Александр Жиркевич.     Сонное царство великих начинаний
(К столетнему юбилею дня рождения Ив. Петр. Корнилова)

Продолжение. Начало

IV.

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин», 1911. Обложка.

         Прежде, чем перейти к дальнейшему описанию тех «казней Египетских», которыя суждено было переживать Виленской Публичной Библиотеке, и которыя переживает она в настоящее время, остановимся несколько на вопросе о том, на сколько утрата Библиотекою ея былого, культурно-политическаго значения и обращение ее в обыкновенную, общественную читальню для серой публики, соответствует местным, краевым интересам?
         В своем месте мы указали уже, почему при Иване Петровиче Корнилове, после подавления возстания, за полным отсутствием русской книги в польско-еврейской Вильне того времени, при неимении в С.-З. крае вообще русских публичных библиотек, в Виленскую Публичную Библиотеку, по необходимости, введен был и обще-литературный отдел, с самым строгим, однако, подбором образцов только классической русской словесности, и с изгнанием образчиков «легкаго чтения»; при чем на это явление смотрели, как на меру временную, мешающую развитию главной задачи новаго учреждения.

         В наши дни, Вильна, в сравнении с Муравьевско-Корниловским временем, переполнена магазинами с русскими книгами, русскими публичными, общественными, частными библиотеками, доступными для всякаго, в том числе и безплатными, в которых всегда на лицо лучшия произведения русской словесности. Библиотеки эти, не нося на себе какого-либо специально-научнаго отпечатка, подобраны, в большинстве случаев, для удовлетворения литературных вкусов любителей так называемых беллетристики, легкаго чтения.
         В этом отношении Вильна, по сравнению даже с 1884 годом, когда г. Миловидов нашел число общественных библиотек здесь на столько достаточным, что обращение Вилен. Публичной Библиотеки в заурядную читальню являлось, по его мнению, лишним, сделала огромные шаги вперед и несомненно будет только прогрессировать в том-же направлении — с развитием жизни края.
         Независимо от сказаннаго, сюда, со всех концов России, стекаются теперь русские и иностранные журналы, газеты, книги, в том числе и по отделам беллетристики, легкаго чтения; при чем магазины подчас прямо переполнены новинками в этой области до того, что многия книги остаются без покупателя, тем более, что их сейчас-же выписывают из столиц общественныя и частныя, платныя читальни.
         Увеличение числа книжных русских магазинов тоже указывает на приток русской книги, на спрос на нее...
         С главными, университетскими центрами умственной, книжной, литературной жизни России, в наши дни, идут постоянныя, оживленныя, удобныя сношения через Виленские книжные магазины и комиссионеров.
         Я, не буду, затем, подробно говорить о том, что со все увеличивающимся наплывом в Вильну русскаго служилаго элемента, редкий русский интеллигентный дом не имеет теперь своей собственной библиотеки, где вы всегда найдете и выдающияся произведения русских классиков.
         Почти каждое казенное, военное, гражданское, духовное учреждение обзавелось здесь также своей библиотекой или читальней.

         В виду всего, только что сказаннаго, в нашем городе, в лишней публичной библиотеке нет надобности, и, если бы Виленская Публичная Библиотека в ея теперешнем виде, как читальня для публики, была-бы навсегда закрыта, то ни в самой Вильне, ни в С.-З. крае, подобное явление не произвело-бы, наверное, никакого впечатления. И жалеть об этой стороне ея деятельности, особенно в той форме, как последняя все ярче проявляется, русское местное общество, право, не стало-бы.
         Напротив, русские старожилы и люди, вдумчиво относящиеся ко всем явлениям, краевой жизни, встретили-бы закрытие Библиотеки, как читальни, только с чувством радостнаго удовлетворения: одним скандалом, в области русской политики, стало-бы менее...

         Совершенно иначе стоит дело, если мы коснемся того научнаго, политически-культурнаго положения, которое Виленская Публичная Библиотека, под влиянием «Сергиевщины», постепенно утратила.
         Здесь, наоборот, есть над чем русскому, окраинному человеку, вздохнуть с сожалением, есть над чем глубоко, скорбно призадуматься, лишний раз, при том, оглянувшись в прошлое.

         Если во времена гр. М. Н. Муравьева, т. е. непосредственно после разгрома в С.-З. крае «Польши» и небывалаго еще подъема здесь русскаго самосознания, чувствовалась потребность в высшем, краевом, на русских началах, учебном заведении, которое составляло-бы центр политической, научной, культурной, национально-русской жизни края, если создание Виленской Публичной Библиотеки явилось, в те дни, по необходимости, единственным средством пополнения подобнаго серьознаго пробела, то теперь политическое значение Библиотеки, в виду прежняго отсутствия в Вильне высшаго учебнаго заведения и особых политических условий края, сделалось еще более важным, прямо насущным.

         Оглянитесь спокойно, в качестве стоящаго в стороне от политических течений и неимеющаго ни власти, ни средств для влияния на ход событий краевой жизни, писателя, на то, что делается, на наших глазах, в С.-З. крае, вдумайтесь в сущность совершающихся событий и отнеситесь к ним с точек зрения гр. М. Н. Муравьева!...
         Вас наверное ужаснет мирно-поступательное, мирно-завоевательное, уверенное, культурно-победное шествие по русской земле С.-З. края «Польши», шаг за шагом уничтожающей здесь, иногда при содействии русских-же рук, все, что было сделано, заложено гр. Муравьевым.
         Правда, в Вильни, красуются бронзовые монументы, воздвигнутые в честь последняго и Императрицы Екатерины II, как главных виновников поражений польско-иезуитской пропаганды, площадь у памятника Муравьева в Вильне окрещена его именем, устроен даже возле «Муравьевский музей», пестрят по городу русския вывески, русския названия улиц, а в сквере у кафедральнаго костела прютился бюст Пушкина...
         Но пройдем поскорее мимо этих, чисто-внешних, признаков русскаго влияния, русской культуры, а углубимся мысленно, хоть немного, в работу Виленскаго отдала польско-иезуитской пропаганды наших дней — в деятельность польской интеллигенции, р.-к. костелов, польских обществ, ксендзов, польских газет, польских девоток и проч...
         Наши местные, русские старожилы, незабывшие еще эпохи, предшествовавшей в Вильне последнему мятежу, и люди, изучившие эту эпоху по документам сравнительно недавняго прошлаго, особенно вновь — приезжие в Вильну, оглядываясь вокруг и повсюду, наблюдая грозные признаки, победно-шествующей «Польши», нередко, с тревогою говорят:
         «Поверьте, мы накануне новаго возстания!»
         Конечно, они грубо заблуждаются, так как открытаго, вооруженнаго мятежа против России в С.-З. крае более никогда не будет, хотя-бы уж потому, что подобныя историческия безумия дважды не повторяются.
         Если-же под «мятежем» разуметь систематическое, упорное противодействие России в деле упрочения ея исконных прав на русскую землю С.-З. края и деятельность польско-иезуитской пропаганды в целях пассивнаго сопротивления русским, культурно-правительственным начинаниям, и во славу «Польши», — то надо признать, что, в сущности, подобный мятеж, со времен Муравьева, ни на минуту не прекращался в С.-З. крае.
         Он только изменил свою политику, принял другия, более утонченныя, иезуитския, неуловимыя простым глазом, формы.
         Но, по-прежнему, как и при Муравьеве, стоим мы лицом к лицу с «польским вопросом».
         Русским деятелям С.-З. края никогда не надо забывать, что мы, русские, коренные жители края, его хозяева и завоеватели, находимся здесь, у себя дома, на постоянном, военном положении, почему должны каждую минуту иметь наготове оружие и спать с ним под подушкою, что здесь, на позиции, не место людям, не военнаго звания.
         Поляки-же, наученные горьким опытом, отлично понимают истину: к чему рисковать жизнью, проливать кровь — свою и ближних, — если можно учредить в крае «Польшу» — безкровным, безопасным, верным, культурно-мирным путем, при том так успешно, что от России со временем останется лишь потрепаная, и ветхая вывеска с этим именем!?..
         И пока мы, русские, по обыкновению, сладко спим, убаюканные миражем своей силы, своей властью, своими внешними преимуществами, — в родниках вечнаго «польскаго вопроса» незримо кипят, рождаются новыя и новыя струи... Им необходим естественный выход наружу и оне непременно вырвутся на свободу...
         Иначе польская нация задохнулась-бы от скопившихся в ней грозовых элементов...
         Мы видели уже, что гр. Муравьев не ставил себе в особую заслугу задушение мятежа грубой, подавляющей силою.

         Он хорошо понимал что этой, чисто-внешней, показной победы, недостаточно еще для окончательного изгнания из С.-З. края «Польши», и латинства, а главный залог будущих успехов полагал в преимуществе России над «Польшей» — на почве культуры, науки, мирной политики, т. е. в тех именно сферах мысли, чувства, патриотизма, где была особенно сильна, упорна, хитра польско-иезуитская пропаганда.
         Вот почему, вложив окровавленный меч свой в ножны, немедленно-же принялся он за водворение в С.-З. крае русской культуры, русскаго элемента мирными, научно-культурными средствами.
         Можно, поэтому, представить себе его искреннее негодование, если-бы он мог встать из гроба и появиться в наши дни, в Вильне, в ореоле прежней своей власти и славы, убедившись, на сколько малодушно уступили мы в С.-З. крае полякам наши выгодныя, культурно-национальныя позиции, на которых были им, покойным, намечены, для грядущих русских деятелей С.-З. края, надежныя укрепления, как поразило бы его то, что Вильна, например, до сих пор без высшаго, русскаго, учебнаго заведения, а Вил. Публ. Библиотека унижена до степени самой заурядной, общественной безплатной читальни, обслуживая, между прочим, местных евреев и поляков.
         Уже этих явлений современной нам действительности было бы для него, как для мудраго, проницательнаго, государственнаго человека, достаточно, чтобы убедиться в полном торжестве «Польши», забить тревогу, и, усмотрев в подобном явлении отсутствие надежных русских людей в Вильне, он стал-бы прежде всего скликать их сюда со всех концов России. Он отыскал-бы себе в помощники и второго Корнилова, вернув Вил. уч. округ к его былой научной деятельности.

         Надо отдать полякам справедливость, что, например, в С.-З. крае, свое патриотическое дело проводят они теперь чисто, спокойно, уверенной рукою, не повторяя прежних своих безумий и ошибок, по программам, получаемым из Варшавы, Парижа, Кракова, а, быть может, и фабрикуемым для всей окатоличиваемой, ополячиваемой Белоруссии, для Литвы, в Вильне. Они научились ждать и терпеть...
         И для них, волею судеб, в С.-З. крае, за последние годы, создалась особенно счастливая, небывалая обстановка.

         Недавняя русская революция, в которой сыграла видную роль и местная польская интеллигенция, не скрывавшая своей ненависти к нам, русским, радовавшаяся нашим неудачам и вредившая России, где только могла, значительно подорвала в С.-З. крае русско-национальные устои, умело, предусмотрительно заложенные здесь гр. Муравьевым, Кауфманом, Барановым, и столь преступно расшатанные уже при их преемниках по Виленскому генерал-губернаторству.
         По всему краю, в наши дни, идет небывалая борьба с «Польшею» белоруссов, литовцев, отстаивающих свою независимость и старающихся не разорвать органической связи с Россией.
         Разве это одно не указывает уже на «пробуждение» польскаго «льва»?!..
         Не слышно еще его грознаго рыкания, которое он удерживает из осторожности, чтобы не выдать слишком рано своего присутствия, но когти лап его уже оставляют следы на жертвах, им намеченных.
         Поговорите-ка с православным, сельским духовенством края — и оно разскажет вам, что случаи совращения православных в р.-католичество все учащаются, что кое-где принимают они массовый характер.
         Конечно, это относится не к тем единичным фактам, которые случайно проскальзывают в местную печать, а к тем явлениям, которыя совершаются в тиши и таинственности костельных, плебаниальных лабораторий...
         Еще недавно одно духовное лицо, знающее С.-З. край, в серьоз уверяло меня, что пройдет несколько лет и, быть может, от всего, сделаннаго митрополитом Иосифом Семашкой, здесь, в крае, ничего не останется, что все, вероятно, даже с лихвой возвращено уже р.-к. Костелу...
         А ведь мы видим лишь начало похода, предпринятаго во славу р.-к. Церкви р.-к. духовенством — по новой, мирной программе.
         Тут штрафами, судами, перемещениями одиночных ксендзов ничего не поделаешь: все это создает лишь между р.-к. духовенством мучеников, еще более окружая ореолом их подвиги, явно совершенные во вред Православию и русской народности.

         Посмотрите, например, что творится в самой Вильне — этом главном узле политической, административной, умственной, русской жизни С.-З. края!
         Словно дерзкие вызовы России, как грибы, растут здесь, множатся польские музеи, устроенные с такой любовью, по такой системе, с таким духовным подъемом, что в сравнении с ними наш захудалый, сумбурный Музей при Виленской Публичной Библиотеке кажется какой-то насмешкою над наукой, историей и здравым смыслом.
         Многаго, конечно, не покажут вам здесь, постороннему, русскому посетителю, но зато как умело сделаны в витринах, по стенам намеки на прошлое!!.
         Утрата бывшаго «музеума» давно, общими усилиями Виленских польских патриотов, с избытком пополнена, тем, что собрано на этих выставках польских мечтаний, надежд, тщеславия и скорби о былом...

         На ряду с музеями — польския библиотеки, общества, книжныя лавки, лавки с крестиками, молитвенниками и проч., с направлением открыто легальным, но, в тайниках программ, несомненно дразнящим те-же мечтания о «былой Польше от моря и до моря», напоминающим о р.-к. религии, яко-бы угнетаемой русскими, стоящей неизмеримо выше Православия, — а, потому, подтачивающая незаметно местную, культурно-национальную миссию России.
         Как хорошо делают свое незаметное, патриотическое дело в Вильне, хотя-бы выставки иного рода — самыя невинныя на вид и по названиям — сельско-хозяйственныя, художественныя, даже конския, цветочныя, птичьи, «Казимировский базар» и проч.!!.
         Все оне, в связи с общей работою польско-иезуитской пропаганды, наглядно показывают степень высоты польской культуры в С.-З. крае, подчеркивают значение «Польши» для населения края, говорят об ея успехах, что особенно бросается в глаза при отсутствии специально-русских, крупных выставок подобнаго-же рода..
         Мы знаем, что все это — ложь, бутафория — со стороны поляков — и молча миримся, стушевываемся...

         Кажется, что общаго между канонизованными святыми р.-к. Церкви и Адамом Мицкевичем, Одынцем, Сырокомлей и др. польскими писателями, открыто и тайно ненавидевшими Россию, страстно воспевавшими былую «Польшу»?!...
         И тем не менее целая коллекция их изображений, в виде весьма ценных, красивых монументов с бюстами, эмблемами, венками, надписями, незаметно, исподволь выросла вдоль стен прекраснаго Св.-Янского костела Вильны, восхищая польских туристов, набожных пилигриммов, приезжающих и приходящих для поклонения местным святыням, воспитывая, в известном, желаемом направлены, умы и сердца местнаго, польскаго юношества.
         В русском путеводителе по нашей Вильне, в числе городских достопримечательностей, изображены и некоторые, более интересные, из этих монументов польской, политической культуры. Не помню, есть-ли там, в путеводителе, снимки с памятников гр. Муравьева, Императрицы Екатерины...
         Будущий, нелицеприятный, русский историк, с документами в руках, конечно, разскажет еще изумленному русскому обществу о том, как, при котором генерал-губернаторе, т. е. с чьего дозволения или попустительства, на чьи пожертвования, при сонливом молчании, так называемаго, местнаго, русскаго общества и русских, патриотических местных организаций, рядом со статуями р.-к. святых, вырос, как из под земли, этот пышный Пантеон польских знаменитостей, столь открыто осуждавших русскую культуру, русскую славу, клеветавших подчас на Россию перед Западной Европой...

         А вот хотя-бы недавняя, с виду такая невинная, торжественно-погребальная, выставка предметов, связанных с памятью польской писательницы Э. Оржешко...
         Мы были на ней, на этой политической демонстрации, и вынесли впечатление, довольно-таки сложное, тяжелое, еще раз невольно преклонившись перед поляками за их уменье красноречиво говорить пробелами, умолчаниями, намеками, полу-фразами, полу-образами, при том так, что желающий возстановит сам, в своей душе, истинный, поэтический образ польской патриотки. презиравшей, ненавидевшей Россию, и — увы! — недождавшейся освобождения «Польши», от «иноземнаго ига», хотя и умершей в надежде на «конечное торжество правды».

         Передают, что, если Пантеону Св.-Янскаго костела на время, по крайней мере, против желания польскаго общества, не суждено увеличивать свою коллекцию бронзовых, мраморных воспоминаний о былом, то предположен ряд выставок, посвященных разным, сошедшим в могилу, знаменитостям — определенной политической окраски...
         Поживем, увидим...

         А пока, пройдемся по Вильне, в один из летних дней, когда русская интеллигенция мирно отдыхает себе по дачам, в именьях, на курортах, но когда, зато, десятки тысяч пилигримов-католиков стекаются в Кальварию, посещая мимоходом и Вильну, когда особенно, поэтому, не дремлют местные костелы, ксендзы и девотки.

          Посмотрим-же, что видят у нас, в Вильне, например, белорусский, литовский мужичек или белорусская, литовская баба, подросток, проходя по улицам, кочуя от костела к костелу, от каплицы к каплице, чего они здесь, в Вильне, наслушаются, какия впечатления унесут с собой, в деревню, где снова поджидают, стерегут их ксендз и костел?!...

         Вот — картина с натуры, постоянно повторяющаяся в нашем городе:
         Повсюду польская речь. Дамския шляпки — в виде конфедераток; конечно не у всех. Польския вывески. Переводы с русскаго на польский язык на вывесках, в магазинах, да же у мест, где запрещается «складывать и делать нечистоты». Афиши на польском языке. Польская упряжь на конях местной аристократии. Кучера с «бичем.» Извозчики, говорящие по-польски. Объявления на польском языке — о какой-то выставке. Пантеон польских знаменитостей Св.-Янскаго костела. Такие-же Пантеоны, в миниатюре, в окнах польских магазинов, где бросаются в глаза открытки с изображениями польских героев, витязей, солдат, со сценами на патриотическия темы из жизни былой, славной Польши... Польские рестораны, гостинницы, цукерни. — Православная, окатоличенная Остро-Брамская Божья Матерь, незаконно отнятая когда-то у русских, но продолжающая говорить, хотя и на чуждом ей, несвойственном языке, о том, чем была здесь, в Вильне, когда-то Россия, униженная и едва терпимая; чудотворная икона, чтимая и православным населением, но у которой, по мнению ксендзов, девоток, яко-бы, действительны теперь лишь моления о «Польше», да проклятия по адресу России... Пышные костелы. Ксендзы. Костельный звон. Таинственная вереница клериков местной р.-к. духовной семинарии, проходящая по улицам. Многотысячная, запыленная процессия мужчин, женщин, детей, во главе с молодым, самодовольно улыбающимся, ксендзом, в цветочных гирляндах, под сенью хоругвей, вокруг икон, поющая молитвы на польском языке: она, сделав долгий, трудный путь, пришла в город из уезда. Но ей далеко, конечно, до процессий, устраиваемых по городу, из костела в костел, под опытным руководством местных ксендзов и девоток: тут совершается нечто грандиозное, прямо головокружительное, театрально-сказочное, которое не может, однако, не поразить воображение, чувство простого, набожнаго человека деревни...

         А, если он, этот гость, принадлежит к интеллигенции, то к его услугам в Вильне — польский театр, польские концерты, польския, местныя газетки, открыто объявляющая войну всему русскому и нагло, безнаказанно утверждающая, вопреки данных истории, здравому смыслу и роковой очевидности, что Литва и Белоруссия никогда не были «Россией», а были, есть и останутся «Польшей», что «Россию» здесь, в С.-З. крае, выдумали чиновники да попы...
         Быть может, ему подсунут и «Нашу Ниву», издающуюся, на белорусском наречии, русским человеком, думающим печатно по-польски, или другую русскую газету, издающуюся на русском языке, но чувствующую, думающую по-еврейски...
         Недавно ему показали-бы не без злорадства, в какой преступной заброшенности находится сквер у памятника гр. Муравьева, сравнив его с чудными цветниками у театра, у кафедральнаго костела, как опять-таки с произведениями местной, высокой, польской культуры. Его повели-бы, пожалуй, к дому, где помещается часовня мариавитов, показали-бы выбитыя в ней правоверными католиками стекла, разсказав смешные анекдоты на тему о том, как оттаптывают несчастным мариавитским ксендзам, нарочно, во славу р.-к. Костела, мужицкими сапогами полубосыя их ноги, или как дети Виленской польской интеллигенции, в том числе нередко и воспитанники местных, русских, учебных заведений, бегут за мариавитским духовенством, крича ему в догонку по-козлиному, с тайнаго благословенья своих ксендзов, при поощрении, гордящихся подвигами молодежи, родителей...
         И, поверьте, что поляк-патриот, заезжий из провинции, или зашедший в современную Вильну, по этим и по сотням других признаков, может, с облегченным вздохом, вознести благодарственныя молитвы у иконы Остро-Брамской Божьей Матери за то, что «святое дело ойчизны» понемногу, хотя и не быстро, делается...

         А на ряду с этим спокойным, жизнерадостным, дыханием польско-иезуитской пропаганды, многое ли говорит, в современной Вильне, напоминает о России?!.
         Конечно по улицам движутся еще русские полки, караулы; громыхает артиллерия; гарцуют казаки. По временам пронесется звон с колоколен православных храмов. Повсюду — мундиры, кокарды русскаго чиновничества, глядящаго самоуверенно на остальное человечество. В уличных киосках, у разносчиков, продаются местныя русския газеты. На ряду с польскою, слышится и русская речь. По соседству с польскими книжными магазинами весело сияют окна магазинов русских.
         А рекламы о «коньяке Шустова» — в лавках, на конке, по углам улиц, даже на первой странице местнаго «официоза», — рекламы в прозе, стихах и красках, — силятся насадить, привить, прославить в С.-З. крае русскую культуру.

         Не дремлет здесь, в Вильне, по-прежнему борясь за русские интересы, за русское достоинство, русская власть.
         Но что, в сущности, может она сделать, при отсутствии в крае постоянной, местной русской интеллигенции, при общем, дремотном состоянии здесь русскаго сознания русской мысли, русскаго чувства, при общем равнодушии нашем к политике?!..

         Что может сделать, при тех-же неблагоприятных условиях, единственно свободно, смело, без оглядок назад и в стороны, говорящая, газета «Белорусская Жизнь», изо дня в день истекающая собственной кровью, к голосу которой лишь вяло, сонно прислушиваются, да и то те, кого пощекочет неприятно слишком нервное, редакторское перо, да читатели провинции, от которых ничто, в жизни края, не зависит?!...

         Есть у нас, в Вильне, и общественно патриотическия, русския организации... Их даже довольно много. Но оне теоретически борятся с российской революций вообще, оставляя в стороне главные, опасные элементы С.-З. края, именно составляющие польско-иезуитскую пропаганду. «Польский вопрос» для них, этих представителей центральной России, как-бы не существует. А потому и силы их не служат политическо-культурным, местным вопросам нашего края: оне пропадают даром, не помогая местному Правительству.
         Это-ли не недоразумение? Это-ли не горе для русскаго, краевого дела?!...
         Если гр. Муравьев, явившись в Вильну, в 1863 году, на-скоро стал создавать здесь «Россию», русское общество, русское купечество, русское дворянство, русскую науку, возложив на них бремя борьбы с «Польшею», то разве все это имеем мы, в наши дни, — не по кличкам, конечно, не по платью, а по деятельности, полезной государству?!.
         Если даже ему пришлось оставить неразрешенным в С.-З. крае «польский вопрос», то разве вопрос этот благополучно разрешен к нашему времени?!.
         Если он, грозный, мудрый и всесильный, представитель русскаго Царя, не был в состоянии искоренить в местных русских деятелях обычныя русския «Авось», «Небойсь!» и «Шапками закидаем!», то разве все это не процветает по-прежнему среди современной нам, русской интеллигенции Вильны?!.
         Разве то, во что обращены хотя-бы наши — Публичная Библиотека и состоящий при ней Музей — не лучшая иллюстрация степени нашего теперешняго самочувствия, самосознания?!

         И, если-бы гр. М. Н. Муравьев мог воскреснуть и вернуться в Вильну с прежней его, диктаторской властью, то он наверное не стал-бы бороться с «Польшею», в ея, иногда смешных, театральных, бутафорских проявлениях, оставив эту грязную работу на будущее, а, зато, всей мощью своей личности, со всей убежденностью любящаго свою великую Родину — Россию человека, ударил-бы прежде всего по местным русским людям, разогнав их сладкий, безпечный сон и призвав их к прежней, научно-культурной, мирно-боевой работе.
         Тогда кончилось-бы в Вильне сонное царство с надписью над входом в него «все обстоит благополучно», — с надписью, только затемняющей, русское, краевое сознание, и совершенно несогласующейся с действительностью...
         Пустующий ныне дворец генерал-губернаторов наполнился-бы опять былой, плодотворно-осмысленной жизнью...
         «Польскаго вопроса» давно уже не существовало-бы, если-бы в С.-З. крае был разрешен раз навсегда, безповоротно, вопрос «русский»...
         Ах, Муравьева-бы сюда, к нам, в Вильну, Муравьева, хоть на несколько только лет!!

         «Да что это вы все бредите Муравьевым?!» спросят меня, пожалуй, не без раздражения Виленские русские патриоты из среды полякующаго чиновничества. «По вашему, не разставить-ли уже по мирному краю виселицы, не закрыть-ли костелы, не прекратить-ли р.-к. процессии, не заколотить-ли двери польских музеев и не упразднить-ли в Св.-Янском костеле Пантеон польских страдальцев за идею о возстановлении «Польши»?!
         «Боже нас сохрани от подобных и иных безумий разрушения, репрессий, зажимания чужого рта!» отвечу я с полной откровенностью: «Конечно, было грубой ошибкой со стороны высшей власти в крае проспать устройство такой постоянной демонстративной выставки на политической подкладке, как Пантеон знаменитостей, при том в доме молитвы, который должен служить, между прочим, и делу сближения с Россией отдельных народностей, а не местом проповеди вражды, человеконенавистничества и борьбы со всем русским... И во времена Муравьева поляки не посмели-бы мечтать о чем-либо подобном в Вильне... Но раз Мицкевич и другие его единомышленники прочно уселись под сводами Св.-Янскаго костела, то было-бы непростительной ошибкою, грубым скандалом, их оттуда трогать. Имеются-же ведь еще в распоряжении великой России иныя средства борьбы, чем произвол грубой силы, которую следует употреблять лишь в крайности, против грубой-же силы... И снова, как не вспомнить Муравьева, мудро поучавшаго нас, что в С.-З. крае, для разрешения «польскаго вопроса», нужны не штыки, не пушки и солдаты, а нечто совсем иное: нужно польской культуре противупоставить здесь умело, убежденно, непоколебимо, открыто культуру русскую, польско-иезуитской пропаганде — те-же средства, с помощью которых так успешно творит чудеса она: науку, искусство, музеи, храмы, школы, органы печати, выставки, лекции, религиозныя процессии, книги, брошюры — на местныя, краевыя темы и т. п. Что мешает, например, нам, русским, хотя бы во всех садах города Вильны устроить из бронзы свой Пантеон русских знаменитостей, свидетельствующих о русской культуре, о русской славе, о русской доблести!?.. Надо, затем, неустанно, не жалея средств, отыскивать, спасать, делать общим достоянием, новыя и новыя документальныя, вещественныя доказательства наших исторических прав на здешнюю землю, обильно орошенную русской кровью: чем их будет больше, тем лучше. Надо копить, как сокровище, памятники русско-православной старины, укреплявшие в нас сознание наших прав на уважение и первенствующую роль. А мы в этом направлении остановились на полпути!.. Надо перестать стыдиться быть русскими и не позволять, безнаказанно нахалам из враждебнаго нам лагеря наступать нам на ногу, публично плевать нам в глаза... Необходимо вообще проснуться, встряхнуться, сбросить с себя «Сергиевщину», «Потаповщину», не убаюкивать сознание свое разными «отчетами», а работать и работать, в поте лица, на культурной почве, на каждый удар противника отвечая градом ударов. при том его-же оружием, изучая его-же приемы, его планы. Одним словом, нам ничего иного не остается, как самим стать рядовыми чернорабочими русской культуры, сбросить с плеч спесивое барство и природную лень, да учиться, учиться у врагов наших, как надо любить Родину свою не на словах только, а на деле упорнаго, убежденнаго труда, во славу ея... Вот наша политическая программа.
         Выразимся еще определенней, яснее... Мы убежденно стоим не за возвращение к мрачной эпохе Муравьевских репрессий, вызванных крайней необходимостью и обстоятельствами, которыя, даст Бог, не повторятся, не за изгнание из Вильны и С.-З. края всего польскаго только потому, что оно — «польское», нам враждебное и неприятное, при том с помощью одной лишь грубой силы и бронированнаго кулака, а за столкновение двух великих славянских народностей — русской и польской — в открытом, благородном бою, с поднятым забралом. с девизом «истина!» на устах, с молитвой в душе, — столкновения на почве науки, археологии, искусства, религии, школы... При этом необходимо уважение к врагу, любящему не менее нас свою веру, свое отечество, чтущему своих героев, охраняющему свои могилы и неизлечившему еще своих ран...
         Без этой вечной угрозы нашему историческому достоянию, русскому достоинству, интересам вверенных России в С.-З. крае отдельных народностей, без способности сознавать возле себя культурнаго, ненавидящаго нас, врага, усчитывающаго слабыя стороны нашего вооружения, не мыслимы для нас успехи.
         Помните, что говорил дальновидно Муравьев Корнилову — на счет постановки в Вильне, в будущем, памятника с надписью «Польскому мятежу — благодарная Россия»?!
         Мы вообще не за мертвый, полицейско-канцелярский покой, не за сытое, мирное благополучие отдыхающих на дешевых лаврах потомков победителей, а за постоянную жизнь на аванпостах, за вечный, победоносный прогресс, т. е. за неустанное движете вперед, за упорный, боевой труд — в деле борьбы двух враждующих между собою культур...
         Вот почему мы стоим и за то, чтобы Виленскому учебному округу, по завету Муравьева, как единственной, сплоченной корпорации образованных русских людей, было возвращено прежнее его, Корниловско-Муравьевское, значение научно-культурной, русской силы в С.-З. крае...
         Мы за возстановление красы и гордости округа — Виленских Публичной Библиотеки и Музея — в их былом, Корниловском, культурно-научном, подобающем им, высоком значении...

V.

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин», 1911. Титульная страница с автографом автора

         Перейдем теперь к продолжение описания причин, сыгравших выдающуюся роль в истории гибели Виленской Публичной Библиотеки и ея Музея.
         Итак, третьей «казнью Египетской», обрушившейся на их «Корниловско-Батюшковское» благополучие, несомненно явилось так называемое «Положение» 31 декабря 1876 года, создавшее Библиотечную Комиссию «для устройства Библиотеки с состоящим при ней Музеем, равно как для управления сим учреждением, впредь до издания устава и штата Библиотеки» §) 1-й «Положения»).
         Таким образом «Положение», во времена Сергиевскаго было составленно на-спех, лишь-бы дать хоть что-либо, определяющее оффициальную сторону учреждений.
         Но мог-ли Иван Петрович Корнилов, зорко следивший за Вильной, предвидеть, что это легкомысленное, временное произведение его бывшей канцелярии просуществует благополучно до наших дней, угрожая сделаться чем-то вечным, единственным для Библиотеки и Музея, пережив и его, Ивана Петровича, и творца «Положения» Н. А. Сергиевскаго?!... Мог-ли он думать, что найдется и писатель, который, воздаст хвалу подобному убожеству канцелярщины?!...
         А так и случилось...

         В статье г. Миловидова «Из истории Виленской Публичной Библиотеки» (отчет 1910 г.), видимо, как образчик чего-то дельнаго, поучительнаго, приводятся и 13 § § этого «Положения».
         Смело можем утверждать, что во всей России не найдешь казеннаго, на правительственныя средства содержимаго, учреждения, жизнь котораго определялась-бы десятком безсодержательных, жиденьких, составленных поверхностно, параграфов, где, в сущности, ничего не определяют и никого, ни к чему не обязывают.
         Мы не приводим их здесь, не подвергаем критике, так как для этого потребовалась-бы особая статья, а мы отвлеклись-бы слишком в сторону от главной задачи нашего настоящаго труда.
         К тому-же подобныя вещи надо читать в подлиннике, в связи с теми статьями, к которым оне приложены: тогда лишь вполне оценишь их качества...
         Единственный пункт (§ 8), касающийся обязанностей председателя Комиссии, говорят о том, что это лицо «принимает все меры к сбережению находящихся в Библиотеке и Музее рукописей и разных предметов», распределяет занятия между членами и членами-сотрудниками Комиссии, избирает дежурнаго при читальной зале Библиотеки и т. п.
         Этим и ограничивается все, что содержится в «Положении» относительно обязанностей лиц, составляющих Комиссию.
         Ни слова о значении, о цели учреждения.
         Ни об обязанностях заведующих Библиотекой и Музеем; ни об ответственности председателя и подчиненных ему в случае пропажи, порчи имущества, ни о том, как, по чьему распоряжению, производится ревизия Библиотеки и Музея. Какого рода учреждается для Комиссии отчетность? Как происходит передача имущества, при перемене в составе Библиотечной Комиссии, от одного служащаго другому?...
         Ничего, ровно ничего!
         Безценныя научныя сокровища Библиотеки, Музея, между которыми имеются, кроме того, и вещи огромной денежной стоимости, брошены на усмотрение, произвол нескольких служащих, кучки чиновников. А все остальное зависит уже от личных их, нравственных, служебных, научных качеств...
         «Комиссия» говорится в § 2-ом «Положения»: «находится в ведении Министерства Народнаго Просвещения, под главным начальством Попечителя Виленскаго учебнаго округа».
         Но в чем заключается это «ведение», это «начальство», опять-таки ни слова...
         И тут, в округе, значит, никто ни к чему не обязывается, никто ни за что не отвечает...
         Таким образом, «Положение» является, на наш взгляд, типичным представителем того, как вдумчиво, любовно, научно и заботливо относился вообще Н. А. Сергиевский к таким учреждениям, как Вил. Публ. Библиотека и Музей, а также наглядной иллюстрацией того духа, который царил в его канцелярии.
         В то-же время оно, это «Положение», указывает и на полное обезличение педагогическаго персонала округа той отдаленной эпохи, который — надо думать — не имел возможности, или не желал, оказать какое-либо влияние на содержание столь важнаго документа, определявшаго жизнь и судьбу детищ И. П. Корнилова...
         Право, еслибы я лично не знал Сергиевскаго, его времени, не имел-бы возможности детально изучить некоторые случаи из эпохи «Сергиевщины», то мог бы заподозрить тут особую, предусмотрительную мудрость со стороны покойнаго Николая Александровича, именно в этой неопределенности, туманности, расплывчивости ужаснаго «Положения», — как наличность желания развязать себе и своим преемникам руки в деле поддержания в наших Виленских ученых учреждениях Муравьевско-Корниловскаго направления...
         И, действительно, каких только чудес нельзя было-бы, конечно, при желании, сделать в Библиотеке и Музее с подобным уставом, хотя-бы уж потому, что под параграфы «Положения» подходит все, что угодно!!. Ничего не указывается, но ничего и не воспрещается...
         В такой, исключительной обстановке хорошо-бы жилось И. П. Корнилову, его сподвижникам.
         Надо думать, что они, и под неопределенным, безцветным знаменем «Положения», продолжали-бы, во славу науки, просвещения Родины, свое великое, незаметное, культурно-научное, дело...
         Но именно потому, что «Положение» позволяло делать что угодно, ни за что не отвечая и давая простор личному произволу начальства, оно и пришлось как раз кстати к режиму Сергиевскаго.

         Однако, уже во времена самого Сергиевскаго, обнаружился и главный, с точки зрения интересов службы, канцелярский недостаток этого произведения: его полная непригодность к установленным в округе отчетам, шаблонам, трафаретам.
         Нарушалась, таким образом, общая гармония и красота картины.
         Не было должнаго порядка, учрежденнаго строгими правилами...
         И вот сам Сергиевский начинает волноваться, тем более, что слышатся протесты и со стороны научных сил округа, оставшихся в наследие от Корнилова, чувствуется и неудовольствие последняго.

         Но прежде, чем перейти к изложению попытки Сергиевскаго — выйти из неопределеннаго положения угрожавшаго служебному его благополучию, посмотрим, как относится к «Положению» современная нам Библиотечная Комиссия.
         Представитель этой Комиссии и, так сказать, выразитель ея взглядов, г. Миловидов, в статье «Из истории Виленской Публичной Библиотеки», сухо, неполно, изложив, как создалось «Положение», сопровождает эту часть своего труда следующим философским соображением:
         «Так как это „Положение“ представляет пока единственное основание для административнаго устройства Виленской Библиотеки, и может быть останется таковым не один еще десяток лет, то мы считаем нужным привести его в целом виде».
         Ни попытки, затем, мало-мальски критическаго отношения к этой безпримерной насмешке в виде «Положения» — над судьбой Виленских ученых учреждений, ни изображения роковых, грустных последствий от него...
         Видимо находя «Положение» — чуть не верхом канцелярскаго совершенства, г. Миловидов сопровождает его предисловием в торжественно-повествовательном стиле:
         «Так вески аргументированное ходатайство Министра (Народнаго Просвещения) достигнуло цели: 1) заслушанный проект был одобрен Комитетом Министров и 31-го декабря 1876 года „Положение“ получило Высочайшее утверждение.»
         Иными словами, все произошло так, как было желательно, и, благодаря Н. А. Сергиевскому, Виленские — Библиотека и Музей получили то, что соответствовало их нуждам; а в этом великом благодеянии, оказанном Виленскому учебному округу, сыграло видную роль и Министерство.
         Мы вполне понимаем чувства г. Миловидова, как подчиненнаго, пишущаго о своем начальстве, а потому несмеющаго громко высказываться и думать вслух; мы также знаем, что в своих литературных трудах он является убежденным поклонником Н. А. Сергиевскаго, хотя успевает совместить это поклонение с приверженностью к идеалам гр. Муравьева и Корнилова...
         Но, с другой стороны, мы не можем понять той развязности, с какой, поднеся русскому обществу текст «Положения», он точно хочет всех уверить, в своей статье, что с этим «Положением» все обстояло и до сих пор обстоит благополучно...
         Позволим себе совершенно разойтись, в этом отношении, не только с г. Миловидовым, как автором статьи, но и с Библиотечной Комиссией, и с управлением Виленскаго учебнаго округа, поместивших статью в свои отчеты тем как-бы подчеркнувших свою полную солидарность с автором...
         Надо-же серьозно относиться к тому, что пишешь, а тем более, печатаешь...

         По нашему мнению, если «Положение» благополучно просуществовало 23 года при одном лишь г. Сергиевском, а, затем существовало и при его преемниках, то не потому лишь, как уверяет, в статье своей г. Миловидов, что осуществлению чего-либо более определеннаго мешало Министерство Финансов, а потому, что оно видимо было удобно для начальства Вилен. учебн. округа, давая полный, ничем неудержимый, простор произволу личных взглядов, симпатий, направлений.
         Под него, при желании, можно было (как мы это уже и указали) подвести все, что угодно, оправдавшись потом, вывернувшись, отписавшись по всем правилам канцелярскаго искусства, укоренившихся в Вил. учебн. округе времен «Сергиевщины», сохранив, тем не менее общий тон благожелательнаго отношения к Библиотеке и Музею в прежнем, — «Корниловском» духе...
         Давая страшную силу в руки начальствующих, оно, это «Положение», совершенно обезличивало, гнуло в дугу, запугивало подчиненных, служивших в Библиотеке: разве могли они в случае протеста с их стороны, сослаться, в свое оправдание, хоть на один из его параграфов?!...
         С одной стороны, хитроумное «Положение», ни к чему, никого, никогда не обязывая, обязывало ко всему, что показалось бы желательным окружному начальству...
         Отсутствие в этом типичном документе времен «Сергиевщины» хотя-бы намека на какой-либо контроль, на отчетность, на ответственность, бросало Виленския учреждения на нежелательный для науки, опасный путь всякаго рода таинственных, загадочных приключений...
         Просмотрите все оффициальные отчеты Публичной Библиотеки и Музея, за все время их существования, поищите в них хоть намек на ревизию, т. е. на фактическую проверку безценных сокровищ Библиотеки, ея казеннаго инвентаря: ваш труд будет напрасен, так как, на сколько нам известно, никто, никогда Библиотеку не проверял фактически, по описям, инвентарям, от рукописи к рукописи, от вещи к вещи...
         Нет ничего о таких ревизиях и в статьях г. Миловидова, служащих как-бы изящными, литературными иллюстрациями к «отчетам».
         Правда, в статье «из истории Вил. Публ. Библиотеки», упомянуто о ревизии, будто-бы произведенной в 1874 году академиком А. Ф. Бычковым, как о чем-то исключительном, но ведь это не была ревизия учреждения, как утверждает автор, а лишь ознакомление столичнаго ученаго с вопросом об общих порядках в Библиотеке?!...

         Право, какая-то блаженная Аркадия, прямо в России небывалая, при том в казенном, правительственном учреждении более 40 лет существующем на средства Правительства, русскаго народа, имеющем свой особый штат служащих, получающих, в свою очередь, жалование, чины, награды и проч!?...
         Невольно вырвется: если блаженствовало с «Положением», не добившись его замены чем-либо более определенным, управление Вил. учебн. округа, то что же смотрели в Минист. Народн. Просвещ., мирясь с подобным порядком и находя его терпимым?!..
         Что молчала все время Академия Наук, во имя интересов обще-научных, как представительница России — в вопросах науки, обязанная вмешаться в «Положение», как в позорище, явно угрожавшее безопасности сокровищ, сосредоточенных в Библиотеке — сокровищ, в судьбе которых заинтересован не только С.-З. край, но вся Россия — скажу даже сильнее, — вся Европа?!.
         Ведь доходили же отчеты по Виленскому учебному округу, по Библиотеке и Музею и до Академии...
         Наконец, как могли молчать — русское общество, другия ученыя учреждения, писатели, публицисты, люди науки, соприкасавшияся с порядками Библиотеки?!...
         Почему молчали, наконец, Виленские генерал-губернаторы?!
         Для меня все, однако, становится ясным, если взглянуть спокойно, трезво, на исключительное, заброшенное состояние наших Виленских ученых учреждений...
         Дожить мирно, блаженно, в продолжении слишком сорока лет, со подобной чиновно-кааенною Аркадией до нашего времени, можно было лишь при следующей, опять-таки, исключительной, обстановки:
         1) Надо было, чтобы и Министерство Народнаго Просвещения, и попечители Вил. уч. округа, и высшее начальство С.-З. края с годами утратили всякую веру — в пользу, значение; в насущную необходимость для России, для С.-З. края, Виленских несчастных учреждений, а также, значит, и веру в их живучесть, в их великую, научно-культурную, будущность.
         2) Надо было, чтобы, в виду только что указаннаго равнодушия правящих, власть-имущих, высших сфер Родины, сами служащие в учреждениях, с годами, утратили-бы веру в историческую правду, наложенную гр. Муравьевым, Корниловым в учреждения, в их научно-культурную миссию, а, вместе с тем, и всякую надежду на улучшение положения учреждений, всякую веру в их светлую, продуктивную будущность.
         3) Необходимо было, чтобы и научныя силы С.-З. края приведены были в дремотное состоите, исключающее возможность обличений, протестов; чтобы, в то-же время, и такия-же силы остальной России убедились в то, что Виленския учреждения — мертвы и безполезны, что они не представляют более интереса для науки вообще, утратили навсегда свою жизнеспособность, а потому и недостойны внимания, забот и поддержки.
         4) Надо было, чтобы судьба 30-ь лет продержала Виленский учебный округ под «душившей его, тяжелой гробовою плитой» — «Сергиевщины».
         5) Наконец понадобилось такое исключительное стечение благиприятствующих обстоятельств, чтобы в течении слишком сорока лет существования Виленской Публичной Библиотеки, никакое скандальное происшествие в ея жизни, в жизни ея Музея, не привлекло-бы к себе внимания всей оффициальной России; чтобы ничто не возмутило олимпийскаго величия Вил. уч. округа и не встревожило русской интеллигенции...
         Одним словом, надо было, чтобы Господь разгневался на наши учреждения и послал-бы им ряд тяжких испытаний...

         Возьмите «Отчет о состоянии учебных заведений и учреждений Вил. учебнаго округа» за 1910 год, — и в особом отделе его «ревизии» вы увидите, что, в отчетном году, все было обревизовано в округе, кроме..... Виленских Публичной Библиотеки и Музея.
         Так сильны еще и в наши дни традиции «Сергиевщины», оставлявшей в тени заброшенныя, полузабытыя учреждения!!.
         Их, эти учреждения, еще раз не обревизовали, быть может, и от того, что к тому не обязывает управление округа роковое «Положение» 1876 года...
         Ревизии-же были-бы здесь очень и очень нужны, хотя-бы в виду следующаго факта, имевшаго место не так давно — всего в 1902-1903 году.
         Слышало-ли что-либо, например, русское общество Вильны хотя-бы о возмутительном происшествии, случившимся в это время в Музее, состоящем при Библиотеке?!
         А это происшествие заключалось ни более, ни менее как в том, что из Музея пропало множество золотых, серебряных, платиновых, медных монет, между которыми были уники, медалей, жетонов, массонскаго значка, сабли, кинжала, запонки, осыпанной опалами, бриллиантами, изумрудами, безценных, древних камей и проч. — всего в количестве нескольких сот предметов?!
         Наверное Виленцы, и не слыхивали, и не подозревали, об этом, читая отчеты в Вил. Публ. Библиотеке, а также статьи, посвященный последней г. Миловидовым....
         Если я узнал о подобном, научно-административном скандале, то лишь случайно, будучи в Смоленске, от местной полиции, в которую пришла секретная бумага — из полиции Виленской, на тот случай, когда воры вздумали-бы сбывать краденое в Смоленске, между любителями, продавцами старины.
         У меня вот сейчас лежит, перед глазами, печатная ведомость украденнаго: это — значительная, лучшая часть, нумизматической коллекции Музея, которою он по-справедливости гордился...
         И вдруг.... «Какой пассаж?!»...
         Мне неизвестно, в точности, когда, в какой обстановки, была совершена возмутительная, дерзкая кража, когда и как ее обнаружили: «Сергиевщина» не любит вводить лишних, непосвященных, в свои таинственныя лаборатории...
         Но по отчетам Библиотеки (1902, 1903 г. г. и другим» видно, что с 27 сентября 1902 года археологическим отделом Музея (где и была совершена кража) заведывал г. Миловидов.
         Бумага-же из Виленскаго Городского Полицейского управления помечена январем 1903 года.
         Отсюда — естественное предположение, что разгром Музея произошел при г. Миловидове, который, к слову сказать, состоит членом Библиотечной Комиссии с 4 апреля 1901 года, т. е. являлся, как служащий в Вил. учебн. округе, лицом, с остальными членами Комиссии, ответственным за общую сохранность Музея, за порядки, учрежденные в последнем — в целях ограждения музейнаго имущества от всякаго рода нежелательных случайностей...
         Интересно-бы знать, поэтому, хоть теперь, русскому обществу, в заведывание-ли археологическим отделением Музея г. Миловидова случилась пропажа?
         Если «да», то — следующий, прямо из перваго вытекающий, вопрос:
         Какже после подобнаго случая г. Миловидов не был не только немедленно устранен от заведывания Музеем, но и до сих пор преблагополучно продолжает исполнять прежния свои обязанности, оставаясь членом Комиссии и принимая участие в составлении ея отчетов?!
         Затем, сами собой, невольно рождаются следующие вопросы:
         а) если обстановка, создавшая выгодное положение для похитителей, обусловливалась порядками, установленными г. Миловидовым во вверенном ему по службе учреждении, то как сам г. Миловидов не догадался немедленно-же уйти из состава Библиотечной Комиссии? Как сам он не потребовал до сих пор производства оффициальнаго разследования?
         б) Кто из служащих, конечно, низшаго персонала, прикосновенен к этой пропаже, так как очевидно, что без «своего», хорошо знающаго размещение Музея и его коллекций, человека, тут не могло, конечно, обойтись, а унести незаметно такой, громоздкий предмет, как сабля, немыслимо без допуска в Музей в то время, когда там нет публики. У кого на руках находились ключи от витрин?!.
         в) Сообщено-ли было немедленно, вслед за обнаружением пропажи казеннаго имущества, при том на значительную сумму, в правительственном учреждении, местному гражданскому прокурору и произведено-ли было следствие судебным следователем?
         г) Каковы были результаты этого следствия (если оно, конечно, производилось?), т. е. обнаружены-ли были виновники кражи, а также лица, способствовавшия им совершить кражу и небрежно-относившияся к своим прямым служебным обязанностям — из служебнаго персонала Библиотечной Комиссии?.. Отысканы ли, возвращены-ли в Вильну пропавшия вещи? — Кто, какое, за что именно, понес наказание из всех, только что поименованных лиц?!..
         д) Известно-ли было управлению Вил. уч. округа о краже? Произведено-ли было со стороны начальства округа, независимо от действий судебных властей, какое-либо разследование по поводу этого печальнаго случая? Наложил-ли округ на кого-либо из служивших в Библиотеке взыскание и какия принял серьозныя меры, чтобы подобныя безобразия в жизни Библиотеки и Музея впредь стали-бы невозможными? Или все предали забвение — на ряду с заурядными происшествиями?!..
         е) Как могло случиться, что о таком вопиющем, всероссийском скандале, ничего не знали граждане г. Вильны?!.
         ж) Почему о нем промолчала Виленская «пресса» того времени?!
         Быть может хоть нынешнее наше заявление вызовет объяснения, заставит управление Вил. уч. округа и Библиотечную Комиссию оглянуться серьозно на эту грустную, загадочную страницу своего, еще сравнительно недавняго. прошлаго, дать в ней отчет обществу и государству...

         Во всяком случае разсказанный только что мною факт из жизни Вил. Публ. Библиотеки, хотя и случившийся при попечителе В. А. Попове, служит яркой иллюстрацией режима Н. А. Сергиевскаго, продолжавшагося в отношении Библиотеки, Музея и при г. Попове. В то-же время, он удивительно характеризует обстановку, созданную для этих учреждений знаменитым «Положением» 1876 года...
         Ни в одном из отчетов по округу, по Вил. Публ. Библиотеке, о крупной краже массы драгоценной старины не упоминается ни словом.
         Не говорится о ней и в статьях г. Миловидова, посвященных прошлому Библиотеки, в том числе и в произведении его, приложенном к отчету 1910 года — «Из истории Вил. Публ. Библиотеки».
         Напротив, в упоминаемой статье, на стр. 50-й. подчеркивается, что В. А. Попов (во времена котораго и случился скандал) не только «весьма сочувствовал Библиотеке, но и сделал для нея очень много?»
         А о Библиотечной Комиссии той эпохи г. Миловидов пишет целые хвалебные гимны, ей, и только ей, отдавая должную дань в деле приведения Библиотеки в желательный, блестящий, прямо идеальный, вид...
         Послушайте-ка его!..
         «Библиотека успела вырости в стройное учреждение, удовлетворяющее требованиям библиографической науки» уверяет г. Миловидов, точно забыв, что в этом-же «стройном» учреждении украли в 1902 г., или в 1903 г., — надо думать, при нем, значительную, наиболее редкую, часть Музея...
         В отчете по Публ. Библиотеке за 1902 г., т. е. за год когда, по всей вероятности, совершена кража — напечатанном в 1903 году, читаем:
         «В истекшем году деятельность Библиотечной Комиссии шла обычным порядком».
         Там-же, в статье «краткий исторический очерк Вил. Публ. Библиотеки» (приложение к отчету), г. Миловидов успокаивает общество такими уверениями:
         «В настоящее время к ним (т. е. к приснопамятным деятелям по созданию Вил. Публ. Библиотеки — гр. М Н. Муравьеву, И. П. Корнилову, К. П. Кауфману, П. Н. Батюшкову и др.) должно присоединить имя нынешняго г. попечителя Вилен. уч. округа В. А. Попова, успевшаго в короткое время оказать Библиотеке немало своего просвещеннаго внимания.»
         Не надо забывать, что подобная похвала была поднесена Библиотечной Комиссией, при отчете по Виленской Публичной Библиотеке, покойному Попову, и тот, видимо, не смутился тем, что подчиненный ему чиновник, подчиненная ему Библиотечная Комиссия сравнивает его с гр. Муравьевым, Кауфманом, т. е. с величайшими деятелями России, а, быть может, в свою очередь, приказал приложить эту статью к общему отчету по округу, как это сделало со статьей г. Миловидова в 1911 г. нынешнее начальство округа...
         Конфуз становится еще более сильным, если В. А. Попов, получив такой аттестат, знал уже о краже из Музея, т. е. о происшествии, которое не могло не бросать тень на порядки в округе, в Библиотечной Комиссии.
         Как ни в чем ни бывало, эта последняя, а в ея составе и г. Миловидов, подносит ему-же отчет за 1903 г. (т. е. за год, когда Виленская полиция сообщала по секрету в Смоленск о грандиозной краже из Музея), — отчет, в котором уверяет г. попечителя округа, что «определенная правилами и установившимся обычаем, деятельность Библиотечной Комиссии в отчетном году текла обычным порядком».
         Затем, в отчете этом указывается (о чем мы уже упоминали) на Виленскую Публичную Библиотеку, как на учреждение типа «публичных» правительственных библиотек, доведенное до возможнаго совершенства, в котором «распорядок» — строго «регламентирован»...
         И это тоже не только прочел г. Попов, но, очевидно, счел за истину!!.
         Неудивительно, после изложеннаго, что и добродушно-доверчивый Иван Петрович Корнилов, убаюканный подобными отчетами Библиотечной Комиссии и статьями г. Миловидова, писал о Попове, что после Сергиевскаго, при нем, Виленский учебный округ пришел в себя, а в деятельности Библиотеки настал давно-желанный порядок, что она снова начинает быть тем, чем быть должна...
         Бедный идеалист!! Если-бы только знал он истину!!... Если-бы слышал, например, о чем-либо в роде кражи из Музея в 1902 — 1903 году!!...

         Есть вещи в жизни общественных, правительственных учреждений, для которых даже если существует юридическая давность, то не может быть какой-либо давности — в нравственном смысле — в смысле отчета обществу, государству.
         К подобным эпизодам недавняго прошлаго Виленской Публичной Библиотеки относится несомненно и пропажа из Музея, скрытая от граждан города Вильны, замолчанная и которую Библиотечная Комиссия, в своих отчетах, как-бы старается предать забвению, точно пропавшее составляло личную собственность г. г. членов Комиссии, а не являлось достоянием государственным...
         Необходимость раскрытия здесь истины, гласности, чувствуется уже хотя-бы потому, что, вероятно, в связи с настоящим случаем, во враждебных нам кругах польско-иезуитской пропаганды, до сих пор открыто, злорадно, недвусмысленно говорят о том, что будто-бы многое из Виленскаго Музея попало уже в польския руки, увезено за границу и украшает там польские музеи.
         То-же распространяют в польском обществе и о Виленской Публичной Библиотеке — по отношению к ея книжным, рукописным богатствам, среди которых, будто-бы, царит хаос, есть недочеты...
         Отсутствие ревизий, проверок, отсутствие опубликований для общаго сведения результатов контроля со стороны управления Виленскаго учебнаго округа, более, чем странные «отчеты» по Библиотеке, дают новую пищу злословию...
         Все это затрогивает уже не отдельных лиц, а целое учреждение, достоинство русскаго имени, русской науки...
         И с подобными явлениями общественнаго мнения приходится, волею-неволею, считаться...
         Света, побольше света! Свежаго воздуха! И широкой гласности!!
         Как этого не понимает ни Библиотечная Комиссия, ни член ея г. Миловидов?!

         Даже в последней статье его «Из истории Виленской Публичной Библиотеки», при перечислении скорбных, выдающихся событий за все время существования учреждения, ни слова не говорится о происшествии 1902 — 1903 года во вверенном ему Музее. Почему?!.

         Но вернемся к единственному, в своем роде, в мире «Положению» 1876 года, которому Россия обязана и кражей из Виленской Публичной Библиотеки.
         В связи с ним г. Миловидов, в упоминаемой статье своей, старается как-бы доказать, что «Положение» не является чем-то вопиющим, ненормальным, что хотя против него и делались вылазки из Виленскаго учебнаго округа, но что, в сущности, и здесь «все обстоит благополучно», а жить еще можно недурно и с такой аномалией.
         Приведя целиком «Положение», он говорит не без пафоса:
         «Прошло 20 лет. За это время Вил. Публ. Библиотека успела вырости в стройное... учреждение»...
         Точно, правила «Положения», убившаго дух Библиотеки ничего достойнаго осуждения из себя не представляли, а жизнь Библиотеки, в течении долгих лет, при их наличности, только выиграла...
         Такова сила школы и традиций Сергиевскаго!!.
         Но в чем-же, спрашивается, в чем — «по-Миловидову» выразились попытки Вил. учебнаго округа — отстоять судьбу, достоинство учреждений, избавив их от хаоса, вызывавшагося «Положением»?!.
         А вот в чем...
         Двадцать лет, до 1896 года, продремала Библиотека, мирясь с «Положением», не смея выразить протест Н. А. Сергиевскому, т. е. сам Сергиевский находил, что так и быть должно.
         Протестов из округа не было-бы, пожалуй, и до наших дней..
         Но жив был еще, трудился в поте лица, помнил славное прошлое Библиотеки, приснопамятный деятель Вил. учебнаго округа, председательствовавший в Библиотечной Комиссии — Ю. Ф. Крачковский.
         Заручившись поддержкой Корнилова, в конце 1896 года, он нарушает олимпийское спокойствие Сергиевскаго замечательною запискою — проектом новаго штата Библиотеки, иными словами начинает, в сущности, первый, серьозный поход против «Положения» и... против г. Сергиевскаго.
         У г. Миловидова, пользовавшагося очевидно оффициальными данными из архивов Вил. уч округа и Публ. Библиотеки, сказано, что проект Крачковскаго, яко-бы, был вызван «поручением г. попечителя» Сергиевскаго.
         Я вообще отношусь, с некоторых пор, осторожно к бумагам, некогда выходившим из под пера Николая Александровича, или составленным под его диктовку, с его благословения... Тут надо во многом искать настоящий смысл событий, истинное настроение...
         В данном-же случае я, очевидно, знаю более, чем г. Миловидов: сам покойный Крачковский разсказывал мне, как ему удалось «вырвать у Сергиевскаго» разрешение — войти к последнему с вышеупоминаемым докладом.
         Г. Миловидов, в беглом изложении, приводит и самый проект Крачковскаго, от котораго, даже в таком, кастрированном, лишенном одухотворяющей его убежденности, человека науки, поднявшагося в защиту дорогого сердцу его учреждения, — виде, веет «Корниловцем», неспособным торговать, в угоду начальству, своей совестью...
         Умно, широко, с знанием положения, значения, нужд, достоинства Библиотеки, намечает покойный Крачковский штаты Библиотеки, как программу, вне которой немыслимы успехи учреждения.
         «Жизнь или смерть» последняго так и слышатся в каждой фразе сдержаннаго, оффициальнаго изложения, столь чуждаго обычному стилю покойнаго...
         И, если применить сказанное им в 1896 году к современному состоянию Библиотеки, то иного выхода для нея, как указанный Юлианом Фомичем, и теперь не представляется.
         Нужны люди. Нужны рабочия руки. Нужны средства. Нужно уважение к высокому, научно-культурному начинанию гр. Муравьева, Корнилова...
         Вне этого — всякия реформы будут, конечно, безрезультатны...
         И вот почтенный труд такого знатока истории, судеб, прошлаго С.-З. края, Публичной Библиотеки, находит себе в 1910 году критика в лице г. Миловидова!..
         Г. Миловидов пишет, — поучая покойнаго Крачковскаго, в снисходительно-пренебрежительном тоне:
         «Разсматривая приведенный проект 1896 года, с перваго-же взгляда можно видеть, что в нем штаты служащих взяты в размерах, несоответствующих действительной потребности учреждения, в слишком широком масштабе взят годовой бюджет, неравномерно распределены обязанности между служащими, введены излишния должности, и вообще слишком много отведено внимания штатам и средствам и ничего не сказано о типе учреждения».
         «Об этой идейной стороне вопроса, составлявшей его основу, проект 1896 года совершенно замалчивал, что понижало его ценность и убедительность. Но еще более проект проигрывал в том отношении, что в нем не было выяснено положение Виленской Публичной Библиотеки, как цитадели русской культуры в крае, с его трехвековой, нерусской культурой, успевшей войти во все поры местной краевой жизни» (стр. 18).
         Далее упоминается, что проект провалился, яко-бы, между прочим, и благодаря его «неполноте и односторонности.»
         «Культурные, национальные и государственные интересы так мало были освещены в проекте» (стр. 19).
         Оставляем на совести г. Миловидова, согласных с мнением его членов нынешней Библиотечной Комиссии, подобную характеристику труда бывшаго их сотрудника. А мы... Мы только краснеем от стыда и негодования.
         И далось-же г. Миловидову такое неудачное сравнение, как «цитадель русской культуры в крае», которую из себя, яко-бы, представляет Виленская Публичная Библиотека, — сравнение, видимо, им облюбованное, так как оно повторено и на стр. 24-й той же статьи?!...
         Затем, г. Миловидов, очевидно, не понимает значения слова «замалчивать.»
         «Замалчивать», значит нарочно, сознательно, с какой-либо целью, с задней мыслью, о чем-либо не говорить.
         И когда, например, г. Миловидов, — надо думать, не по оплошности — обходит в своих статьях, а, как член Библиотечной Комиссии, и в «отчетах» по Библиотеке, о пропаже из Музея массы исторических драгоценностей, то он «замалчивает» известный факт и тем самым, в связи со всем, что он пишет хвалебнаго о порядках в Библиотеке вообще, уклоняется от истины и напрасно вводит в заблуждение общество и начальство.
         Зная близко Ю. Ф. Крачковскаго, могу утверждать, что покойный не был способен к «замалчиваниям», а к его «проекту» 1896 г. можно было-бы применить, при несогласии с последним, лишь термин «умолчания».
         Но и это было-бы, в сущности, несправедливо...
         Я знаком с этим замечательным документом уже давно, и не по одному лишь бледному, тенденциозному изложению г. Миловидова, почему могу удостоверить, что Ю. Ф. Крачковский очень красноречиво коснулся там и «типа» учреждения, и «идейной стороны вопроса» — коснулся, однако, ровно на столько, на сколько это нужно было для освещения того вопроса, к которому относился проект — о штатах, при том в документе оффициальнаго характера, исключавшем приемы полемической литературы. Конечно, он не употреблял таких туманных, рискованных, странных сравнений, при том несоответствующих действительности, как то, что Виленская Публичная Библиотека, в наши дни, — «цитадель русской культуры в крае»; но, право, изложение проекта Крачковскаго — чуть не самая интересная, ценная страница из всей статьи г. Миловидова (да простит он мне дерзновенность моего подобнаго заявления!)... На ней отдыхаешь духовно, вспоминая о прошлом...
         Впрочем, г. Миловидов, по обыкновению, сам себе на каждом шагу противореча, в той-же своей статье, на стр. 16, приводит из проекта Ю. Ф. Крачковскаго и взгляд последняго на идейную сторону значения Библиотеки, на тип ея и проч...
         И, после этого он позволяет себе бросать камень в благородный почин настоящего ученаго, настоящаго знатока вопроса»!!. А вслед за ним туда-же бросают камни и остальные члены Библиотечной Комиссии, и управление Виленскаго округа.
         Упрекнув Крачковскаго в преувеличении штатов служащих, в слишком большом годовом бюджете, сам не указав на тот выход, который, по его мнению, спасителен для Библиотеки, г. Миловидов, как в этой, так и в других своих статьях, постоянно жалуется, однако, на недостаток средств, на малочисленность служащих и проч.
         Право, по временам, не знаешь, о чем говорит он, что ему нужно?!

         Очевидно, Министерство Народнаго Просвещения слабо поддержало представление Сергиевскаго, и, под предлогом недостатка денег, вместе с Министерством Финансов, отчаянную попытку Крачковскаго, в виде проекта его, оставило без результатов.
         До 1902 года, т. е еще 4 года, в Виленском учебном округе царило относительно «Положения» гробовое молчание.
         В этом году Ф. Н. Добрянский еще раз напомнил округу о том, что кое-что в «Положении» прямо нетерпимо далее.
         Невольно думаешь, не вызвала-ли такое представление по начальству история с раскраденными коллекциями, по времени, совпадающая с докладом г. Добрянскаго?!
         Судя по статье г. Миловидова, предполагавшияся реформы были очень скромны: оне сводились к увеличению штата сторожей, недостаточнаго для охраны библиотечнаго и музейнаго имущества; в них указывалось на недостаточность содержания, назначеннаго хранителям музеев и т. п.
         Одним словом, доклад, повидимому, не касался, так сказать, духовных нужд учреждений, их «идейной стороны», ограничиваясь лишь внутренними порядками...
         Хотя в докладе Ф. Н. Добрянскаго прямо подчеркивалось, что за 250 руб. в год, в провинциальном городе, трудно найти лицо, которое было-бы и с соответствующей научной подготовкою, и уделяло-бы достаточное количество времени на Музей — по его охране и описанию, чем, быть может, и делался Библиотечной Комиссией косвенный намек на г. Миловидова, а, в то-же время, объяснялись и главныя причины катастрофы с Музеем, в управление последним, г. Миловидовым, но Министерство Народнаго Просвещения нашло, что увеличить сумму на содержание сторожей нужно, а вот с увеличением содержания заведующим отделениями Музея следует повременить...
         Так взглянул на вопрос и Государственный Совет.
         Может быть, однако, Министерство знало, что, например, г. Миловидов получает содержание в Библиотечной Коммиссии не только за один Музей, но и за Библиотеку, что он-же преподает одновременно в семинарии, что он-же зарабатываем средства и литературным трудом, и что, поэтому, занятия в Музее не захватывают собою всей его деятельности, а составляют для него нечто второстепенное, во всяком случае неглавное, не давая ему времени всецело посвятить себя Музею...
         Из сказаннаго видно, однако, что доклад г. Добрянскаго нельзя поставить рядом с проектом Ю. Ф. Крачковскаго и счесть за однородную попытку уничтожить целиком «Положение» 1876 года.

         В 1903 году явились предположения — или о постройке новаго здания для Библиотеки, или о приспособлении под Библиотеку и Музей смежных комнат Виленскаго Центральная Архива, с переводом последняго в новое здание.
         Но русско-японская война, по уверению г. Миловидова, все это остановила и дело ограничилось лишь канцелярской перепиской, которая, повидимому, опять-таки не коснулась сути, духа, ужаса нравственной стороны «Положения»...
         Нам-же кажется, что причины подобнаго провала проекта надо искать глубже — именно в отношениях Минист. Народнаго Просвещения и Виленскаго учебнаго округа к учреждениям.

         Когда, в 1908 году, по инициативе, исходившей из Государственной Думы, Виленская Контрольная Палата высказалась, в виду желательнаго сокращения общих расходов казны, за слияние — в одно — штатов таких учреждений, как Виленская Публичная Библиотека и Музей, Комиссия для разбора древних актов и Центральный Архив, то комиссия, специально образованная при Виленском уч. округе, этот, более чем странный, проект провалила...

         Вот и вся борьба Библиотечной Комиссии за свое существование в главные моменты, указанные г. Миловидовым.
         Мы нарочно привели ее, чтобы подчеркнуть, какая роль в ней давалась «Положению» 1876 года...
         Самое появление проекта Контрольной Палаты уже показывало, на сколько к 1908 году низко упало, в глазах Виленскаго общества, значение Публичной Библиотеки.
         Из сказаннаго-же нами в настоящей главе, кажется, ясно, что за долгий период существования учреждений в 34 года единственной попыткою сбросить с себя иго «Сергиевщины» и мертвечину «Положения» — был лишь проект Крачковскаго.
         Сам г. Миловидов, обойдя ловко молчанием нравственную сторону подобнаго, безпримернаго в истории наших ученых учреждений, явления — рабскаго молчания перед канцелярским игом, людей науки С.-З. края — заключает описание вышеуказанных событий Виленской Публичной Библиотеки следующим признанием:
         «После попытки 1896 г создать штаты Вил. Публ. Библиотеки других опытов в этом направлении уже не было. Управление ея употребляет все усилия к тому, чтобы по возможности поддержать существование и деятельность Библиотеки в тех скромных рамках, который ей указаны временным Положением 1876 г. и из которых она собственно уже давно вышла по своему росту».
         Трогательно, но неубедительно и не соответствует действительности, хотя бы уж потому, что «Положение» никаких рамок, даже скромных, ни на кого не налагало, так как не определяло ни цели учреждений, ни их программ, ни их прав и обязанностей...
         Хорошо также упоминание о «росте» учреждения!..

         Следовавшие за Сергиевским попечители Вил. уч. округа точно махнули рукой на «Положение» и не пытались выйти из него, предоставив все «воле Божией»...
         Какая-то сказка из «тысячи и одной ночи»...

         При чтении приведеннаго только что отрывка из произведения г. Миловидова, невольно напрашивается сравнение Вил. Публичной Библиотеки с некогда могучим орлом, котораго злые люди поймали, лишив свободы и заключив в тесную клетку — курятник, предзначенную для перевозки на базар кур.
         Прошло много, много лет. Орел понемногу привык к лишению свободы, к своему позору, и, мучимый голодом, стал даже принимать покорно из рук врагов своих, — пленивших его людей, пищу, предзначавшуюся для мирных кур.
         По временам ему начинало казаться, что так и быть должно, т. е., что кроме клетки для него и для подобных ему орлов, нет на свете жизни, что, в сущности, и в клетке живется птицам не худо, а, при известном философском настроении, по временам даже и приятно.
         Но, быть может, настанет еще былое счастье; клетка — курятник вдруг откроется и орел вновь очутится на свободе.
         Тогда увидят, что, по-прежнему, могучи его крылья, остёр его взор и далеки от него идеалы куринаго счастья и благополучия...

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Долгом считаем оговориться, что подчеркивание, как здесь, так и в других местах настоящей статьи, принадлежит нам самим.

 

Продолжение: Глава VI - VII

 

А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Типография «Русский Почин». Сиротская ул., дом № 20, 1911. С. 66 – 95.

 

Подготовка текста © Балтийский архив, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Александр Жиркевич   Публицистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012