова, приложенной к отчету по Виленской Публичной Библиотеке за 1910 год, под заглавием «Из истории Виленской Публичной Библиотеки», на стр. 58-й, поименованы «отделения» Библиотеки в том порядке, как они существовали в 1877 году, при первом председателе Комиссии по устройству Библиотеки — Я. Ф. Головацком.
         Из этого краткаго перечня и справок, при нем имеющихся, видно, что и тогда уже, т. е. более 30-и лет тому назад, кроме богословско-схоластической, костельной, литературы, Библиотеку загромождали и другого рода очевидныя ненужности — в виде, например, тысяч томов книг на еврейском языке, тысяч дубликатов, десятков тысяч «книг разрозненных» (целое, особое «отделение»), тысяч изданий деффектированных и проч., и проч.
         Представьте-же себе, что все это многотысячное недоразумение до сих пор сохраняется, как святыня!...
         Ужасно то, что ни г. Миловидов, как заведующий Библиотекою, ни другие члены Библиотечной Комиссии, стоящие за его спиною, точно не видят бездны, давно раскрывшейся под их ногами, или делают вид, что ее не видят...
         Вот послушайте-ка, что, например, окидывая умственным взором недавнее прошлое Библиотеки, как ни в чем не бывало, повествует автор статьи «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» (Отчет 1910 года)!
         «Но самыя большия книжныя приращения» разсказывает он: «Библиотека получает путем пожертвований. Они были от казенных учреждений и частных лиц. Еще при Иване Петровиче Корнилове установилась практика, по которой из библиотек учебных заведений передавались книги, им ненужныя, например, польския, старые журналы, и вообще книги, неподходящия к возрасту учащихся. Хотя с 1865 года таких библиотек было передано немало; но все-таки в некоторых уездных училищах и гимназиях оне оставались; равно не все еще было взято из православных, р.-к. монастырей и частных конфискованных библиотек. Все это книжное богатство (?!), более значительное по количеству, чем по ценности, продолжало поступать и в разсматриваемый период», т. е. и после 1865 года до времени составления годового отчета за 1910 год (стр. 49).
         Затем следует подробный перечень этих поступлений, точно и на самом деле ими обогащалась наша Библиотека.
         Г-ну Миловидову, видимо, не приходят в голову хотя-бы уже те противоречия, которыя на лицо в самом построении его громких фраз.
         Какия-же это «пожертвования» — раз их высылают в правительственное учреждение, из казенных учебных заведений, по приказу высшаго начальства учебнаго округа?
         Какое-же это «книжное богатство», если оно состоит, по признанию автора, из ненужных, старых журналов и т. п., а сам автор подчеркивает, что присылавшееся обращало на себя внимание не по ценности, а по количеству?!..
         Его не только не смущает подобная, более, чем странная, «практика», засоряющая без нужды помещение Библиотеки, но он, сейчас-же, вслед за сказанным выше, продолжает повествование дальнейших, в том-же направлении, подвигов и начальства Вил. учебнаго округа, и Библиотечной Комиссии, подчиненной округу.
         По его словам (стр. 50), «приток поступлений — пожертвований и отчуждений от казенных учреждений особенно усилился во время управления Вил. учебным округом В. А. Попова, весьма сочувствовавшаго Библиотеке и сделавшаго для нея очень много».
         Как видите г. Попову ставится даже в заслугу продолжение ошибки его предшественника — Сергиевскаго.
         Но для того, чтобы не показаться голословным, г. Миловидов, далее (на стр. 51), спешит приложить к сказанному им яркую, по его мнению, иллюстрацию культурных, на благо Библиотеки, начинаний г. Попова.
         Он пишет:
         «В 1904 году Библиотечная Комиссия вошла с ходатайством к попечителю учебнаго округа, чтобы из учебных заведений были переданы в Виленскую Публичную Библиотеку журналы за старые годы, совершенно ненужные этим заведениям и напрасно занимающее там библиотечныя помещения».
         К радости г. Миловидова (бывшаго в то время уже заведующим Библиотекой и, надо думать, даже по его инициативе), в течении одного лишь года подобных книжных отбросов, часто разрозненных, поступило изрядное количество — 3, 400 томов.
         В голове читателя статьи невольно зарождаются, при подобном признании, мысли: «Вот подумаешь, какое сокровище привалило!... Книги, напрасно занимавшая место по разным учебным заведениям, без сомнения, также напрасно заняли его и в Библиотеке!»
         А г. Миловидов нас еще успокаивает тем, что благодеяние, оказанное учреждению при г. Попове нашло себе слепых, усердных подражателей.
         «И с того времени» утверждает он: «этот приток продолжается непрерывно».
         Г. Миловидов, быть может, и в наши дни, весь этот хлам принимает, усчитывает серьозно, каталогизует, разставляет по полкам ввереннаго ему учреждения, благодарно вспоминая научную услугу, оказанную г. Поповым, и, вместе с остальными членами Комиссии по устройству Библиотеки воображая, при этом, что служить таким трудом заветам гр. Муравьева, Корнилова...
         Он даже считает нужным, в особом примечании, как-бы извиниться перед читателями отчета в том, что если не делает «подробнаго перечисления этих поступлений», т. е. «книжных богатств», безостановочно, таким способом, стекающихся со всех концов С.-З. края в Библиотеку, как учреждение краевое, ученое, культурное, то единственно лишь «в виду того, что они напечатаны в годичных отчетах, издающихся с 1902 года».
         «Слава Богу!» произнесем мы с облегченным сердцем: «Слава Богу!»
         Нас смущают, однако, не только подобные, более, чем странные взгляды автора упоминаемой статьи, как то, что ведь взгляды эти очевидно разделяет вся корпорация Библиотечной Комиссии, приложившая статью г. Миловидова к своему отчету, как важный документ; что их-же одобрило и управление Вил. учебного округа, включивши статью в свой общий, годовой отчет... На подобную научную ересь, из года в год повторяющуюся из уст г. Миловидова, то в отчетах, им составляемых для Библиотечной Комиссии, то в его статьях, приложенных к этим отчетам, нет ни звука со стороны Министерства Народнаго Просвещения.

         Молчание Вильны нас не удивляет.
         Оно, это молчание, — одно из ярких явлений былой «Сергиевщины», как прямой результат многолетняго, чиновно-казеннаго, «монгольскаго» ига...
         Школа Н. А. Сергиевскаго, как и всякая вообще казенная школа, тесно замкнутая в своем, особом, узком мирке понятий, преданий, обычаев, как безнадежно оторванная от здоровой почвы потребностей местной, краевой жизни, от традиции, заветов прошлаго, тем и вредна, что она в конец убивает в ея воспитанниках и последователях способность ориентироваться в окружающем, критически, осмысленно к нему относиться.
         Люди, которым в течении долгаго ряда лет, ради семьи и куска насущнаго хлеба, поневоле приходится тянуть в провинции тяжелую, неприятную лямку казенной службы, покоряясь всякому произволу, всяким чужим направлениям и благовоззрениям, точно находящиеся под злонамеренным гипнозом, убеждены подчас сериозно в том, что делают нечто действительно нужное, полезное, производительное — в то время, когда они давно уже обращены в жалких марионеток начальнических капризов.
         Они не только повторяют прежния, заученныя когда-то слова, но сами ими заслушиваются, усчитывая свои заслуги, не видя под ногами бездны.
         Вот очередной чин, очередной орден, очередное пожатие начальнической руки... Это-ли не счастье, не радость?!. Им кажется уже, что они живут, что это награждает, поощряет их сама Родина; указывая им тот-же путь на дальнейшие, такие-же подвиги...
         Оставьте их: это лишь — «гробы повапленные»...
         Попробуйте-ка разубедить их, этих несчастных, одурманенных людей, снять с них, развеять в их помутившемся сознании, гипноз прекраснаго их, чиновничьяго самочувствия!!.
         Попробуйте крикнуть их со всей силою наполняющаго душу вашу негодования и ужаса:
         «Да ведь вы, господа, давно уже идете не туда, куда следует, лепечете безсмысленно слова, которым сами не верите!... Очнитесь! Взгляните вокруг вас!.. Или... По крайней мере, снимите маски и будьте тем, чем вы есть на самом деле!»
         Они и разговаривать с вами не пожелают, сочтут вас-же за сумасшедшаго, за крамольника, посягающаго на спокойствие государства, осмеют вас...
         Посмотрите, например, сколько у нас, в Вильне, в наши дни преступнаго забвенья заслуг гр. М. Н. Муравьева, — «Муравьевцев», — «Корниловцев», и как все они, на словах, конечно, верны идеалам Муравьева!...
         Имеются они, подобные «Муравьевцы» и «Корниловцы», и в Виленской Публичной Библиотеке, как имелись там всегда...
         А между тем, посмотрите, как эти-же господа, уверяющие, что отлично понимают, любят, ценят гр. Муравьева, а, главное, убежденные в том, что усвоили себе дух его, продолжают, уже по собственному своему почину, с попустительства управления Виленскаго учебнаго округа, загромождать вверенную им Муравьевско-Корниловскую Библиотеку всякими книжными ненужностями и отбросами!
         Полюбуйтесь-ка, в какия «Авгиевы конюшни» они ее, на наших глазах, продолжают обращать, уверенные, тем не менее, что совершают нечто великое, святое, культурное...
         Невольно воскликнешь лишний раз: «Да, сильны они, живучи еще в Вильне традиции, школа Н. А. Сергиевскаго!!.»
         Но, Петербург — другая статья... Почему - же, на «Сергиевщину», — «Миловидовщину», глядящая из отчетов, молчит Петербург?!

         Итак, разберемся, хоть немного, в фактах современной нам действительности.

         Ненормальность деятельности Библиотеки, в настоящее время, происходит не только от того, что, по установившимся традициям, Библиотечная Комиссия продолжает принимать с благодарностью всякое пожертвование, сколь абсурдно оно-бы ни-было, по давно устаревшей поговорки «всякое даяние — благо», без надлежащаго при том, осторожнаго, критическаго отношения к жертвуемому, но и потому, что сама Библиотека дозволяет себе делать приобретения, совершенно идущия в разрез с задачами, завещанными ей Корниловым, с благословенья Муравьева, наконец, с интересами казны, деньги которой расходует...

         Возьмите годовые отчеты по Библиотеке, хотя-бы все тот-же отчет за 1910 год.
         На стр. 11 — 16, перечислены Библиотечной Комиссией получавшиеся в этом году (за плату и даром) — современныя нам издания — газеты и журналы.
         Их была — масса — 153 названия. Из них преобладающее большинство, — неимеющая никакого литературнаго, научнаго значения, книжная и газетная публицистика текущаго дня, тем более неподходящая к Виленской Публичной Библиотеки, зиждущейся на Муравьевско-Корниловских фундаментах.
         Ну, например, что общаго с русско-национальным культурно-научным, православным направлением Библиотеки могут иметь, получавшияся ею в 1910 году — три современных газетки — на еврейском языке («Гаховер», «Гид Газман», «Дос юдише Фольк»), детский журнал «Зорька», журналы иностранные, иллюстрированныя издания, польские сатирические листки, неотносящиеся к С.-З. краю, и проч. дребедень современнаго шатания мысли, вкусов, нравственности, порой самаго сомнительнаго, вреднаго, низкопробнаго содержания, или сумбурнаго нежелательнаго направления?!..
         А, между тем, весь этот литературный винигрет, в преобладающей его массе, принадлежащий к разряду тех произведений печати, которыя покупаются по вокзальным киоскам, для разогнания железно-дорожной скуки, а, по прочтении, выбрасываются без сожаления в окно вагона, бережно сохраняют в шкафах Виленской Публичной Библиотеки, каталогизуют, выдают для чтения посетителям последней — наряду с величайшими произведениями человеческаго ума, таланта, совести!.. О нем печатно дают «отчеты» высшему начальству, обществу...
         И так тянется давно уже, из года в год, со времен Сергиевскаго...
         Сколько рук, подумаешь, ежедневно занято подобной работой, прямо безумной, Сизифовой, даже позорной для русскаго чиновника — педагога, человека с высшим образованием, каковы члены Виленской Библиотечной Комиссии!! Сколько времени пропадает, при этом, непроизводительно, даром!!.. Какие ненужные расходы, благодаря этому, производятся — во славу культивирования «Авгиевых конюшен», доставшихся ранее, по наследству!!..
         А место!... Сколько дорогого, столь нужнаго, места отняли у Библиотеки, хотя-бы в одном 1910 году, эти 153 ежемесячно или ежедневно получающаяся издания!!..
         Кому нужны эти еврейския газетки?!

         «В настоящее время у нас, в Библиотеке, до 200, 000 томов однех книг разнаго содержания!» гордо хвалятся отчеты: «Наша Библиотека одна из первых в России!... Подумайте только, у нас 125, 000 названий!».
         На самом-же деле, после всего, сказаннаго нами, такое убеждение Библиотечной Комиссии не более, как сладкий самообман, самообольщение, мираж, не более, как повторение той самой «декорации» науки, которую гр. Е. Тышкевич и другие поляки С.-З. края ловко устроили некогда в библиотеке б. Виленскаго «музеума» из никому неинтересных тысяч старых книг в дорогих, древних переплетах...
         Если принять во внимание тот книжный хлам, который дошел до наших дней, как собранный со всего края еще во времена Корнилова, да прибавить к нему разныя другия нежелательныя, вредныя, сумбурныя наслоения позднейшаго времени, то смело можно сказать, что настоящих, полезных, хороших, нужных для Библиотеки книг, наберется какие-нибудь десятки тысяч. А более 150, 000, при научной поверке их и тщательной разсортировке, окажутся из разряда книжных отбросов и ненужностей, только позорящих такое научно-культурное учреждение, каким должна являться в С.-З. крае наша Библиотека...
         В результате-же последняя окажется, и убога, и хаотична по содержанию, и безсистемна, конечно, не касаясь тех книжных и рукописных сокровищ ея, которыя с таким пониманием дела, с такой любовью, были собраны в эпоху Корнилова и Батюшкова.
         Вот тогда-то, когда будет произведена подобная, должная, желательная, строгая оценка учреждения, с книжников и фарисеев будет сорвана в Вильне маска, а русское общество убедится в том, что от заветов Муравьева и Корнилова осталась в Библиотеке только старая вывеска с их великими именами, из-года в год подновляемая в отчетах такими представителями текущей публицистики и литературы, как г. Миловидов.
         И тогда-то настанет страшный суд для тех, кто прикрывшись громкими кличками и надев на себя картонныя латы, осмеливались уверять, что они-то и есть настоящие, преданные рыцари великих заветов славнаго прошлаго.

         Трагизм современной нам Библиотечной Комиссии, как мы на это уже указывали, заключается именно в том, что она, видимо, утратила способность критическаго отношения к своему безвыходному, тяжелому положению.
         Отчеты ея, по прежнему, полны, как будто-бы, искренними, стонами и воплями:
         «Изнемогаем! Помогите! Спасите!! Рабочих рук не хватает! Помещения уже мало! Начальство нас забыло... А «книжное богатство» с каждым годом растет и растет!!. Что делать?! Каталогизация новых книг, — только одна она — отнимает уже бездну дорогого времени!! Средств нету!.. Приток пожертвований изсякает!»
         А сами, так громко, на всю Россию, кричащие, не только ничего не предпринимают для того, чтобы разобраться в книжных отбросах, доставшихся им от прошлаго, чтобы хоть в данную минуту, остановить поток лишняго, дрянного, ненужнаго, нежелательнаго для Библиотеки, но еще его-же, этот поток, все увеличивают и увеличивают принятием новых и новых ненужностей...
         Они даже словно кичатся подобным умножением «сокровищ» Библиотеки...
         Для этого достаточно лишний раз заглянуть все в ту-же статью г. Миловидова — «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» (Приложение к отчету 1910 г.).
         Вот, например, автор ея отмечает ряд выдающихся, так сказать, массовых, пожертвований от разных лиц — наследников профессора О. М. Ковалевскаго, Н. А. Сергиевскаго, А. В. Белецкаго, от проф. А. С. Будиловича.
         А мне известно, что в составе пожертвованнаго снова влилось в Библиотеку много лишняго, ненужнаго, подчас совсем незамечательнаго.
         Одно собрание книг проф. Будиловича дало 6, 690 названий на разных языках, большинство которых относится к славяноведению.
         Но при чем это славяноведение в Виленской Публичной Библиотеке, которая должна собирать все, что относится к так называемому «польскому вопросу» и другим местным вопросам С.-З. края?!
         Между тем, г. Миловидов, как ни в чем не бывало, описывает торжественность, которой обставляется при нем в Библиотечной Комиссии всякое такое поступление, (а значит, были обставлены и поименованныя нами) на основании установившейся «практики».
         «В практику» эту, по словам его, «вошло вносить в инвентарь имя жертвователя, затем делать сейчас-же точный подсчет всего поступления со внесением в инвентарь, устанавливать на полки по формату и описывать, так что теперь каждая книга, можно сказать, имеет свой формуляр»...
         Хорошо, если вновь поступившая от жертвователя книга действительно ценная, нужная, полезная Библиотеке.
         Тогда, конечно, и «формуляр» ея интересен...
         Ну, а как вдруг да наоборот?!..

         Еще раз оговариваемся, что мы, по-прежнему, смотрим, на данный вопрос — с точек зрения гр. Муравьева и Корнилова, некогда удостоившихся Высочайшаго одобрения, никем до сих пор из высших сфер неотмененных, а потому остающихся единственными руководителями, обязательными для чинов Виленскаго учебнаго округа.
         Ко всякаго-же рода пожертвованиям нельзя иначе относиться, как по примеру других, крупных, уважающих свое достоинство, научных, художественных, наших сокровищниц, берущих в дар лишь то, что прямо подходит к их программе, да и из этого отбирающих только действительно выдающееся, достойное быть сохраненным для потомства.
         Посмотрите, хотя-бы, как обставлен прием пожертвований в С.-Петербурге, в Музее Императора Александра III. Попробуйте-ка пожертвовать туда что-либо неподходящее: вам его вернут.
         Без подобных, разумных, осторожных, границ и ограничений всякое научно-культурное учреждение легко может постичь судьба Виленской Публичной Библиотеки, т. е. оно неминуемо, с годами, обратится в складочное место всяких ненужностей и сомнительностей.
         А в нашей Библиотеке, как в былые времена, всему рады и отказываться здесь непринято.
         Чтобы подтвердить сказанное и показать, на сколько у стоящих во главе управления Библиотеки, в наши дни, утратилась способность серьознаго, критическаго отношения к жертвуемому, на сколько легко принимается ими сюда все, чтобы ни дали, лишь-бы то была даровщина, а в то-же время, на сколько среди них притупилось уважение к достоинству ввереннаго им учреждения, приведем, на выдержку, два следующих факта, лично нам известных, при том из недавняго прошлаго, т. е. такие, которые могут быть немедленно-же проверены.
         Года два-три тому назад, Академия Художеств присылает сюда десятка два картин на обще-житейския темы современных художников (по каким соображениям, в силу чьего приказа — не знаем), между которыми есть прямо посредственная, жалкая мазня, и вот присланное уже взято, хотя ровно никакого отношения к Библиотеке не имеет. Часть картин и теперь висит в Музее древностей, изумляя публику своей очевидной неуместностью.

         А вот и другой, еще более яркий, пример.
         В отчете по Библиотеке за 1910 г. (19 стр.) говорится о том, что по «отделу искусств» поступила от известнаго художника, академика Ив. Петр. Трутнева «написанная масляными красками художественная картина, изображающая посещение Императором Александром II Виленской Публичной Библиотеки 13 июня 1867 года».
         Сюжет действительно подходит к истории учреждена и картина повешена в зале «Aula», на почетном месте, над входными дверями. На ней изображен покойный Государь, разсматривающий у стола достопримечательности Библиотеки в присутствии генерал-губернатора гр. Баранова, попечителя И. П. Корнилова, Владимирова и нынешняго письмоводителя Библиотеки — Новашевскаго.
         Но надо-же ведь знать, хоть поверхностно прошлое того учреждения, в котором служишь, надо детально изучить обстановку таких редких, выдающихся, исторических событий, как посещение Государя, покровительствовавшаго Библиотеке.
         Кому-же из Виленских старожилов, интересующихся местным прошлым, не известно, однако, что Корнилов в ожидании приезда Царя, полагая, что таковой приезд будет еще не скоро, ушел к себе на время, в квартиру, так что, когда Государь действительно осчастливил Библиотеку посещением, то Ивана Петровича там на лицо не было?!
         Спросите об этом, для проверки слов моих, у писавшаго картину академика Трутнева, у здравствующаго до сих пор Ю. М. Новашевскаго и они вам подтвердят справедливость мною сказаннаго.
         Еще хуже, на взгляд наш, обстоит дело, если, как разсказывают, Библиотечная Комиссия знала об отсутствии Корнилова и заставила нашего маститаго, талантливаго художника уклониться от истины, желая увековечить на картине и основателя Библиотеки.
         Мы никогда не стояли за фальсификацию истории, а всегда боролись за историческую правду.
         В Библиотеке, в помещении б. «Музеума», откуда была так энергично изгнана польская фальсификация, тем более не должно быть места русским подделкам исторических фактов.
         Зная И. П. Корнилова, мы уверены, что он первый был-бы искренно огорчен, если-бы увидел себя на картине, в обстановке, которая для него лично никогда не существовала...
         Дело другое, если-бы его изобразили в пылу его действительной работы в Вильне, хотя-бы зарывшагося в кучу книжнаго хлама, присланнаго из конфискованных библиотек, или отстаивающаго в кабинете генерал-губернатора Потапова справедливость, патриотичность своей программы, своих сотрудников-педагогов..
         Какие это благодарные сюжеты для украшения Библиотеки!
         Лучшим выражением уважения к памяти почившаго ко дню предстоящаго юбилея — 28 августа, на мой взгляд, будет попросить академика Трутнева — тщательно замазать на его картине фигуру Ивана Петровича, или совсем уничтожить картину.
         А отчет еще назвал подобную подделку под историю «художественной»!!.
         Хорошо-же у членов Библиотечной Комиссии представление о правде в искусстве!! И как им дорого достоинство учреждения!..
         Между тем, сами они удивительно как щепетильны к некотораго рода вопросам, касающимся исторических фактов.
         Так, когда в 1908 г., по возвращении в Вильну из Смоленска, при генерал-губернаторе Кршивицком, оффициально поднял я, было, вопрос о возвращении в Вил. Публичную Библиотеку сосланных в Москву пожертвований польской старины, исходя из приведеннаго уже мною выше взгляда на необходимость мириться и с подобными древностями, как с данными истории, которых замалчивать и нельзя, и не следует во имя исторической правды, то из той-же Библиотечной Комиссии раздались энергичные протесты: видите-ли вещи, о которых я писал, могут возбудить нездоровыя мечтания о былой «Польше»; для них нет места; между ними могут быть подделки в роде зрительной трубы Косцюшки и т. п...
         Совокупными усилиями Комиссии и других учреждений Вильны мой проект, конечно, провалили...
         А какой шум был поднят в прошлом все по поводу фальсифицированной трубы Косцюшки!.. Сколько громких слов сказано, да и теперь еще говорится!!
         Сами-же эти господа вывешивают на видном месте явную подделку под историю...
         Куда идти далее в погоне за даровыми приношениями?! Усердие в деле прославления памяти Корнилова хорошо. «Но, к чему-же, стулья ломать?!»

         Итак, мы, кажется, ясно доказали, что в инвентарях Виленской Публичной Библиотеки преобладают, в громадном количестве, ненужности, сомнительности, благодаря чему действительно интересное, нужное, выдающееся, тонет незаметным в грудах разнаго рода книжных и иных отбросов.

         Подобное печальное, сумбурное состояние Библиотеки, как наследие времен Сергиевскаго, не только уронило ее в научном, культурном отношении в глазах всей ученой России, а повело к еще большему всероссийскому скандалу, — к тому, что низвело ее в наши дни до положения самой заурядной, общественной читальни.

         Чтобы разобраться в этом вопросе, надо составить себе прежде всего ясное представление о том, кто-же главные посетители Библиотеки и чем она их, эта Библиотека, пользует?
         К сожалении, отчеты Виленской Публичной Библиотеки, говоря об общем количестве выданных за год книг, об общих цифрах посетителей, умалчивают о главном, — какого-же рода книги (и какого разряда читателям) выдавались для пользования, к какой национальности принадлежали ея посетители?
         Благодаря такому существенному пробелу, отчеты эти теряют всякое научное, общественное значение, всякий интерес для того, кто захотел-бы ознакомиться по подобному документу с духовной, непоказной, стороною существования нашего учреждения.
         Тем не менее даже и те убогия, во многих отношениях, сомнительныя сведения, которыя проскользнули в отчеты, равно как и справки, собранныя нами частным путем, убеждают нас в том, что ученые, люди, серьозно работающие над местной историей, стариной, над связанными с ними и вытекающими из них вопросами, все реже и реже обращаются, за последние годы, в Библиотеку.
         Преобладающая масса желающих пользоваться книгами состоит из любителей легкаго, приятнаго, поверхностнаго чтения, а спрашиваемыя книги, в громадном большинстве их, принадлежат не к числу классических, выдающихся произведений литературы, а к сомнительной беллетристике чуть не наших дней.
         Идут в Библиотеку, в последние годы не как в священный храм науки, а потому что там, и книги выдаются безплатно, и есть где удобно, спокойно их читать...
         Впрочем, сами отчеты не стесняются признать, что главной целью Библиотечной Комиссии сделалось — в последнее время — удовлетворять желаниям, требованиям посетителей, «публики», т. е. массы; что сама Библиотека обратилась в тип библиотек «по составу русских книг, имеющих характер универсально-энциклопедический» (отчет 1902 г.); что в ней — тысячи журналов и газет, ничего общаго с наукой неимеющих, что существует даже особый отдел — «беллетристики» и т. п.
         И снова, на ряду с подобными, откровенными признаниями Библиотечной Комиссии, вы читаете уверения в том, что Библиотека, яко-бы, по-прежнему, осталась всецело верна идеалам, в нее заложенным гр. Муравьевым, Корниловым, что, по-прежнему, как и во дни своей былой весны, она чуть-ли не центр, не главный фокус умственной, научной, русско-культурной жизни края; что и книги-то в ней на подбор, по строгой системе и т. п.
         Особенно усердствует в этом направлении г. Миловидов...
         И вот, когда начитаешься подобных громких фраз, когда сопоставишь их с действительным положением вещей, то видишь еще яснее ту бездну, около которой ходит Библиотечная Комиссия, стараясь тем не менее, уверить себя и общество в том, что в Библиотеке, как всегда, «все обстоит благополучно»...
         Жалкая философия отписок, отвиливаний, погребения горькой, вопиющей правды под кучей общих мест и умолчаний!!.
         До чего мы дожили!!...

         Возьмите хотя-бы отчет по Виленской Публичной Библиотеке за 1903 год.
         Видано-ли где-либо, чтобы мало-мальски уважающая себя оффициальныя учреждения, в своих оффициальных отчетах, подносимых высшему начальству, пускались-бы в пререкания с «публикой», да еще с такой, какая составляет преобладающий элемент посетителей Виленской Публичной Библиотеки, оправдывались-бы перед нею, погружались-бы в литературу общих соображений?!.
         А вот на стр. 36 — 37 упоминаемаго отчета Библиотечная Комиссия подразделяет, например, все библиотеки вообще на три категории — общественных, частных и публичных.
         По мнению составителей отчета, которое, к слову сказать, можно с успехом оспаривать по всем его пунктам, «общественныя» библиотеки имеют, яко-бы, тот главный недостаток, что в них «всегда бывает открыт широкий доступ всем случайным поступлениям»; «частныя»-же библиотеки «делают подбор книг расчитанным на занимательность» и дающих так называемое «легкое чтение», которое, большей частью, бывает «нездороваго свойства, так как питает лишь фантазию, развращает ум, отучая его от серьознаго мышления, развращает и нравственность, угождая низменным инстинктам читающей публики».
         А вот, видите-ли, так называемыя «публичныя библиотеки», содержимыя казною или учреждаемый Правительством, этих и других недостатков общественных и частных библиотек, будто-бы, никогда не имеют: «оне преследуют исключительно просветительныя задачи, согласныя с видами Правительства, с чем согласуется и книжный их каталог, составленный по известному плану и методу; строго регламентированный распорядок их также согласуется с главной их задачей и с отпускаемыми на их содержание средствами».
         Зайдите нарочно в Библиотеку в любой день, когда она открыта, полюбуйтесь на то, что выдано на руки читателям, между которыми преобладают — подчеркнем это с умыслом еще раз — невинные, безусые, чистые юноши местных учебных заведений Министерства Народнаго Просвещения: и вы не на такие еще курьезы наткнетесь...
         Невольно, просматривая книги, выданныя, по отчету 12 декабря 1903 года, вы говорите себе: ведь вся эта грязь, муть современной литературы могла попасть в Библиотеку лишь двумя путями — ее или приобрела, на казенныя деньги, Библиотечная Комиссия, или ее пожертвовали и приняли с «благодарностью!»
         Ведь ее могли прочесть и мои дети!!...
         В своих, полных подобными-же, циничными признаниями, отчетах, Комиссия отводит особое, как-бы почетное, место, и «любителям беллетристики».
         Право радуешься, что Ивана Петровича Корнилова нет на свете...
         В отчете по Библиотеке за 1902 год, подчеркнув, по обычаю своему, недостаточность отпускаемых ей средств, Библиотечная Комиссия говорит, что поневоле она должна ограничивать свои приобретения «выпискою или самых необходимых, или почему-либо особо выдающихся книг, в той или другой области науки».
         Затем, г. Миловидов, в статье «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» (стр. 45) упоминает, как-бы в укор прежним заправилам последней, что до 1884 года книги из Библиотеки брались (а, значит, и давались) — «почти исключительно для легкаго чтения, которыя с удобством можно достать в частных библиотеках г. Вильны».
         Снова будто-бы повеяло на нас чем-то былым, разумным, Корниловским... Нам уже искренно жаль Комиссии, которая сознает ошибки прошлаго, но, в то-же время, лишена всякой возможности, за отсутствием денег, выйти на новую, верную, прямую дорогу...
         И что-же?!
         Просмотрите хоть то, что выписала сама Библиотечная Комиссия в 1902 г.!
         Как видно из отчета, ею приобретены книги — 240 названий, в 297 томах — целое полчище книг.
         Но, например, что общаго с понятиями необходимаго для Библиотеки, выдающагося, а, главное, принадлежащаго к той или иной отрасли наук, имеет хотя-бы дорогое издание Немировича-Данченко «Край Марии Пречистой. Очерки Андалузии». изд. 1902 г., с 600-ми рисунков?!
         Между тем, потратив деньги на подобную ненужность, роскошь, наверное не приобрели для учреждения действительно ценнаго, нужнаго, полезнаго, выдающегося в научном мире, — иными словами совершили тяжкое преступление в отношении и к Библиотеке, и к памяти И. П. Корнилова...

         По отчету за 1903 г. показана особая, загадочная группа посетителей — «лиц, являвшихся в Библиотеку за справками практическаго характера».
         Если тут надо подразумевать особыя специальности, то разве И. П. Корнилов мудро не предупреждал будущия поколения членов Библиотечной Комиссии от подобных увлечений в сторону от главных задач учреждения?!.
         В 1910 году Библиотека сама выписывала, на казенныя денежки (см. ея отчет), следующая издания: «Богословский вестник», «Вокруг Света», «Горный Журнал», «Веру и Разум», «журнал физико-химическаго общества», «Земщину», «Мирный Труд», «Ниву», «Русское Знамя», «Русский Паломник», «Странник», «Хуторское Хозяйство», «Jllustration», «Jllustratia Italiana», «Revue de deux Mondes» и др.
         Снова — куча напрасно выброшенных казенных денег и книжных газетных ненужностей.
         А посмотрите, как, между тем, рекламирует г. Миловидов, в статье своей «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» (отчет 1910 г., стр. статьи 47) подвиги членов Библиотечной Комиссии — именно по удовлетворению посетителей «книжными богатствами» Библиотеки...
         По его словам, «члены Комиссии всегда и с большою готовностью исполняют все книжныя требования, если после справки в подвижном каталоге книга оказывается в Библиотеке. При научных работах, для желающих, члены Комиссии являются руководителями, делая и сообщая указания по библиографии изследуемаго предмета. Немало дается указаний и справок читателям, занятым самообразованием, при выборе книг для чтения»...
         Какое, подумаешь, завелись энциклопедисты в нашей — Виленской Публичной Библиотеке по всевозможным отраслям науки и вопросам жизни!! Какие авторитеты по задачам образования, воспитания!...
         Так как А. И. Миловидов (автор статьи) заведует Библиотекою, то, значит, в числе других членов Комиссии, он и оказываешь научное пособие при работах, направляет и наставляет...
         Библиотека открыта ежедневно с 12 ч. дня до 8 ч. вечера.
         И вот члены Комиссии, судя по его словам, во главе с ним, весь день учат, помогают, выводят на надлежащей путь, трудятся с желающими...
         А их, членов так мало — с председателем, всего три человека!! В настоящем-же, 1911 году, в составе Комиссии недочет.
         Но труд-то, труд какой, какой культурный подвиг взвалил себе на плечи г. Миловидов!!...
         Одним словом, подобныя библиотеки — верх совершенства...
         Разрешившись подобной тирадой, Библиотечная Комиссия, по обычаю своему, сама себе сейчас-же выдает хвалебный аттестат:
         «Такова и Виленская Публичная Библиотека.»
         Но не верьте составителям отчета, а, в поисках за истиною, переверните несколько страниц того-же документа, напечатанных ими ранее, и взгляните (29-я и др. страницы), хотя-бы на то, чем наполнила Библиотека головы Виленских обывателей только за один день —12 декабря 1903 года...
         И окажется...
         Из массы затребованных в тот день книг (в общем более 150 №№), на серьозныя, действительно ценныя в научном отношении, книги выпадает всего два — три десятка, не более, а на книги, имеющия какое-либо отношение к С.-З. краю, и того менее.
         Преобладающая-же масса требований, удовлетворенных Библиотекою, легла на современную, текущую литературу, при том на литературу, сомнительную по качеству, по содержание, на «беллетристику».
         Что, например, общаго может иметь с «просветительными задачами, согласными с видами Правительства», хотя-бы такой литературный мусор, как «Боккачио. Декамерон», «Бежецкий. Военные на войне», «Гейнце. Тайна любви», «Литературный сборник студентов С.-Петербургскаго Императорскаго Университета», «Лям, Ян, Большой свет в Козловицах», «Маленькие разсказы» неизвестнаго автора, «Приложение романов в газете «Свет» — за два года, «Таинственный золотой дом» и проч., и проч.?!
         Разве окажут хоть какое-либо благотворное влияние на ум, на нравственность юноши, воспитанника учебнаго заведения (а это в Библиотеке — преобладающая «публика») такия порнографическия произведения, как романы Золя?!...
         Попали, в тот день, в руки читателей Библиотеки, и польские современные писатели, с их тенденциозностыо, со вздохами о «былой Польше», т. е. как раз то, чего как чумы для Виленской Публичной Библиотеки, боялся Корнилов.
         Взяты были 12 декабря, например, романы Сенкевича «Потоп», «Семья Поланецких», «Огнем мечом»...
         Иван Петрович наверное пришел-бы в ужас, если-бы увидел в основанной им, на русско-национальных началах, Публичной Библиотеке С.-З. края, долженствующей собирать лишь перлы русской науки, русской литературы, — выданныя по требованиям читателей, такия выдающияся, классическия произведения русской литературы, такия «хорошия», с особым тщанием выбранныя, книги, как «Еврейскую Библиотеку» Леванды, «Горячее время» Леванды-же, «Отчет о состоянии Казанскаго университета за 1854 — 55 учебный год», «Киевския университетския известия» за 1898 г, «Черную книги Парижской Коммуны» и др.
         Недоставало-бы только сюда, в эту пеструю коллекцию, — еврейских газет «Гаховера», «Гид Газмана», «Дос юдише Фолька» и др. произведений еврейскаго пера.
         Можно, однако, успокоиться на мысли, что они, эти органы печати, были выданы евреям в другие дни отчетнаго года: не даром-же их получает Библиотека?! И не русские-же станут читать их?!...
         «Вон их отсюда!» закричал-бы Корнилов, теряя свою обычную, благовоспитанную сдержанность: «Какое-же отношение весь этот литературный хлам имеет к С.-З. краю, к нашей Вильне?!.. Вон их!..»
         А составители отчета, «ни что-же сумняшеся», с именем покойнаго на устах, с его великими заветами в уме сердце (по их, конечно, уверениям), после подобнаго, позорящаго достоинство правительственнаго учреждения, списка взятых за один лишь день книг, самодовольно успокаивают русское общественное мнение (стр. 33) уверением:
         «Приведенный список книг можно считать типичным и для других читальных дней в отчетном году».
         Если бы это заявление не было сделано с серьозным, деловым видом, то разве не следовало-бы его счесть за злую насмешку над читателями отчета?!.
         Другими словами составители последняго хотят ведь сказать:
         «Мы ежедневно засоряем мозги, сердца, души Виленских обывателей и местнаго юношества, не только этой, но и другой, подобною литературой... Мы так намерены делать и в будущем, так как находим, что Виленская Публичная Библиотека не должна быть похожа ни на общественныя, ни на частныя библиотеки, дурным подбором книг только питающия фантазии, развращающия им, отучая его от серьознаго мышления, развращая нравственность и угождая низменным инстинктам читающей публики... У нас юноша, девушка, рабочий, солдат не встретят ничего подобнаго... Мы преследуем исключительно просветительныя задачи, при том согласныя с видами Правительства... Наш каталог составлен по известному плану и методу»...
         «А Золя? А «приложение романов к газете «Свет»? А «Таинственный Золотой дом»? А «Тайна любви»?! спросите вы в негодовании.
         Оставьте их! С ними споры безполезны: «Сергиевщина» давно убила в этих людях способность видеть свои собственныя ошибки, понимать то, что они говорят и пишут!
         Тут слова не помогут, а нужно — повторишь еще раз, — чтобы грянул гром, притом немедленно и нежданно.

         То, что я сказал о других днях выдачи книг, — похожих на день 12 декабря 1903 г., — не фраза, а факт.
         Все было-бы хорошо, если-бы отчеты читались только публикой иногородной, если-бы постоянные посетители-читатели Библиотеки, из Виленских жителей, на себе самих не убеждались-бы в том, что все, сказанное г. Миловидовым не более, как цветы чиновничьяго красноречия, особенно хорошо культивировавшиеся в былыя времена Н. А. Сергиевскаго.
         Ну, разве, например за последние годы существования Библиотеки, Виленская публика видела когда-нибудь, в течении целаго дня, сменяющих друг друга на дежурствах при читальном зале членов Библиотечной Комиссии?!.
         Обыкновенно, когда ни придете вы в Библиотеку, выдают книги или Ю. М. Новашевский (вечно дежурный чиновник, заведующей письмоводством), или библиотечные сторожа, чаще всего сторож Владимир, а г-на Миловидова и других членов Библиотечной Комиссии нет. О них публика знает лишь по отчетам, ими публикуемыми..
         Но какие-же руководители наставники, помощники, например при ученых работах, хотя и почтенный, престарелый, тем не менее не получившей образования, полу-глухой Ю. М. Новашевский, а тем более подчиненные ему, полу-грамотные, сторожа?!
         Недаром же в польских местных газетах уже появлялись нарекания на безпорядки в Библиотеке именно на сторожей, якобы-бы грубых с публикою при выдаче ими книг.
         И я действительно понимаю негодование какого-либо местнаго польскаго патриота, пришедшаго в Библиотеку за «Сенкевичем», а то и за чем-либо еще более патриотичным, когда какой-нибудь там русский сторож не с достаточным почтением подносит ему требуемую книгу!!...
         Вот и русские посетители жалуются постоянно на то, что в читальном зале Библиотеки почти никогда не видно членов Библиотечной Комиссии, а приходится иметь дело лишь со сторожами. Эти-же последнее, то засядут играть в карты — в комнатке у прихожей, то, во время игры затянут, в пол-голоса, конечно, русскую, хоровую песню.
         С одной стороны, подобное явление, в духе Муравьева, Корнилова, должно быть, конечно, приятным всякому русскому сердцу, несомненно указывая на то, что в Библиотеке бодрый, национальный дух Муравьева царит по прежнему...
         С другой-же стороны (ах, всякая медаль имеет ведь две стороны!), разве не мешает такой, импровизированный концерт, даже в пол-голоса, какому-нибудь местному еврейчику, углубленному в чтение книг или газета на родном ему, еврейском, языке, или юному гимназисту, желающему изучить в деталях похождения героев бульварных романов, составляющих приложение к газете «Свет»?!...
         Нельзя, конечно, винить и г. Миловидова, хронически, якобы, отсутствующаго в читальне Библиотеки, как раз в то время, когда идет там дело с выдачею книг: помилуйте, человек так много, так неутомимо трудится на педагогическом, на других общественных, литературных поприщах гор. Вильны!... Загляните только в печатные труды его!.
         Но, когда читаешь, после сказаннаго, описания жизни Библиотеки, в роде статьи «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» и приведеннаго нами из этого произведения места на 47 странице, где говорится о заботах его, г. Миловидова, при руководительстве читателями Библеотеки, то, в качестве Виленскаго старожила, интересующагося этой последней только улыбаешься и говоришь, качая головой, с укоризною:
         «Ах, как неосторожно!»
         То-же настроение охватило, например — меня, когда в упоминаемой статье г. Миловидова (все на той-же интересной стр. 47-й), после описания заслуг, оказываемых членами Комиссии Виленским обывателям, я прочел следующее:
         «От членов Комиссии требуется постоянное внимание ко всем библиографическим изданиям, чтобы быть в курсе книжнаго текущаго дела и новостей книжнаго рынка в России и за границей, чтобы не упустить изданий, особенно подходящих для приобретения в Библиотеку и соответствующих местным требованиям. При небольших средствах Библиотеки нужна большая осторожность в выборе новых сочинений, чтобы пополнять ее лучшими, заслуживающими того, произведениями, и при том соразмеряя с существующею уже в каталоге литературою по данному вопросу.»
         «Конечно для этого требуется большое знакомство с библиографической и критической литературой и с каталогом своей Библиотеки» скромно поясняет г. Миловидов.
         Мы не забыли еще слов отчета по Библиотеке за 1902 г. о том, что ограничение средств заставляет Библиотечную Комиссию выписывать лишь самое необходимое, выдающееся в той или другой области науки.
         Значит о науке-же, надо думать, говорить г. Миловидов и в выше приведенном отрывке из его статьи?!
         И вдруг, по всей вероятности, он-же выписывает для Библиотеки..... «Очерки Андалузии» В. Немировича-Данченко!!...
         Не могу никак без улыбки представить себе, например, г. Миловидова, лично удовлетворявшаго требование какого-либо читателя, по части романов, приложенных к «Свету», и, быть может, в ту минуту или даже в течении всего дня 12 дек. 1903 г., серьозно-воображавшаго, что он при этом свято чтит заветы И. П. Корнилова и просвещает, нравственно очищает чью-то читательскую душу...
         Или вот еще — картина:
         Г. Миловидов несет посетителю старые №№ еврейских газет «Гаховер», «Гид Газман», и «Дос юдише Фольк»...
         Или живая сцена: никого из чинов Библиотечной Комиссии, в читальном зале, не имеется, а воюет с публикой, крича на всю залу (по глухоте своей) почтенный Ю. М. Новашевский, под звуки доносящейся из комнаты сторожей песни «Вниз по матушке по Волге». А тут, в зале, еврейчик с «Гаховером в руках.....

         Смеюсь, как видите, а на сердце у меня — ей Богу — кошки скребут.
         Снова пугает меня и похвальба г. Миловидова энциклопедическими познаниями в области библиографической, критической литературы, и в основательном знании иностранных языков...
         Ах, Александр Иваныч, Александр Иваныч!... Какой вы, право, снова неосторожный!!... Точно и мы, читающие ваши уверения, ничего не знаем, ни в чем критически разобраться не сумеем!!.. Словно мы не живем в Вильне...

         Но вернемся к вопросу о деятельности Виленской Публичной Библиотеки...
         До чего, в сущности, упало, унизилось, однако, к нашему времени значение последней, как учреждения ученаго, долженствующаго давать тон в этом отношении местной интеллигенции, видно хотя бы из отчета самой-же Библиотечной Комиссии за 1910 г.
         Хотя и этот отчет грубо, непростительно грешит, как и предыдущия произведения того-же рода, против азбучных приемов первоклассных, русских правительственных учреждений, преследующих одне цели с нашей Библиотекой, тем, что не поясняет обществу, какого-же именно содержания требовались (читались) в отчетном году из Виленской Публичной Библиотеки книги посетителями, но все-же на счет этого можно сделать верный вывод другим путем, а именно изучив, на 21 и стр. отчета, список обычных, наиболее характерных, читателей Библиотеки.
         Из этого оффициальнаго документа видно, что в 1910 г. было взято всего 1484 билета на книги, при чем, главное количество билетов падает на «учащихся высших, средних и низших учебных заведений» (55,9% общаго числа посетителей).
         Невольно приходят в голову тревожныя мысли: 1) не было-ли, тут, в их составе, и детей, которым по закону вообще воспрещается посещение публичных заведений? 2) Не получали-ли подростки, юноши, дети, книги, неподходящия к их возрасту — в роде романов, современной порнографической литературы, юмористических, с тем-же вредным направлением, журнальчиков и т. п.?!... 3) Ужели выбором книг для этой массы учащихся, по обычаю, руководили... сторожа Библиотеки?
         Особенно интересно-бы знать, что могло привлечь сюда воспитанников низших учебных заведений?!.
         Не Леонид-ли Андреев, не Арцыбашев-ли, не сумбурныя-ли приложения — к газете «Свет»?!.
         То-же тревожное сомнение вызывает и следующая (по численности) группа — «учащиеся дома и готовящиеся к различнаго рода экзаменам» (9,9°/о общаго числа).
         Удостоверено-ли, и какими именно документами, что являвшиеся дети, юноши действительно посещали Библиотеку только с узко-образовательной целью?
         А если они, сделав фальшиво устное заявление, под видом науки набивали, на самом деле, слабыя свои головы «Пинкертоновщиной» или, что еще хуже, книжонками низкой пробы на социалистическия темы? (Есть ведь и такая «литература» в Библиотеке).
         Не сторожа-ли могли помешать им делать это?! Не Юлиан-ли Михайлович Новашевский, и без того заваленный всякаго рода работою?!.

         Затем, следует (по количеству) какая-то странная, прямо-таки, загадочная группа (84 билета) — из «ученых изследователей, начальников и преподавателей различных учебных заведений, в том числе и заграничных» — говорю «странная, загадочная», так как нельзя-же в серьоз, хорошо подумав, свалить в общую кучу ученых и каких-то там «начальников»?!.
         Сейчас чувствуешь, что так высоко поставить начальство могла только рука русскаго, провинциальнаго чиновника, при том прошедшаго суровую школу Н. А. Сергиевскаго...

         Прежде всего, интересно-бы знать, сколько-же было всего этих «ученых изследователей», кто именно такие и что они делали в Библиотеке?
         Или их являлось так мало, что они совсем потонули в совершенно неподобающем им, пестром обществе?...
         Быть может, здесь смешаны понятия «ученый» и «научный»?!...
         А, быть может, в этот разряд занесен всякий педагог, пришедший за материалом для подчас заурядной статейки?..
         Право, я не слыхал в Вильне об «ученых изследователях» в 1910 году: о них-бы говорили здесь, как о чуде.
         Затем...
         Что такое, затем, понятие «начальники»?!..
         Россия — особая страна, где, куда не загляни, — всюду пахнет «начальством».
         Начальник, у нас, так сказать, чуть не сидит на начальнике.
         Под обще-принятый термин «начальник» подойдут ведь и педагоги, и военные, и гражданские чиновники.
         Начальник отделения какой-либо палаты, нижний чин, офицер, священник и другия лица, по отношению к кототорым ниже, в том-же списке отчета, имеются, однако, особыя группы, тоже могут быть начальниками.
         Или тут имелось в виду начальство, чином не ниже действительнаго статскаго советника?...
         Совершенно теряемся в догадках, тем более, что хочется же найти хоть отдаленную связь между этим казенным термином и учеными людьми.
         Но оставим разгадку столь сложнаго ребуса на долю Министерства Народнаго Просвещения, полагая, что начальство Виленскаго учебнаго округа знает также тайну, раз пропустило подобную группу в свой годовой отчет; допустим, что на самом деле заправские ученые заглядывали, хотя-бы в виде редких «зубров», в Библиотеку.
         А если они читали там не произведения строго-научнаго характера, а книги по части беллетристики, романы, развлекались «Нивой», или каррикатурами?!
         Ведь и они, эти избранники Божии, не боги, а, как все мы, простые смертные, имеют слабости свои и грехи...

         Вот какия серьозныя недоразумения вызывает ненаучная, странная, чиновно-канцелярская группировка посетителей, — система, за которой чувствуется какая-то фальшь, что то не досказанное...
         Вообще трудно себе представить, чтобы какое-либо другое правительственное учреждение России, преследующее однородный с нашей Библиотекою цели, позволило-бы себе безнаказанно, в оффициальном документе, подобную смесь в одной группе «одежд, лиц, племен, наречий, состояний», как это сделала Библиотечная Комиссия...

         Но разсмотрим дальнейшее содержание списка.
         Далее, в нем идут, по порядку (мы пропускаем несколько групп) бухгалтеры, конторщики, писцы, фармацевты, провизоры, чиновники, аптекарские ученики, ремесленники, рабочее, приказчики, железно-дорожные служащие, нижние чины, музыканты, наборщики, «лица неопределенных занятий», т. е. «публика», которая чистой наукою, вопросами общей культуры, местной, краевой политики, археологией и т. п., само собою разумеется, заниматься не станет.
         А вот, в числе их, например, пять нижних чинов невольно смущают меня, как носящаго офицерский мундир.
         Да разрешало ли им их непосредственное начальство посещать такое общественное, публичное учреждение, где бывают рабочие ремесленники?!.
         И, опять-таки, интересно-бы знать, что могли брать они для пользования?!.
         Не без улыбки читаешь в отчете, что и нижние чины, и воспитанники учебных заведений, даже низших, причислены к лицам, имеющим «общественное положение».
         Ну, какое-же «общественное положение» у солдата, семинариста, ученика городского училища, у «лиц неопределенных занятий»?!.
         Можно-ли так небрежно, так необдуманно сочинять отчеты, по старым шаблонам?!.

         Лично для меня, однако, несомненно, что вся преобладающая масса посетителей Виленской Публичной Библиотеки не более, как любители «легкаго», а, быть может, и нездороваго, засоряющаго их мозг, развращающаго сердце и душу, порой несоответсвующаго возрасту их, положению, степени развития и проч., чтения.
         Те-же обычные посетители всяких библиотек, ищущие лишь книгу, незаставляющую думать, чувствуются далее, на стр. 25, в отчете 1910 года, в особой таблице, в которой выставлены, снова в ничего-неговорящих цифрах, затребованные, в значительном количестве, журналы, книги на разных языках, в том числе и на русском.

         Впрочем, Библиотечная Комиссия и сама нет, нет да и проговорится на счет теперешняго, преобладающаго в Библиотеке, элемента посетителей...
         Так, когда, например, в 1903 году, при Виленском генерал-губернаторе кн Святополк-Мирском, по словам г. Миловидова (статья его «Из истории Виленской Публичной Библиотеки»), поднимался, в высших сферах, весьма насущный вопрос — о постройке для Библиотеки новаго здания, то г. Миловидов вполне разделяет мнение Библиотечной Комиссии, которая боялась потерять свое нынешнее место, на Дворцовой площади, «как центральное, легко доступное публике».
         И далее, у него-же, мы читаем (стр. 28—29):
         «Перемещение Библиотеки, хотя бы и в новое здание, но куда-нибудь на окраину города, могло-бы отвадить (?!) публику от посещения Библиотеки, благодаря чему она могла-бы потерять свое просветительное значение для жителей города».
         Если тут автором имелись в виду, между прочими, солдаты, юные семинаристы, приказчики, наборщики, корректоры и проч. серый люд, да любители легкаго чтения и текущей беллетристики, то и слава Богу, когда удаление Библиотеки на окраину Вильны уменьшило-бы приток подобных, «постоянных читателей» — и жалеть этого не пришлось-бы.
         А вот ученые, вообще люди, желающее работать усидчиво, серьозно, вдали от шумнаго, вонючаго города, да люди, ищущие справок для имеющих общественное значение работ, — те поехали-бы охотно и на окраину, лишь-бы получить неотложный материал...
         Но их так немного обращается в Библиотеку, судя по ея-же отчетам! А удаление от центра города не совпадает с интересами некоторых членов Комиссии, служащих в Вильне на других поприщах общественной деятельности...
         Г. Миловидов, в статье своей говорит (стр. 42):
         «Главнейшей деятельностью Библиотечной Комиссии было, конечно, удовлетворение требований читателей.»
         То-же повторяет и «отчет» (стр. 2), чуть-ли не им-же, г. Миловидовым, составленный:
         «Деятельность Временной Комиссии по устройству Библиотеки и Музея состояла, прежде всего, в удовлетворение читателей Библиотеки и посетителей Музея».
         «Мы удовлетворяем Виленскую публику — без различия вероисповеданий, национальностей, общественнаго положения» — таков смысл заявлений Библиотечной Комиссии, сделанных устами г. Миловидова.
         «И делаете очень нехорошо!» ответим мы ей: «так как тем самым грубо нарушаете завет И. П. Корнилова, чтобы Виленская Публичная Библиотека служила только русским, при том людям, работающим серьозно над вопросами местной, краевой жизни, или желающим пополнить свое самообразование по русским классикам, но опять-таки — в целях той-же, научно-культурной работы».
         «Но мы, заохочивая поляка, еврея к русской книге, тем самым приобщаем его и к русской культуре» будет возражать Комиссия.
         «Снова попытки, и непрактичныя, и доказывающая совершенное непонимание Корнилова. «Волка сколько не корми, а он все будет в лес смотреть» говорит русская пословица. Поляка и еврея сколько не благодетельствуй, а они не перестанут отворачиваться от русской культуры, уже потому, что она чужда, несвойственна их натурам. Приохотить к чтение русской книги — не значит еще приобщить кого-либо к русской культуре. Наконец, если-бы и случилось чудо, т. е. если-бы несколько евреев и поляков, начитавшись русских книг, стали-бы симпатизировать нам, русским, то разве от этого пошло-бы лучше дело разрешения «польскаго вопроса» на окраинах, дело борьбы нашей с польско-иезуитскою пропагандой?!. Да никогда!!.. И, поверьте, что с зазыванием разно-национальной, разно-верной публики в Библиотеку, вы только упустите плодотворное влияние ее на «русскаго человека» Вильны... Ужас-же, трагизм русскаго дела в С.-З. крае в том и заключается, что тут надо приобщать, чуть не насильно, к русской культуре своею, русскаго человека, долго, упорно разъяснять ему связь его с остальной Россией путем русской книги!!... Оставьте, поэтому, инородцев, иноверцев! займитесь только русскими... Иноверцы, инородцы сами, без ваших зазываний, затаскиваний в Библиотеку, приобщатся русской культуре тогда, когда последняя, усилиями окраинных, русских, людей, будет поставлена на подобающую ей высоту, выше культуры польской и еврейской».

         Но видите-ли до чего низведена Виленская Публичная Библиотека, которая, во время И. П. Корнилова, была центром научно-культурно-политической борьбы, умственной жизни С.-З. края, являвшаяся одним из полков Корниловской армии русских людей?!.
         Понимаете-ли, насколько искажена основная идея учреждения, осквернено его «Святая Святых» Корниловских заветов!..
         Не сознают, или скорее как-бы не хотят сознать этого, только г. Миловидов и остальные члены Библиотечной Комиссии, даже публично хвастаясь своим, столь циничным, поруганием Корниловских заветов...
         Не сообщая в отчетах главнаго, а именно, на какия-же книги был спрос и кто, какого рода издания требовал, низведя ученое учреждение на неподобающую ему степень безплатной читальни легкаго чтения, они, в 1910 году, затуманивают внимание читающих годовой отчет, безсмысленнсй игрою цифр и названий, — в роде того, что число читателей из группы «сельских хозяев» увеличилось, в сравнении с предыдущим годом, на 6 человек, число «чиновников», в то-же время, уменьшилось на 14 человек, на 5 человек увеличилось число «офицеров», на 3 человека — «воспитанников ремесленной школы» и т. д.
         Одновременно с этим, дополняющий «отчет» своей статьею — о всем прошлом Библиотеки — г. Миловидов (на стр. 65) пресерьозно поучает общество, что годичная статистика читателей и посетителей (Библиотеки), равно как и выданных из Библиотеки книг, была всегда подвержена (в том числе и в 1910 году) постоянной перемене, что, в свою очередь, находилось, яко-бы, в тесной, живой связи «с местной общественной жизнью и даже с политическими движениями в крае».
         Ну, скажите, пожалуйста, какое-же влияние могли оказывать общественныя события С.-З. края, например, хотя-бы на посещение Библиотеки нижними чинами, воспитанниками учебных заведений, чиновниками и т. п. «публикой»?!...
         Несомненно, что ни г. Миловидов, ни другие члены Библиотечной Комиссии не могли-бы сделать мало-мальски разумный вывод — по поводу подобных, совершенно случайных, ничтожных колебаний их библиотечной, ненаучно-поставленной, статистики...
         А тумана то сколько в отчет напущено!!...

         От всего этого царства противоречий, замаскированных чистотой слога, ото всей этой мертвечины лишний раз веет на нас преданиями, сноровками былой «Сергиевщины», когда удавалось порой, за колоннами цифр, за общими фразами и канцелярскими приемами, с успехом скрыть от непосвященных нужное, существенное, серьозное, но неподлежавшее выносу из «своей избы» на свет Божий.
         Так могут, однако, относиться к живым вопросам, подлежащим ведению даннаго учреждения, только люди, с годами, совершенно потерявшие ясное сознание своего назначения, самокритический анализ, а главное, с атрофированными самодостоинством и самочувствием, плывущие, так сказать, по ветру прихотей начальства, а то и по собственному произволу, не зная, куда, зачем, к какой пристани будущаго, учреждение их несет сложный груз свой...
         Недаром-же, быть может, в отчете 1910 года, уронена туманно-загадочная фраза о том, что, по примеру прошлых лет, жизнь Библиотеки «шла нормальным путем», будучи определяема, регулируема не одними лишь «определенными правилами», но и «установившимися обычаями».
         Мы отчасти видели уже, что это за «обычаи», и на сколько неразрывно связаны они с грустным прошлым Библиотеки...
         Но допустима ли вообще роль каких-то «обычаев» — там, где замешаны интересы государства, где исполнителями являются чиновники, состоящее на казенном содержании?!...
         Желательно-ли это?
         Полагаю, что нет и нет...

         Сведем-же в одно, относительно двух главных причин гибели Вил. Публ. Библиотеки — двух первых «казней Египетских», — «Сергиевщины» и «переполнения ненужностями», — все, нами до сих пор, сказанное.

         Надеемся, что с нами согласятся в следующем:
         а) К нашему времени Вил. Публ. Библиотека совершенно утратила свое былое, долженствовавшее за ней навсегда остаться, ученое, культурно-политическое значение в С.-З. крае.
         б) Она обратилась в самую заурядную, безплатную, на казенный счет содержимую, публичную читальню.

 

Продолжение: Глава IV - V

 

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин». Сиротская ул., дом № 20, 1911. С. 35 – 66.

 

Подготовка текста © Балтийский архив, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Александр Жиркевич   Публицистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012