Иван П. Белкин

ОТ ЯВИ К СНАМ И ОБРАТНО
Повесть в рамке

Даугавпилс
1799 · 1999

Предуведомление Читателю

    Иван Петрович Белкин пушкинской поры - отнюдь не мистификация Александра Сергеевича, как представляли и представляют нам пре-следователи жизни и творчества Поэта. Миф сотворили именно они, пушкинианцы.
    В самом же деле, славный род Белкиных продлился и в наши с Вами дни. Более того, - традиция в сем роду именовать одного из сыновей Петром, а в следующем поколении - Иваном, благодаря Богу, не прервалась до сей поры.
    Посему, - имею честь представиться - Иван Петрович Белкин-праправнук! Сомневающиеся в искренности моей и обладающие математическими дарованиями, мои превосходящими, могут в утверждении моем без труда убедиться.
    Что же касательно до таланту, должен с унынием признать: от истока, коим является незабвенный Иван Петрович-прапрадед, и до нынешних времен, кои здесь представляет безвестный И. П. Белкин-праправнук (то бишь я), - талант иссякает. Тако ж истончается, ко всеобщему прискорбию, и многое иное.
    Однако ж, …
    С безмерной преданностью и неизбывным уважением, весь Ваш и в Вашей воле.

Иван Белкин-праправнук

 

Состояние его души - случай нашего времени.
(Из Достоевского - по памяти)

Эпистола приятелю
Аллюзия
1826 году. Октября 23.
Кишинев

Mon cher!
    Отменно хороши молдаванки в Кишиневе.
    Их прелести ошеломляют обладателя самого взыскательного вкуса, каковыми являемся, к примеру, я и ты, друг сердечный. В наших вкусах, несомненно, можно отыскать некоторые различия, даже на тот предмет, о коем берусь тебе поведать из сего благодатного края. Но расхождения наши, как ты вскорости убедишься, не столь велики, чтобы я оказался вдруг тобою непонятым в сей раз.
    Хороши отменно в Кишиневе молдаванки.
    Они способны поразить все твое существо разом и вдруг, и тогда мгновенно погружаешься в состояние, близкое обмороку, от переизбытка всколышенных чувств, а то ударяют по отдельным из Богом дарованных нам ощущений, и тогда ты остаешься некоторым образом способным поразмыслить и хотя бы себе объяснить их.
    Имеющий очи да узрит. Я их имею, и вот что открывается мне при самом беглом использовании сего Божьего дара. Головы молдаванок буйно убраны природой густыми, крупноволнистыми волосами, цвет которых - от темно-русого, через всех тонов каштановый, до синя-черного - целиком зависит от погоды, - в длинные засухи их обильно покрывает здешняя тонкая белесая пыль, летними же дождями они отмываются до естества.
    А их глаза! Тут надобно б перо поискуснее моего, чтобы словесами расцветить и во всей превосходности представить их твоему воображению, но грешен - и пытаюсь. Была здесь недавно италийская графиня Калипсо Ипсиланти, возлюбленная почившего тому обратно немного лет модного в наших кругах поэта - лорда Georgeўа Gordonўа Byronўа. Нас представили друг другу на балу у князя Равича, боярина из молдаван. Так вот у Калипсо глаза не, как говорится, в пол-лица, а воистину так. Но, представь себе, графиня - росту самого что ни есть мизерного, - едва ли мне по грудь. Правду сказать, сложена пропорционально: головка ее, изящной лепки, едва ли больше грейпфрута из сада твоей матушки, так что глаза нашей красавицы не меньше крупного греческого ореха, ежели содрать с него зеленую скорлупу. Но у молдаванок-то наших лица с добрую тыкву. Представляешь, друг мой, каковы те глаза, что с полтыквы будут, а они у всех молдаванок как есть в пол их лица. Цвету - и серого, как пепел в твоей трубке, и черного, как дырка в чулане от пули твоего le page, и красного, ежели не менее трех дней к ряду пила она цуйку (местное питье, нечто среднее между несвежим квасом и розовой водой).
    Молдаванки в Кишиневе отменно хороши.
    Носы их, молдаванок, в глаза как-то не бросаются. Отнюдь. И уж точно, они ни в какое сравнение с носом той же графини Калипсо не идут, - у нея он, словно миниатюрная турецкая сабля, разделяет лицо от середины лба до подбородка, нимало при сем не вредя прелести облика. Тур вальса, модного теперь на нашем Юге немецкого танца, Калипсо танцевала с Пушкиным, не то Алексеем, не то Александром (помнишь, мелькал на столичных балах запрошлой зимой худосочный, малорослый поэт-холерик с рыжими в барашек кудрями и лицом выбеленного эфиопа?). Выпорхнув из-за колонны, эта чудная пара топталась в танце какую-то толику времени профилями ко мне, а носами ворона и попугайки друг к дружке. Пейзажик, скажу тебе! Не-ет, молдаванкам в этом пункте похвастаться нечем. Зато взгляд мой постоянно упирается в бюсты молдаванок. Мon dieu! Какая отрада глазу, привыкшему в наших северных краях созерцать лишь намеки на сии достоинства здоровой женщины или обманки, ухищренные корсетами и корсажами с их грубыми пружинами из китовых усов. Здесь это - скифские курганы! Ей-богу, mon сher, в них столь же непознанных таинств, неведомых богатств, что и в курганах тех скифских. Молдаванки же пользуются лишь легкими приспособлениями для сдерживания упругой ярости грудей своих, которые (приспособления) именуются грубым немецким словом der Busthalter. Но грудей-курганов такой избыток, а этих самых halterўов от нумера 7 до нумера 12 такой недостаток, что многие молдаванки премило обходятся без оных, облокачивая сие богатство в танце на ватные груди сюртуков и мундиров партнеров.
    Станом молдаванки крепки и широки, и не сломить этакой стан не токмо матерому гусару-усачу, но и землетрясиям, поражающим сей край каждое десятилетие, сии станы скренить не по силам.
    Бегло о ножках. И без того стройные, они видятся еще стройнее оттого, что все буквально затянуты в черные чулки с белым мелким цветочком на левой щиколке. Злые языки заезжих северных барынь судачат: мол, скрывают молдаванки под чернотой чулок волосатость чрезмерную. Не хочется этому верить, но ежели это и так, то уж недостаток ли это? Не терпится знать твое суждение о сем предмете.
    Имеющий уши - да не глух. И я. Голоса молдаванок весьма мелодичны, - в них гармонически слились скрип колодезного журавля, плеск воды в лохани при стирке, шипение primusўа и щебет воробьев. Язык их пересыпан всяческими "лор", "ши", "дэ", "сэ"... и весьма схож с италийским, испанским и греческим (новым), вместе взятыми. Во всяком случае, Калипсо и Равич понимают друг дружку. Без слов переводчика.
    Имеющий нюх - ... И я. Обоняю. Молдаванки всем умащениям и притираниям предпочитают духи и лосьоны от m-me Diore, Roche, Rachele, Pinole. Пока же в здешние парфюмерные лавки продукции сих славных фирм еще не завозили, молдаванки предпочитают ничего им не предпочитать. И цветут! И пахнут! Запахи трудно передать пером. Взываю к твоим обонятельным ассоциациям: ты проскакал верхом двадцать верст по лугам и опушкам осеннего леса, не спешиваясь, въехал в крытую voliеre и, соскочив с седла, наклонился к задней подпруге, дабы ее ослабить, - помнишь аромат, коим тебя окатило? Вот то же и здесь. С той лишь разницей. что скакать на молдаванке и вовсе не надобно, как и наклоняться к "задней подпруге", - ambre дальнобойное.
   Что же до остальных двух наших чувственных способностей - вкусовых и осязательных, - к стыду моему и сожалению, сказать "И я. Вкушал и осязал!" не могу. Ты же, друг мой, меня знаешь, - напуган в отрочестве моей перезрелой cousine и страдаю. То ли дело - ты, которого я жду здесь с нетерпением, а молдаванки, несомненно, - с вожделением.
    Vale et me ama.

Андрей Завьялов

P.S. В Кишиневе молдаванки хороши отменно!
А.З.
Кишинев.
23 октября 1986 г.

ОТ ЯВИ К СНАМ И ОБРАТНО

Я приближался к месту моего назначения.
(Из неоконченного романа
Ивана Петровича Белкина - прапрадеда)

Сии размышления были прерваны нечаянно
тремя франкмасонскими ударами в дверь.

И. П. Белкин (А. П.) Гробовщик

    Проснувшись довольно рано для воскресного безделья, долго таращил глаза в потолок, буквально ошарашенный только что увиденным сном. Если довериться тому, что сны-де, мол, хитрое отражение яви, то уж более хитрого, чем мой на сей раз, пожалуй, и не упомнишь. Если же согласиться с тем, что сны - вещевания, пророчества, то мой...
    Ворохнулась под боком жена, нежно двинула коленом мне по ребрам и тоже открыла глаза. Убедился, что это она - не во сне, попытался, захлебываясь множеством натуралистических деталей, пересказать любимой озадачившее меня сновидение.
    Прежде всего и больше всего меня поразило то, что сон состоял как бы из трех новелл, что ли, сюжетно не связанных, но между ними явно присутствовало нечто, единившее их прочнее сюжетно-фабульных ходов - одинаковое, абсолютно одинаковое состояние души "героя" во всех трех частях.
    Завершив эту краткую экспозицию к пересказу собственного сна, к досаде своей обнаружил, что очи моей любимой снова смежились, а изящный носик мелодично засопел. Я же не мог прервать моего повествования-осмысления и нежно растолкал подругу снов моих суровых.
Первый сон-новелла в словесном обличье выглядит так. Напрочь незнакомое место. Что-то вроде рабочего общежития. Утро. Умывальная комната со множеством квадратных колонн, из которых на четыре стороны торчат мурчащие водой краны. И к этим самым кранам, к каждому из них - плотнейшие очереди вожделеющих омовения. Герой мой - скорее всего - это я - медленно движется в одной из этих очередей, будучи притиснутым к девушке, что впереди. Не по своей воле притиснулся, обстоятельства жмут. Героя, то есть меня, в этой связи беспокоит нечто иное. На единственных и потому любимых светлых штанах моих сверху донизу, по левой штанине спечатались с платья девушки флуоресцентно-яркие, желтло-лиловые, множественные, бесформенные пятна. Такие же пятна - на левой стороне рубахи и на левом предплечье на коже. Совершенно несмываемые - смекаю я. И как же я сие объясню жене? - горячей волной окатывает меня безвинно конфузный неуют...
    Этим моим самоощущением, собственно, и завершается первая треть фантасмагорического сна.
    Тут обнаруживаю, что моей любимой вновь овладел ее собственный сон, и я нежными поцелуями настойчиво разлепил ее веки.
    Второй сон-новелла, продолжаю ей свой рассказ, застает меня опять же в страшно незнакомом месте, в безобразно беспорядочном городе. Наугад пробираюсь к какой-то магистрали в надежде по ней добраться туда, где меня давно уже ждет любимая. Скорее всего - жена, то есть ты. Прямо под ногами вдруг низвергается крутой косогор, к склону которого в хаотическом беспорядке прикреплено жуткое множество концов или начал проводов контактной сети то ли трамваев, то ли электропоездов. Да и сами трамваи или электрички с бешеной скоростью снуют в различных направлениях понизу косогора, перечеркивая единственно для меня возможный путь к заветной магистрали. Косогор же, жирный, промасленно-песчаный, как межпутья на железнодорожной станции, весь изрыт лунками от множества каблуков спускавшихся здесь же до меня людей. Боязливо, брезгливо и трудно, цепляясь руками за липкие провода, начал спуск в неизвестность, как тут же хлынул ливень. Потоки воды взбили грязный песок под ногами, и он мгновенно мерзостно-рыжей коростой покрыл до колен мои штаны, пятнами - рубаху, руки и, чувствую, лицо. Штаны-то - те самые, светлые, единственные, любимые. И мысль следом та же: это уже не отмыть, и - как эту грязь объяснить тебе?
    Здесь, в логической паузе повествования, вновь обнаруживаю, что родное существо не сумело преодолеть сладости дремы. Тормошу ее столь же нежно, как и настойчиво, и продолжаю.
    Последняя часть сна-трилогии. Снова до жути неизвестное место. Грузовой катер везет куда-то густое скопище людей на своей металлической палубе со множеством остроугольных, металлических же надстроек. Люди теснятся, медленно продвигаются в одну сторону, вероятно, готовясь к выходу на близящийся причал. Я в этой толчее чужой, мне не с ними выходить, но я не могу противиться их движению, а может, и не хочу. Главное же - я вижу, что их одежда - нечто похожее на робу, бушлаты что ли - у всех в крупных, свежих пятнах мутно-желтого вязкого клея. Такие же пятна - на палубе и надстройках. Замечаю, что и моя одежда - незабвенные штаны и рубаха - от невозможности избежать соприкосновений с людьми, с надстройками - искраплены такими же пятнами. С омерзением ощущаю их на руках, лице. Хочу спросить у идущей впереди спины, можно ли потом как-нибудь оттереть эту пакость, - и не спрашиваю, увидев на бушлате среди свежих пятен множество их же, застарелых, грязно-коричневых. Тоской под ложечкой вязкая, как этот клей, мысль: как же объяснить моей единственной происхождение сей мерзопакости.
    Грязнобушлатники схлынули на причал, а катер, утробно урча, повлек меня, единственного, дальше, куда-то, где мне будет нужнее сойти…

    В очередной раз увидев жену сладостно посапывающей, не стал больше приставать к ней, а стал мозговать - что бы все это значило?
    И... о-се-ни-ло! В пригрезившемся мне - и то, и сё! - первые две части моего "триллера" - отражение прошлой яви, а последняя - предвосхищение яви грядущего завтра. Все - сплетение мистики и реалий.
    Первый кусок сна - иносказательное отражение весьма отдаленного времени - начала 70-х - когда меня, директора крупнейшего культучреждения провинциального города Д***, вынудили уволиться "по собственному желанию" за то... Причина открылась тогда же и там же. Насиженное мною место приглянулось заезженному на профсоюзной пахоте "народному" выдвиженцу. Я-то был здесь всего-навсего приглашенным с оказией из тьмутараканской губернии чужаком. Но сейчас пришли мне на память не столько причины, сколько поводы, приведшие акцию к блистательному завершению. Повод первый: партийно-профсоюзно-комсомольские лидеры различного пошиба на полном государственном серьезе, требовали, к примеру, чтобы в репертуаре художественных коллективов было не менее 75 процентов пар-р-ртийно выдер-р-ржанных произведений. У меня же всегда были нелады с арифметикой, так что вечно выходило 75 процентов и более - из другого ряда - непартийного, а по утверждениям некоторых, даже антипартийного. И руководство очень серчало. Повод второй: мой ближайший начальник - тетя уровня "так себе" - за месяц до того наградившая меня за уд-дарные труды премией в целых 100 рублей, привозит вдруг тетю крупную во всех отношениях аж из Республиканского Совета Профсоюзов. И эта тетя задает мне невзначай один только вопросик: "А скажите-ка мне, товарищ (тогда мы еще не ходили в господах), какой из цехов величайшего в вашем славном Д*** завода завоевал в истекшем квартале истекающего года почетнейшее звание "Цех Коммунистического Труда", а?" Я же вместо четкого с благоговейным придыханием ответа и явно с великого дуру возьми и состри: "Товарищ тетя, простите, не понял, - кому-нести-чего-куда?" Ну - и... "по собственному". ...Сон первый - о том же, не правда ли? - дескать, умылся.
    Второй случай - аккурат через десять лет, уже в начале 80-х. И тут же, в городе Д***, где мне подфартило возглавить организацию туризма и экскурсий. Возвращаюсь одним летом из отпуска, а сочувствующие вперемешку со злорадствующими прямо на каждом шагу встречают и вещают: "Плохи твои дела, скоро попрут, - сам Первый на всегородском партийном форуме уличил тебя в антигосударственных происках, и что с твоего благословения экскурсоводы твои нашим зарубежным гостям говорят про наш город не только хорошее, но и хорошее не очень".
    Поспешил объясняться к Первому. А он и говорить не хочет, только что ногами не топает. Жестами намекает, ты, мол, поэму написал антисоветскую про городские памятники, так твою перетак и разэдак. Не писал, говорю ему, я поэмы, а лишь изустный экспромтик в четыре строки, да и когда это было - полдесятка лет назад. Да-а-а, - продолжает Первый знаками, - а городская вшивота, то бишь интеллигенция, и теперь цитирует по подворотням, и звучит-то смотри как злобнодневно! И знаками же декламирует:

Там Ленин летом в шапке прел,
Так многим вовсе незнакомый;
Там хмурый Маркс в упор смотрел
На дверь дубовую горкома.

    И хлопнул меня по носу той дверью дубовой. И только за дверью, уже много позже того, как я вновь пребывал в "по собственному", умные и добрые люди объяснили мне, что то был лишь повод, а причина крылась в том, что пропившемуся Пятому подыскивалось не очень чтобы холодное местечко... Чем не скольжение по крутому, масляно-грязному откосу в потоках грязного же ливня?
    И последний кусок сна, он - не отражение бывших передряг, а предвестие чего-то неминуемого. Чего же?.. Сейчас - начало 90-х... А-а-а! Завершается очередной десятилетний цикл моей судьбы... Ну конечно же! Вот оно! Экзамен на знание г-г-государственного языка. Мне, соруководителю известнейшего в Д*** учебного заведения, сдавать на высшую категорию: "свободное владение государственным языком". Да я же ни в жизнь не заучу для свободного владения в государственном употреблении пару десятков тысяч слов, таких, как "демократия", "меморандум", "трансцедентальность"... или пару десятков тысяч других, как "предвосхищение", "любомудрие", "мерзопакостность"...
    Все! Сейчас встану (не потревожить бы любимую, ласковую, единственную), выкурю сигарету... нет, умоюсь, выкурю сигарету... нет, умоюсь, выпью чаю, выкурю сигарету, надену чистую рубаху и те самые светлые штаны и напишу очередное "по собственному". А следом - объявление в газету.
    Надо текст продумать. Позабористее! Побросче! И без вранья бы. Может, так: "Мужчина, возраста скорее среднего, чем преклонного, не совсем еще неприятной наружности, с двумя высшими и, к сожалению, гуманитарными образованиями, но с менее чем скромными знаниями государственного языка, гарантирующий то, что не предаст и не продаст ни при каких обстоятельствах, не лизоблюд и не жополиз, надежный исполнитель с легкорегулируемой инициативой, имеющий опыт в широком диапазоне деятельности (от копки земли и забивания гвоздей до писания газетных статей и руководства малым предприятием социалистического типа), без ярко выраженных дурных привычек и наклонностей, предлагает себя для работы в пока еще не любом качестве и пока еще не за любую плату. Заинтригованных прошу звонить по квартирному телефону в любое время или то же самое - в дверной звонок".
    ... Весь заляпанный клеем... один на мрачной палубе... куда-то, где будет…
    … Стикс, Харон, Аид... Интересно, как это звучит на государственном языке?
Даугавпилс.
16 октября 1992 г.

ХОЗЯИН, или ЕЩЕ…

…его принимали хуже,
нежели отставного заседателя.

И. П. Белкин (А. П.) Метель

    Сижу за рулем автомобиля на стоянке в центре города. В ожидании.
    Машина моя - Volkswagen-Jetta цвета серебристо-серый металлик.
    Я сам - в кожаной куртке в тон авто.
    Стекло водительской двери до предела опущено, - курю, лениво глазею на уличную жизнь.
    Вдоль ряда стоящих впереди машин в мою сторону неторопливо, неуверенно движется человек.
    На нем изрядно помятый, но еще костюм еще довольно явного цвета горохового пюре.
    По его приближении обозначилось лицо библейского старца, - густая, рыжая, от природы аккуратная борода, глубокие, благородного рисунка морщины, породистый нос...
    Некоторую дисгармонию облику старика придают, до белесости выцветшие, но еще серые глаза да бейсбольная шапочка еще синего цвета, тесно надетая на рыже-сивую копну волос.
    Апостол поравнялся со мной. Слегка и весьма еще изящно поклонился и произнес буквально следующее:
      - Хозяин, простите мне оскорбляющий Ваше и мое достоинство вид и оскорбляющее мои честь и достоинство состояние, вынуждающее меня заниматься этим. Одарите меня двадцатью сантимами, и не более того. Пожалуйста.
    "Что за бред - хозяин", - дернулось возражение в моей голове. Но старик ожидал не этого.
    Изо всех еще не последних сил стараясь попасть в тон апостолу и не оскорбить Его и свое достоинство, я с трудом вылепил:
      - Простите великодушно и Вы мне неадекватность моей видимости и моей же сути, ибо именно это их несоответствие и вынуждает меня, к моему и Вашему сожалению, отказать столь мизерной просьбе. Не обессудьте. Пожалуйста.
    Он (отходя, с еще неокончательно лишенным достоинства поклоном):
      - Я понимаю. Простите.
    Я (уже в спину Ему, собирая в жменю черствые крохи чего-то, весьма отдаленно похожего на достоинство):
      - Спасибо. Простите.
    Мне совершенно не хотелось показаться апостолу снобом. Но не мог же я ему пространно объяснять, что:
    - VW- Jetta, хоть и блестит еще, но "лохматка" пятнадцатилетнего возраста, куплена с натугой на нищенские гонорары жены - доктора наук от нехлебной педагогики, да и не моя она (машина, не жена), а ее как раз, жены;
    - кожаная куртка на мне - тоже second hand, куплена женой мне в подарок месяц назад на еще не последние пятнадцать латов из ее отпускных;
    - курю я сигареты Elita plus, так как их можно достать еще по двадцать пять сантимов за пачку, а они в то же время не такие противные, как, скажем, просто Elita, а тем паче Prima;
    - и сам я - весьма и весьма second hand, но пока еще пижон, хотя маленький и смешной;
    - и езжу сегодня в авто (и не только сегодня) потому лишь, что на тещин трояк неделю назад влил в Джетту десять литров горючки, - в ней еще есть это, а у меня в кошельке - буквально ни сантима. Вот и ежжаю... по крайней нужде. Еще.
    Хо-зя-ин!

Динабург-Двинск-Даугавпилс
Еще не самый конец ХХ века, но конец августа

 

©1999 Валентин Кобяков


Домой идти - не вожжой трясти