 Наша цель неподвижна
Бастуют ли румынские шахтеры, охищают ли коварные маоисты непальских школьников, поглощает ли иная черная дыра какую одну-другую нужную планету, - а нам бы только дай чего почитать. Как будто от чтения что-то может измениться.
Но может быть именно потому мы и читаем, что не хотим, чтобы что-то менялось. Не исключено, что по этой же причине мы теперь и пишем.
Это не поиски "жанра", стиля, справедливости, "Я", или истины, а какое-то бесконечное приближение к покою, иногда искуссно прикрытое печальной экспансивностью, как у Роя Аксенова ("Четыре курочки и аль-Абак"); иногда принимающее облик потока к смерти, как у Лены Элтанг ("Eidolon"); иногда маскирующееся под террор метафор, как у Сергея Зхуса ("Deathtronic").
Иной раз (случается и такое) бесконечное приближение к покою принимает как бы обычные повествовательные формы, как у Аллы Алексеевой ("Шлюз"), но это только кажется, что автор рассказывает о печали, нет, - автор рассказывает нам о покое, который может быть нарушен потому, что где-то (рядом с водой) существует комната с образами прошлого. И даже частичная семантическая деформация в стихах Анны Глазовой ("Шварцвальд") есть ни что иное, как мизантропическое выражение интереса к своему собственному покою. Цель у всех (объективно, увы) одна, но транспортные средства, конечно, разные.
|
|
|
|
Х О Л М
Холм в сущности не предмет, а деталь ландшафта, особенно дождливым вечером, если за окном темно, в холодильнике пусто, а между точкой и еще ненаписанным предложением копошатся время и обстоятельства, от перемены которых ровным счетом ничего не меняется.
Холм не начинается и не кончается, он в лучшем случае слегка возвышается над заплывшим невыразительностью пространством обитания, под кожей которого, порождая маленькие, но опасныые для здоровья, надежды, сталкиваются намерения и пересекаются взгляды. Надежды высыхают (они по преимуществу обитают во влажной среде), оставляя после себя только сухую шелушащуюся кожу и всемирную паутину морщин, в которой запуталось и погибло несчетное количество жужжащих минут, отличающихся от слов только тем, что их нельзя еще раз произнести. А холм остается, и в этом нет никакого скрытого символизма, - обычная бытовая деформация, как если бы какие-то части тела проступали сквозь легкую ткань. Холм вполне можно обойти, если принять его существование как препятствие, а можно на него взобраться, если вдруг увидеть в нем какую-то цель. Препятствие и цель по сути дела одно и то же. Зная об этом холмы исповедуют неподвижность. Не следует думать, что за холмом простирается что-то другое. Что-то другое уже давным-давно покинуло этот мир, а оставшиеся выпуклости всего лишь напоминание о том, что не все одинаково плоско. Впрочем выпуклости не делают погоды, и, стоя на холме, не приближаешься к небу, потому что небо само выбирает себе попутчиков, и холмы здесь совершенно ни при чем. Херука, дежурный диктантор, идам. 20.02.04
|
|
|
|
|
|