Индоевропейские записки. Заметки о плавании во Внутренних Водах

[ I ]

Несколько слов о том, как вел себя сэр Галахад.
Ведь это именно его поведение, рефлекторные движения его конечностей и его соматические прорывы к свету предопределили историю плавания и наше теперешнее пребывание в тотальном эпохэ.
Он был как никогда свеж. Абсцессы на его щеках еще только успели набухнуть, и было видно, как маленькое устры, начинают копошиться у него подмышками каждый раз, когда он поднимает ногу, чтобы помочиться на своего оруженосца.
Его слюна пахла болотными фиалками, а ушные раковины самопроизвольно меняли свою форму, когда мы проезжали мимо заброшенных ликерных колодцев. В его глазах, как всегда, плясали веселые искры садомии и эвтоназии, от которых сгорел не один город на бездождных равнинах Моравии и Саберзонии.
Несомненно он был лучшим из нас. По ночам его оружие пело пьяными голосами о радостях смерти, а его многотомные доспехи насиловали окружающие камни так, что наутро мы просыпались в дюнах.
Он умел прекрасно растекаться. Даже вблизи его можно было принять за свинной гуляш с черносливом пронзительных глаз или за густую черепаховую подливу, но стоило только расслабиться и начать мастурбировать, как сэр Галахад появлялся как будто из ниоткуда и своим острым словом усмирял оргазм, переводя непристойные по определению мысли и образы в русло невинных забот о кишечной флоре и фауне.

Херука, дежурный диктантор, идам. б.д.

[ II ]

Несколько слов о таинственной рыбе Дзяо.
Мы обнаружили ее у самого глазного дна Леденцового Океана, там, где еще теплые пока течения крови смешиваются с чернильным мраком чистого слова на белой немелованной бумаге отличающейся высокой непрозрачностью, пухлостью, хорошей проходимостью, мягкостью и глянцем.
Вместо ног у рыбы Дзяо небольшие милые колесики, на которых она уверенно и нежно скользит по рельсам, приложенным ко дну океана бессмертными рабочими 2-го Красногвардейского железнодаорожного предприятия.
Чешуйки рыбы Дзяо формой напоминают губы (во всяком случае их хочется целовать), и на них начертаны разнообразные мудрые высказывания, имеющие непосредственное отношение к жизни их читающего. Так, например, для себя я прочел: "А пошел ты на хуй, дядя".
Рыбу Дзяо нельзя есть: в ней слишком много костей и горечи импрессионизма, но продавцы мебельнопродуктового магазина № 3 рассказывают, что синий порошок из высушенной рыбы Дзяо можно использовать как для консервации трупов амфибрахия, так и для прокорма роя милых в шалаше.

Херука, дежурный диктантор, идам. б.д.

[ III ]

Несколько слов о нашем Круглом Столе, сидя вокруг которого мы все так сладко умираем, умираем и снова умираем.
Наверное когда-то он и был круглым, но теперь после стольких лет самозабвенного кружения обществу его форма никакому опасению не поддается.
Внутри стол полый, а сверху снабжен крышкой зеленого защитного цвета с кисточкой. Время от времени с небес протягивается слегка дрожащая рука и откручивает крышку для того, чтобы, как я думаю, глотнуть. Потом эта же рука крышку закручивает, а мы все остаемся сидеть в позах трепетных и благоговейных.
Обычно по столу бегают и ползают многочисленные насекомые отрядов Coleoptera, Lepidoptera, Anoplura, Siphonaptera: морщинники, водколюбы, шаровидки, влагохлёбы, сперхеиды, илоносцы, рогачи, сахарные жуки, падальники-со-стола, троксы, кексы, флоксы, навозники-столоверты, геотрупиды, белые пушистые хрущики, хмелевки, прицепыши, лжестолопилюльщики, пистряки, синеносы, малашки, обглодыши, гнилевики-затейники, плеснееды, божьи коровки, ложнослоники, уродоточцы, губковерты, семяеды, долготелы, трупоносики, долгослоники, короебы, плоскоруки и плосконоги.
Если стол раскручивать ногами и бедрами (сэр Ланселот очень любил бедрами), то по мере вращения все пространство вокруг наполняется маленькими штучками, напоминающими миниатюрные водопроводные краны и о безоблачном детстве.
Если по столу стучать кулаком и подбородком, как это обычно делает сэр Борс, то на нем остаются вмятины, как будто стол сделан из пластилина, газолина и мезонина. Когда вмятины становятся слишком уж глубокими для стороннего созерцания, сам король Артур, орудуя Калибурном, как мастерком, замазывает их картофельным, хочется думать, пюре.
Возле стола вечно крутятся две собачки, черная и белая. Одну собачку зовут Жучка, а другую - Жучка. Впрочем не исключено, что это одна и та же перебегающая из света в тень собачка.
Под столом - песок, а в песке рыцари понаделали много разных секретов с засушенными цветами, ленточками, косточками и стеклышками. Сползешь бывало тихонько под стол, прижмешься небритой щекой к теплому от мочи песку, расковыряешь его пальцем и увидишь за мутным стеклом чьи-то до боли знакомые глаза.

Херука, дежурный диктантор, идам. 02. 01. 2003 г.

[ IV ]

Несколько слов о сэре нашем Тристраме, который присоединился к нашему плаванию позже, когда с основными надеждами уже было покончено, и оставалось только несколько довольно вялых, бессвязных (и, замечу от себя, довольно болезненных) воспоминаний, бороться с которыми можно было только водкой, временем и бессонницей без Гомера.
Однажды сэр Тристрам, не в силах будучи более обуздывать безграничное буйство своего подкожного моря, одним ударом отсек голову даме знатного происхождения.
Была осень. Переваливаясь с затылка на подбородок, голова покатилась по расшитому уже холодными солнечными бликами ковру сухих и ломких, как льдинки, желтых капустных листьев, разматывая тягучую, теплую, красную нить. И сэр Тристрам пошел за головою.
Он шел три дня, а на четвертый (а может, это был пятый день?) к вечеру остановился передохнуть, закусить и набраться сил у дупла с медом и пчелами. Он надул свой последний воздушный шарик, взлетел и, стал похож на маленький блестящий дирижабль.
Солнце садилось в шпагат на проволоке горизонта. Пчелы заснули в сладком своем дупле, и им снилось, что блестящий и счастливый воздушный корабль медленно приближается, чтобы украсить их глубокий мед радужными пузырьками и невыносимыми блестками.
Под деревом спала голова, и ей снизу снилась дюралевая конструкция, обтянутая смазанными сливочным маслом бобровыми мехами, и прием пищи.
Вскоре, так и не добравшись до дупла по причине отсутствия попутного ветра, заснул и сэр Тристрам. Ему приснился маленький поросенок по имени Петер Штрассер.

Херука, дежурный диктантор, идам. 08. 01. 2003 г.

[ V ]

Несколько слов о Голосе, раздавшемся с неба в тот самый момент, когда наш корабль (нам казалось тогда, что это был корабль) достиг островов Изгнания и Призывания. В тот день все мы были напряжены до крайности по причине необъяснимого приступа острого ожидания, разлившегося в воздухе с самого утра и так и не испарившегося до самого вечера.
Тахути как всегда стоял на носу, Ра-Гор пребывал у руля, а Цинь Шихуанди с сэром Галахадом стояли у грот-трисель мачты, широко расставив мобиноги и держа в руках маленькие, отвратительно пахнущие горячим металом и плесенью, циркулярные пилы для вырезания картинок из пейзажа.
Был абсолютный штиль. Корабельные сверчки щекотали тишину, и воздух над бушпритом дрожал и корчился от смеха. С правого борта по воде ходили Бонч-Бруевич в золотистом махровом халате и Ян Гамарник в панаме и трусах от Алессандро дель'Аква. По левому же борту воду все больше рассекали какие-то непонятные поросята в купальных шапочках и девушки мечты того, кто, судя по всему, уже давным-давно умер.
В тот самый момент, когда солнце закатилось в узкую щель между Изгнанием и Призыванием, а наше напряжение ожидания достигло высот оргазма, с неба раздался Голос.
- The fact is, - сказал Голос, - you're stuck.
- Все это из-за того, - попытался было оправдаться сэр Галахад, - что вход в Царствие Небесное слишком узок.
- It all comes, - строго сказал Голос,- of praying too much.
Первым рассмеялся Тахути, а спустя несколько минут на корабле хохотало все, что только могло издавать звуки. Кажется, Голос говорил еще что-то, но нас уже больше не интересовала жизнь, наука и религия. От нашего смеха на водной поверхности образовалась складка, постепенно превратившаяся в довольно ощутимый животик. Море понесло.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ VI ]

Несколько слов о том, как сэр Тристрам Лионский пришелся ко двору короля Марка.
Настало утро. Сэр Тристрам проснулся и спустился к подножью дерева, где его уже дожидалась голова, чтобы покатиться дальше и дальше. И снова сэр Тристрам пошел за головою, немного жалея о том, что это катится не сердце.
Путь его пролегал как нельзя лучше мимо того последнего баобастиона, в стенах которого великан Меликян на медленном но верном огне поджаривал случайных путников - в основном невеселых уродцев, которые в любое время суток ходят рядом, не обращая никакого внимания на разложенные повсюду магические предметы (перья, пыль, волосы, ногти, окурки и комочки грязи), женщин (холодных), оружие (холодное) и драгоценности (изумруды, бериллы, опалы и аметисты).
Сэра Тристрама не смущали тени в камнях; в них было что-то от его собственной будущей смерти: та же лиловость, та же неожиданная резвость; те же мягкие, словно плетеные булочки, голоса; та же глубина, в которой в солнечный полдень можно разглядеть бегающих по дну блестящих жуков. Впрочем, было ли это дном? Взгляд вниз ничем не хуже взгляда вверх, разве что только быстрее упирается. Поднимать же взгляд часто бывает слишком хлопотно, особенно если нет никакого лифта или другого приспособления - дыма, температуры, домкрата - или (на худой конец) обычной порнографической открытки.
Только вперед, вперед и направо к священному дереву Бянь, на котором круглый год растут груши с человеческими лицами, сморщенные и несъедобные. Три красные птицы прилетают сюда поздней осенью, чтобы склевать эти груши под вялые аплодисменты кровожадных зрителей - школьниц, анонимных пролетариев и косметологов. Ничто не может заменить им этого зрелища, - ни турецкий гашиш, ни рассыпчатая соль с берегов Каспийского моря, ни свежие вести с полей первых полос газет и журналов, - и сэр Тристрам печально но настойчиво отворачивается, вздыхает и дает своему чувству волю пройти непосредственно к выкрашенному зеленой краской забору замка, у ворот которого на пригорке на самом солнцепеке на кольях белых, как кости, на легком ветерке бьются натруженные, но все еще живые в народе и питательной среде сердца борцов за светлое падение в темный проём.
Как будто бы за подъемным мостом начиналась крутая лестница вверх (хотелось бы думать, что вверх), небрежно уставленная кадками с геранью, кадетами, кипарисами и пустыми бутылками, среди которых по темно-желтому и протертому до дыр ковру разъезжали на своих убого сколоченных тележках из красного дерева многочисленные причудливо изувеченные войнами времени инвалиды. Лестница как будто бы и начиналась, но это еще ни о чем не говорило, потому что свет из высоких окон, за которыми по плану сияло солнце, падал не прямо под ноги сэру Тристраму, а слегка вбок, так, что катящаяся впереди голова слегка закружилась, уперлась мертвым взглядом в цветочный бордюр и остановилась.
Глухой голос, голос короля Марка, из того смутного коридора, что казался всего лишь точкой на рисовой бумаге или родинкой на чьей-то смуглой шее, поплыл шелестящим бумажным корабликом по ручью настороженного слуха сэра Тристрама.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ VII ]

Несколько слов о сердце сэра Галахада на берегу реки Бумажного Дерева.
Король Марк и сэр Тристрам Лионский шли обнявшись по коридорам и аллеям Тинтагеля, перешагивая через перерожденцев-хубилганов и уворачиваясь от мелких, как ветряная сыпь, метеоритов, в сторону зала Комсомольского Процветания, где их уже ждали рыцари, шулмусы, мангадхаи и шарайгольские ханы.
Многие из присутствующих были хорошо знакомы сэру Тристраму. Сэр Борс Ганский, сэр Ланселот Озерный, Ошор Богдо Хубун, сэр Персиваль Уэльский, 77-ми головый Данъял Шара мангадхай, сэр Лионель, сэр Гавейн, Шолмо-хан, сэр Багдемагус, Хурин Алтай Хубун, Гал Нурман-хан, сэр Мелиас, Тосхолдой мангадхай, сэр Эктор, сэр Ивейн Отчаянный, Зуудак Шара мангадхай и многие другие друзья и сподвижники стояли вокруг каменного стола, на котором лежал нагой и мертвый сэр Галахад - юноша королевской крови, пота и слез.
Присутствующие расступились, и в руке короля Марка обозначился скальпель. Он взмахнул рукой, тело сэра Галахада треснуло, как спелый арбуз, и раскрылось, как книга на странице с вклеенной картинкой.
Король Марк взмахнул рукой еще и еще. Сквозь порезы в плоти забрезжил рассвет. Утренний туман плыл над рекою Хуань. Животное, называемое тунтун, напоминающее поросенка и носящее на себе жемчуг, кричало в тумане, будто произносило свое собственное имя. В царстве Сяоян, что к югу от горы Косматых Старцев, начинался новый, женский по счету и очертаниям, день.
Король Марк снова взмахнул рукой. Стала видна сопка Почечная. Там не было ни трав, ни деревьев, - только золото и нефрит. С ее южного склона, направляясь на восток, текла река Чжань. Река Онон, берущая начало на ее северном склоне, поворачивала на запад и вливалась в реку Бумажного Дерева. Именно на берегу реки Бумажного Дерева король Марк кончиками пальцев нащупал занесенное песком сердце сэра Галахада. Формой оно напоминало длинный, слегка изогнутый огурец цвета слоновой кости. Король Марк положил сердце на тарелку и все тем же скальпелем порезал его аккуратными и тонкими кружочками, чтобы на всех хватило.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ VIII ]

Несколько слов о том, как мы со всем нехитрым нашим скарбом, женщинами, оруженосцами (это совсем не то, что вы захотели бы подумать ) и болезнями погрузились на дно Мирового Океана.
А что же еще остается делать, когда ближайшая земля только внизу, а на горизонте лишь беспросветное ожидание и вялые кустики надежд на что-то настолько смутное, что только глаза портятся от осутствия формы, а ум - он невнятности содержания? Когда случается такое, - путь один: вниз, на дно, в ил, в черный песок.
Достигнув дна, мы сразу же разбили лагерь на несколько частей и выставили дозор. Пока Сэр Борс с туметским Алтан-ханом сооружали спаржевую карусель для пропитания рыцарей (ибо рыцари в походях и бдениях питаются только спаржей), сэр Ланселот Озерный с минганским Цэнгэ Мэргэн-тайджи и бесчисленным множеством нойонов, тушимэлов, хувараков и простолюдинов отправились на разведку, чтобы постичь в разведке суть опасности и возможного глубоководного шпионства со стороны всех тех, кто так кричит и плачет на разных языках о бесполезности пребывания. Ибо всегда существует опасность, что в душу просочится печаль, а отталкиваясь от стенок печали к свету найдет свой путь безразличие, рожденные в котором никогда не станут искать ни Камня, ни Чаши, ни какого другого устройства для смысла выхода.
Несколько первых часов (или дней?) все мы были заняты устройством и пропитанием, и только ил клубился под нашими сапогами, да расползались в разные стороны гигантские светящиеся колчатые черви.
Свечение в жизни животных является одним из средств в борьбе за существование, но все мы были тогда далеки от этого. Биолюминесценция нас никак не касалась, а тот внутренний свет (и звук), который мы возможно и излучали, распространялся совсем в других пространствах и не имел ничего общего с "заманить", "привлечь" и "сожрать-с-потрохами". Другими словами, мы были бессветны.
Впрочем все эти рассуждения имеют отношение только к устройству нашего быта, тогда как дух наш, кувыркаясь в придонном планктоне, постепенно склонился к печали, и мутные пространства перестали его интересовать.
Пустынно и тоскливо начинался день на абиссальной равнине на дне Мирового Океана. Сначала из глубин и трещин уже совершенно запредельных для понимания всплывала ко дну, над ним зависая, большая квадратная светящаяся оранжевым светом рыба. От света рыбы появлялись тени, и даже самый маленький мук безболезненно вытягивался вдоль подводных хребтов на многие километры страсти. Что уж тут говорить о наших любвеобильных рыцарях?! Сэр Гавейн, к примеру, отбрасывал свою тень настолько бесстыдно, что возмутил спокойствие гигантского флюоресцирующего кракена, восстановление которого (т.е. спокойствия) обошлось нам ценою двух оруженосцев и пяти килограммов спермы.
И откуда только брались силы?
Теперь, по прошествии стольких лет, мне вспоминаются только рыбы, только черный песок и ил, только мутные дали и привкус крови на губах.
Вы спросите, чем же мы там дышали? А мы там не дышали.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ IX ]

Несколько слов о том, как был найден орех воспоминаний, через который, как через открытые двери, мы все вдруг попали в неудобное положение.
Несмотря на клятвы и заверения, снова настала осень, и мы, измученные по преимуществу непристойными смыслами скользких от множества запятых предложений и охваченные смутными предчувствиями наступления внутренних холодов, стали избегать теней, мертвых бабочек и маленьких зеленых автомобилей, рули которых последнее время слишком уж настойчиво крутятся налево. Мы же все время старались поворачивать направо, поскольку считали (и считать продолжаем), что только там можно отыскать что-то по-настоящему стоящее, веселое и страшное. Надо ли говорить, что нам приходилось все время идти против ветра, потому что воздушные массы в этом мире перемещаются только справа налево. Наши доспехи покрывались гарью и копотью (в этом мире постоянно что-то подгорает), но души наши впитывали правосторонний свет так, что даже сэр Борс, внутренний мрак которого вначале можно было бы сравнить только с желанием никогда не просыпаться, в конце концов стал понемногу лучиться молочно-белым светом, в котором тонули женщины, дети, травы, небольшие домашние животные и ритуальные камни с высеченными на них задницами.
На одном из таких поворотов направо, рядом со священной книжной рощей нас и ожидал орех воспоминаний.
Сначала никто из нас и предполагать не стал, что это орех. Ведь у орехов нет ни ног, ни рук, чтобы совершать движения, кого-то обнимать или к чему-то стремиться. Но это был особенный орех своими формами ничем не отличающийся от обычного человека в белом плаще и розовой шляпе с фазаньим пером. Сами мы ни за что не догадались бы, что этот человек - орех, но он сразу же во всем признался сэру Тристраму и рассказал нам, что окружен скорлупой, которую если расколоть, то обнаружится ядро, состоящее сплошь из никому не принадлежащих воспоминаний. Он рассказал нам, что, кроме всего прочего, его ядро содержит воспоминания о входе в прекрасную деревню Улус-Вегас, где не бывает ни ветра, ни дождей; где люди питаются слегка подрумяненным на закате воздухом, а светящиеся птицы пишут в ночном небе слова покоя и воли. Сэр Ланселот Озерный и туметский Алтан-хан сразу же захотели туда попасть (Алтан-хан всегда был неравнодушен к светящимся птицам, а обуреваемый гигиеническими соображениями сэр Ланселот надеялся, что там ему никогда не придется больше кушать) и предприняли попытку расколоть орех. Но не тут то было. Орех был тверд и только отскакивал на безопасное расстояние, откуда продолжал нас дразнить рассказами о своем состоящем из воспоминаний ядре.
Однако же долго сопротивляться напору славных рыцарей он не мог. Вот уже покрылся трещинами его белый плащ, пообломались поля его розовой шляпы, исчезло куда-то фазанье перо, - он треснул, и на нас хлынул мощный поток воспоминаний, который смешался с нашими собственными воспоминаниями. Мир многократно утяжелился, никому не принадлежащие воспоминания стали нашими. И еще долго потом сэр Борс отвыкал носить бюстгалтер, минганский Цэнгэ Мэргэн-тайджи - седло и уздечку, а сэр Гавейн до сих пор не может смириться с мыслью, что он больше не может, как прежде, откладывать яйца.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ X ]

Несколько слов о том, как в воду, как широкие, как ладони, снежные хлопья, как бесконечные шифоновые платья с вешалки, как слезы с безглазого лица, падали космонавты. Ведь ни для кого не секрет, что время от времени в черную воду падают лиловые космонавты в блестящих от звона медных бляшек и патрубков костюмах с надписями "Passe" и "Sortie".
Их было бесконечно много, но всех их звали, кажется, Василий Васильевич Иванов и Самбхота Бадмаевич Санаваси. В них практически не осталось никаких воспоминаний, только жесткий кал и вселенский холод, но все равно они были настоящими героями, - хмурыми, мертвыми, связанными надеждами и обещаниями надеяться на то, что их ждет что-то большее, чем просто надежды и песок, сырой песок...
Тогда мы все еще интересовались полётами, щекотными пространствами между телами и ими отбрасываемыми тенями, невесомостью, несовместимостью и космическими от холода лучами (это сейчас нас всё больше интересуют цены и цены на туалетную бумагу, да прыщики - не говоря уже о шрамиках - даже и не на своих щечках).
От их падения по воде расходились не круги, а честные квадраты, о взаимной перпендикулярности сторон которых можно сочинять поэмы.
Ничего другого нам и не оставалось.
Космонавты все падали и падали стройными звездными рядами, а мы, как безумные орехи, писали стихи и поэмы, посвящая их то друг другу, то туманам, то повсеместно пляшущим человечкам, то тем (и табу), кого мы тут же сами на ходу выдумывали.
Сэр Ланселот Озерный не подумав (да и где ж там было думать) сочинил любовное стихотворение для Нитирена Дайшонина, на которое последний ответил довольно пространным и холодным лотосовым письмом, что, в свою очередь, возбудило тантрически лишнюю страсть в Джебцун Дамба Хутухте. Страсть постепенно переросла в примитивную агрессию; мы схватились за оружие, а космонавты все падали и падали...
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не простой (как хлеб) и холодный (как лед) свет со дна мирового океана. Он появился и разлился повсюду как какой-то суп, после которого на поверхностях наших душ остались лишь кусочки морковки, картошки и мяса, которое будущим поколениям еще только предстоит выковыривать из зубов, если таковые, конечно, вообще отрастут.

Херука, дежурный диктантор, идам, б.д.

[ XI ]

Несколько слов о Граале, который вполне мог бы оказаться целью наших странствий.
В ту зиму Грааль объявился в Красногвардейском замке, что стоит на том месте, где бурная и холодная по утрам речка Барбариска впадает в черное озеро Калининград. Сначала никто из нас не знал, как к этому отнестись, но потом кто-то (кажется это был Достоевский) сказал, что это, быть может, наш единственный шанс, и чтобы его не упустить, мы должны быстрее отправляться в путь.
Вот как раз тогда-то мы и подумали о смерти. И не то, чтобы каждый из нас раньше о смерти не думал, а то, что никто из нас не думал о смерти в своем собственном теле, где нас подстерегают древние, темные и непонятные боги.
В целом путешествие прошло успешно, если не считать того, что некоторые из нас раз и навсегда потеряли невинность и располнели. По видимому цель того стоила, потому что у стен Красногвардейского замка свет внезапно покрылся трещинами, да и трепещущие ноздри оруженосцев безошибочно указывали на непосредственную близость логоса.
Красногвардейский замок уже давно никто не посещал. В его замусоренных стенах жили только похотливые склопендры, сумрачный сумчатый кал, да уродливые заратуштры. Мы спешились, подобрали гениталии и сразу же разбрелись по палатам и весям в поисках того сокровища, ради которого столько претерпели.
Кругом стояло ужасающее запустение и сбыд. А ведь когда-то это был процветающее феодальное хозяйство со множеством прилежащих латифундий, свиноферм, колхозов, детских домов и спермоотстойников. На меня потоком нахлынули воспоминания детства. Все здесь было так знакомо!
Вот улица, фонарь аптека; вот плисовая аллея (покрытая теперь утробной записью и спаржей), где мы когда-то с отцом развешивали на просушку шкурки пролетариев и усоносцев; вот бывшая столовая Субпросвета (теперь вышербленный временем жалкий каменный короб с налетом сукровицы и расползающимися во все стороны от наших шагов гигантскими выплевками), - какие супы мы тут едали! какие замечательные нательные галушки подавало нам баба Маня - седой гермафродит с провалившимся от сифилиса носом. Где ты детство?! Где твои милые чирьи и сверхсекретные эякуляции в вечернем парке под звуки "Прощания сливянки"? Все прошло, как насморк, и Красногвардейский замок погрузился в убогий ступор.
Мы не знали, где искать Грааль, и на что он похож. Сэр Галахад утверждал, что Грааль - это суслик, сэр Эктор искал ночную вазу с цветочным бордюром, Шолмо-хан - бутылку водки, а воздух был напряжен, как пенис. Мы искали, и был среди нас злосчастный сэр Галахад.
От Большого сыроваренного чана мы прошли к крышкозакрывателю, от крышкозакрывателя к пневматическому выдувателю головок сыра, от выдувателя - к распределительной воронке; и, наконец, у формовочного конвейера увидели дверь, которую охранял часовой.
Часовой - совсем еще юный рыцарь лет 13-14 - спал, но воздух вокруг него сгустился настолько, что все мы могли свободно видеть его сон.

Херука, дежурный диктантор, идам. 30.11.03

 


Внешние Воды