Индоевропейские записки
 

Галя Анни

Стекло, олово и дерево

Маcht'y и Херуке, мастерам вещей и иных дзуйхицу

         Стеклянный, оловянный, деревянный... Школьная мантра исключений, слова из учебника, с детства перекатываемые на языке, как леденцы, но не тающие, как бусины... Распадается ли на атомы "Ом мане падме хум"? Снимаю бильярдный треугольник, бью, - и слова разбегаются в стороны, стукаясь о борты и друг о друга.

Стекло

         Склянка темного стекла из-под импортного пива сладко падает на плиточный пол и - walking on, walking on broken glass... Энни Леннокс - звонкое, острое, стеклянное.
         Стекло - ребенок: пищит, когда его моют, и визжит под пальцем от щекотки. Стекло главнее пластмассы, алмазы главнее стекла, они могут оставлять на нем вечные следы.
         Но стекло - защита и завершение. Вот детский "секретик" в земляной ямке, где лютик и конфетная золотинка прикрылись бутылочным стеклышком, последней строкой тайного хайку. Вот колдовские внутренности часов, охраняемые стеклом от грубых пальцев своего хозяина. Вот препарат тканей, распластанный, словно цыпленок табака, между предметным и покровным стеклами микроскопа. Вот свет, спрятанный в электрической лампочке.
         Стекло, умноженное на стекло.
         За тонким стеклом песочных часов сыплется пра-стекло. Между амальгамных пластин калейдоскопа перекатываются цветные стеклышки - видение жидкого и тусклого огня витражей.
         Есть стекло приближающее - для мелочей, и отдаляющее - для перспективы; просветленное, чтобы видеть малое, и закопченное, чтобы глядеть на великое - с ним мы, как коты при дворе, можем смотреть на короля-солнце.
         И у простого, и у зеркального стекла есть "та сторона". В стекле течет Стикс, и незримый Харон перевозит наши взгляды, собирая за проезд неведомые пока монетки.

Олово

         Олово - слово, о нем - ab ovo.... Мягкое, податливое, олово теперь покрывает светлую жесть пивных банок, хранит металл от коррозии, истово стремится быть здесь и сейчас - но не обмануть зоркий глаз, тот, что видит - настоящее олова далеко в прошлом, в старинных кубках и стойких оловянных солдатиках...
         - Давайте пить мед, кларет и бременское пиво! - кричит гость из андерсеновской сказки, со стуком впечатывая в дубовый стол грубую оловянную кружку. Потом отхлебывает пенного, икает и впивается зубами в баранью ногу...
         "Где я?" - щиплет себя студент.
         Оле-Лукойе, сон оловянный на шелкОвых ресницах... Маленький солдатик тихо тает в каминном огне.

Дерево

         Дерево - чрево. Слишком плотское и близкое для отстраненного взгляда, яблоком своим давшее рождение и смерть, оно кормит и поит нас своими плодами и соками, согревает жаром своего тела. Вырванные цивилизацией из бревенчатого эдема с его туесами, корытами, прялками, веретенами и дровами в печи, высланные в полимербетонные угодья на искусственное вскармливание, мы робко тянемся обратно.
         И научившись уже оставлять словесный след не пером в тетради, а пластиковыми клавишами в электронных потрохах Вселенной, по-прежнему завороженно смотрим на бумагу - тень дерева-чрева, с которым связывает нас генетическая память.

Дальше

         Тут мышка пробежала, хвостиком махнула и сбросила последний шар в лузу. Остался чистый зеленый луг, меловое облачко. Это самолетик в небе пролетел.

© Галя Анни


Мы робко тянемся обратно...