Павел Лавринец

Лев Леванда и его роман «Горячее время»

  Журналист и писатель Лев Осипович Леванда (1835 - 1888) играл важную роль в официальной культурной жизни Вильны второй половины XIX в. Окончив раввинское училище в Вильне (1854), до 1860 г. служил учителем в еврейском училище в Минске. С декабря 1860 г. и до 1886 г. занимал должность «ученого еврея», т. е. советника по еврейским вопросам, при виленских генерал-губернаторах. Четверть века неутомимой деятельности на ниве еврейского просвещения, его модернизации и секуляризации достойна особого исследования.
  Ассимиляторские убеждения Леванды определялись не столько лояльностью чиновника, сколько заботой о судьбах соплеменников и постниколаевским оптимизмом. Надежды, пробужденные реформами в России в конце 1850-х - начале 1860-х гг., и дух обличительской публицистики вели к национальной самокритике с просветительских позиций, к разоблачению «племенных пороков», мракобесия и «старозаконной» темноты. Леванда, прямолинейно утверждала энциклопедия Брокгауза и Ефрона, «громил апатию и невежество евреев и горячо стоял за ассимиляцию их с русским народом» [1]. «Превосходный знаток и наблюдатель» еврейской жизни, вторит энциклопедический справочник под редакцией Сергея Южакова, писатель «пропагандировал слияние евреев с русскими и горячо нападал на невежество и рутину»[2].
  Действительно, в 1860-х - 1970-х гг. путь к равноправию виделся Леванде через приобщение евреев к европейской, - в частности, русской, - культуре, секуляризацию еврейского образования и жизни в целом. Однако продолжающаяся двусмысленность статуса евреев в Российской империи и неискоренимость юдофобии развеяли упования Леванды на то, что евреи станут для России «своими» и они обретут в ней отечество. Погромы 1881 - 1882 гг. обратили его, как и многих других еврейских просветителей, в сторонника укрепления национального самосознания, возвращения в Палестину, единственное место, где никто, по его словам, не сможет назвать евреев чужими, и воссоздания еврейского государства.
  Литературная деятельность Леванды началась в конце 1850-х гг. с заметок и статей в «Минских губернских ведомостях». Сотрудничал в журнале «Восход» (1860 - 1861), где опубликован роман «Депо бакалейных товаров». Начиная с 1863 г. печатался в «Санкт-Петербургских ведомостях». В 1864 - 1865 гг. был редактором «Виленских губернских ведомостей», помещал статьи, очерки, фельетоны в «Виленском вестнике», особенно много в 1866 - 1867 гг. Очерки, печатавшиеся «Виленским вестником» в 1870-х гг., вошли в изданный в Вильне сборник «фельетонных этюдов» Л. Леванды «Виленская жизнь» (1878). Леванда сотрудничал едва ли не во всех главных русско-еврейских периодических изданиях.
  Большое место в его наследии занимают очерки и рассказы, основанные на впечатлениях детства и юности - изданные в Петербурге «Очерки прошлого» (1875), печатавшиеся в периодике «Четыре гувернера с сосенки и бора» (1879), «Типы и силуэты. Воспоминания школьника конца сороковых годов» (1881), «Любительский спектакль» (1882). К лучшим относят повести и романы, живописующие разные грани еврейского быта - «Депо бакалейных товаров» (отдельным изданием роман вышел в Вильне в 1869 г.) и «Самуил Гимпельс» (1867), сатирические «Исповедь дельца» (1880) и «Большой ремиз» (1881).
  Укорененность в еврейской цивилизации, сосредоточенность на еврейской тематике, специфическая еврейская ангажированность позволяют отнести Леванду к крупнейшим представителям особой русско-еврейской литературы и назвать его, наряду с Осипом Рабиновичем, ее «отцом-основателем» [3]. Но те же факторы не позволили ему занять заметное место в русской литературе. «Первые русско-еврейские литераторы мечтали стать полноценными русскими писателями», утверждает в наши дни профессор Женевского университета, но «не добились признания ни у русских, ни у евреев» [4].
  Виленский коллега Леванды Михаил Де-Пуле (1822 - 1885; с конца 1865 г. инспектор Виленской 1-й гимназии, с 1866 г. ее директор, впоследствии чиновник особых поручений Главного управления военных учебных заведений в Петербурге и сотрудник «Русского вестника» и «Нового времени») отличал «еврейскую литературу в Одессе, в Ковне, в Житомире», от которой «нам, нашей литературе» нет «ни малейшей пользы». Русский критик, педагог, журналист в письме 1881 г. упрекал писателя за «улиткообразное литературное положение» и тематическую ограниченность, советовал уделять внимание общерусским проблемам и в каждом произведении «выводить несколько русских лиц и сцен». По мнению бывшего редактора «Виленского вестника» (1865 - 1868), «художественное представление еврейской жизни» на русском языке необходимо, но «замкнутые местные литературы», способствуя «распространению русского языка, не способствуют сближению евреев с русскими» [5].
  Местный литератор Александр Жиркевич (1857 - 1927) книги Леванды относил к бесполезным и вредным изданиям, называя их для иллюстрации «дурного подбора книг» в Виленской Публичной библиотеке, книг, не имеющих ничего общего с русской литературой и засоряющих «мозги, сердца, души виленских обывателей и местного юношества». «Иван Петрович наверное пришел бы в ужас, если бы увидел в основанной им, на русско-национальных началах, Публичной Библиотеке С. - З. Края, долженствующей собирать лишь перлы русской науки, русской литературы, - воображал Жиркевич возмущение попечителя Виленского учебного округа в 1864 - 1868 гг. Корнилова, - выданные по требованиям читателей такие выдающиеся, классические произведения русской литературы, такие "хорошие", с особым тщанием выбранные книги, как «Еврейскую библиотеку» Леванды, «Горячее время» Леванды же, «Отчет о состоянии Казанского университета за 1854-55 учебный год», «Киевские университетские известия» за 1898 г., «Черную книгу Парижской Коммуны» и др.» Недостает, с сарказмом добавлял Жиркевич, газет «Гаховер», «Гид Газман», «Дос юдише Фольк» «и др. произведений еврейского пера», нисколько не сомневаясь, что названные книги выдавались евреям: «не русские же станут читать их?!…» [6].
  Приписывать Леванде «Еврейскую библиотеку», петербургский историко-литературный сборник Адольфа Ландау (1842 - 1902; также получил образование в Виленском раввинском училище), позволяли историко-мемуарный очерк Леванды о первых шагах модернизации еврейского образования в Минске в первой половине XIX в. «По поводу статьи М. Г. Моргулиса» (1873, т. III), «Путевые впечатления и заметки» (1873, т. IV), «Школобоязнь» (1875, т. V), статья «Наши домашние дела. Письмо из Северо-Западного края» (1878, т. VI), часть романа «Исповедь дельца» (под заглавием «Поход в Колхиду», 1879, т. VII), посмертные публикации «Из переписки Л. О. Леванды» (1901, т. IХ; 1903, т. Х), но главным образом - публикация в первых трех томах сборника романа «Горячее время» (1871 - 1873). Лучший роман Леванды в отдельном издании того же А. Ландау (Петербург, 1875) вышел с выпусками, сделанными, как водится, «по не зависящим от автора причинам». Действие его охватывает период от лета 1861 г. до лета 1864 г. В центре внимания автора драматический процесс самоопределения евреев Литвы на фоне зреющего восстания 1863 г., процесс смены национальных и гражданских ориентаций.
  Жанровой природой роман Леванды близок типу русского социально-политического романа, представленного антинигилистическими романами «Взбаламученное море» (1863) А. Писемского, «Марево» (1864) В. Клюшникова, «Некуда» (1863 - 1864) Н. Лескова, дилогии В. Крестовского «Панургово стадо» (1869) и «Две силы» (1874), «Марина из Алого Рога» (1873) Б. Маркевича. К ним примыкают романы «На ножах» (1870 - 1871) Н. Лескова и «Бесы» (1871 - 1872) Ф. Достоевского, глубиной осмысления политических проблем с нравственной точки зрения превращенные в роман философский с мощным мифологическим пластом. Герой антинигилистического романа, как правило, - вступающий в жизнь, ищущий молодой интеллигент, выражающий глубинные национальные интересы. Стремление служить высоким идеалам, увлеченность новейшими учениями, столкновение с чиновничьими злоупотреблениями приводят его на время в плен нигилистических идей, делает объектом манипуляций эгоистичных радикалов и польских заговорщиков. Широкая панорама общественной жизни показывает происхождение нигилизма, его вырождение и моральную несостоятельность, чужеродность идей радикальных социальных преобразований России.
  В романе Льва Леванды место ищущей русской молодежи занимают молодые еврейские интеллигенты; функцию авантюристов-радикалов, в антинигилистических романах нередко действующих в союзе с польскими эмиссарами, выполняют польские заговорщики; поиск достойной служения идеи, поиск истинного служения народу и/или родине замещает поиск верной национальной ориентации. Решение еврейского вопроса Леванда в романе, как и в публицистике, увязывает со сменой поколений. Национальная идентификация, не вызывающая рефлексий и сомнений у старшего поколения, для молодежи становится проблематичной. Мать Софьи Аронсон - «полная, целая еврейка по вере, понятиям, привычкам, чувствам, надеждам и стремлениям», а себя она ощущает еврейкой «только наполовину, или даже только на четверть». Уже «то, что мы возжелали быть чем-нибудь, кто русским, а кто поляком, есть сюрприз, о котором отцы наши и не мечтали», - пишет Мэри Тидман подруге.
  Надежды Леванды, «что будет время, когда еврей, помимо своей религии, станет настоящим гражданином, истинным сыном земли Русской», основана на стремлении молодых евреев «быть русскими». По его словам, «вся еврейская молодежь, как один человек, готова стать под русское знамя», к чему и готовится «в изучении языка, литературы и истории России» [7]. В романе важным этапам национальной переориентации Мэри становится, под влиянием Сарина, освоение русского языка и знакомство с русской литературой. Познакомившись с «ее корифеями» (Крылов, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Островский), она полагает, что «ни одного из этой плеяды русских классиков нельзя считать светилом первой величины», но читать их можно «с удовольствием и даже с пользою».
  С антинигилистическим романом «Горячее время» объединяют также полемичность и характерная близость персонажей к легко узнаваемым реальным прототипам. Таким образом, «польской интригой» в качестве «двигателя действия» и неприязненным изображением польских заговорщиков отнюдь не исчерпывается сходство «Горячего времени» с антинигилистическим романом, в контексте которого должно было восприниматься произведение Леванды современниками [8]. Его события разворачиваются отчасти в городе Г (Гродно), но главным образом в городе N (обычное место действия у Леванды), в котором без труда распознается Вильна «с своим громадным еврейским населением, с своим большим контингентом еврейских ученых и обучающегося юношества, с своим вековым авторитетом в среде еврейских общин всего края».
  Образ народного поэта Тадеуша Шарашкевича и связанные с ним эпизоды живо напоминают знаменитого виленского поэта Людвика Кондратовича, известного под псевдонимом Владислав Сырокомля (1823 - 1862). В неприемлемости его демократичной поэзии и самого автора «вдохновенных строф» для «вельможных и ясневельможных панов и пань», в «нескольких месяцах заключения», после которых Шарашкевич вышел сломленным и с «явными признаками близкой смерти», в политической окраске «жондом народовым» («национальное правительство», подпольное руководство восстанием) его похорон отражен реальный конфликт Сырокомли с местным обществом, его арест, тюремное заключение и похороны в сентябре 1862 г., вылившиеся во внушительную антиправительственную манифестацию.
  В собирательном образе руководителя польского подполья Болеслава Тенчинского, богатого помещика, действительного статского советника, камергера, бывшего предводителя дворянства с «большими связями в высших правительственных сферах» проглядывают черты представителей «белой» партии в руководстве восстанием в Литве - потомков вельможных родов и влиятельных сановников. Фигурой редактора газеты роман обязан археологу и этнографу Адаму Киркору (1818 - 1886), издателю и редактору газеты «Виленский вестник / Kurjer Wilenski»(1860 - 1865) и основателю петербургской газеты «Новое время». В «Виленском вестнике» действительно появлялись те же или схожие обозначения евреев, что представлены в романе хитрым трюком польских заговорщиков («поляк Моисеева исповедания», «поляки Моисеева закона» или, в устах невежественного сапожника, «все жиды, сколько вас есть, теперь Мойжеши», ибо так «приказано из Варшавы»): навязывая части персонажей польский патриотизм, провоцируя солидарность с подпольем, они в то же время побуждали власти с подозрением относиться к еврейству.
  Черты внешнего облика Киркора (высокий лоб, очки) использованы писателем в преувеличенном, шаржированном виде: редактор «с огромною лысиною, тянувшеюся с высокого чела по самую макушку, на которой покоились, в виде рогатки, пара синих очков, служивших не столько для регулирования зрения, сколько для замаскирования выражения глаз их носившего». Его кабинет «тенденциозною обстановкою» отражает политические стремления хозяина и служит своеобразной наглядной агитации идей восстановления польско-литовского государства: чугунные львы держат в когтях карты древней Литвы и Речи Посполитой, гипсовые фигуры Ягелло и Ядвиги изображают «соединение Литвы с Польшей», по углам стоят скульптуры исторических деятелей, в разные эпохи колебавших устои российской государственности, покушавшихся на православие или напоминающих о государственности польской - Лжедмитрия и Марины Мнишек, руководителя восстания 1794 г. Тадеуша Костюшко и последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, рьяного проповедника церковной унии архиепископа полоцкого Иосафата Кунцевича, растерзанного православными крестьянами, и Адама Мицкевича, «спартаков земли русской» Стеньки Разина и Емельки Пугачева, а стены «завешены портретами польских знаменитостей». В описании кабинета распознается убранство Виленского Музея древностей, в устройстве которого деятельное участие принимал Киркор. Его и председателя Виленской археологической комиссии графа Евстахия Тышкевича неоднократно, начиная с 1863 г., обвиняли в тенденциозности экспозиции музея, превращенного в орудие польской пропаганды.
  Но стены небольшой комнаты рядом с кабинетом увешаны «портретами русских знаменитостей, государственных людей, редакторов, ученых, литераторов и художников, снабженных собственноручными надписями и посвящениями». Свидетельствами этих, по словам хитрого редактора, дорогих для него знакомств он пытается убедить Дубова, что с Россиею его связывают «самые дорогие воспоминания», он не питает «враждебности к интересам нашего общего отечества», но ему приходится лавировать как редактору, «находящемуся иногда между двух огней». А. Киркор в самом деле переписывался в 1850-е гг. с И. Аксаковым, М. Катковым, П. Мельниковым и рядом других деятелей русской науки и печати. Ситуация «между двух огней» точно характеризует положение не склонного к фрондерству Киркора, в работе на благо культуры края готового на компромиссы и сотрудничество с властями. Радикальные польские патриоты обвиняли его в пресмыкательстве перед поработителями, а власти подозревали в связях с польским подпольем.
  Роман, написанный скорее всего по горячим следам событий, ставит важнейшую для Леванды (и российской еврейской интеллигенции его поколения) проблему. Герой ранней повести «Друг Бернард» (1861) горестно размышляет: «Еврей любит свою родину, но как ему быть, когда эта родина тяготится им, смотрит на него как на незваного гостя, на пришельца, от постоя которого она рада была бы освободиться?» [9] . В собственной публицистике 1860 - 1870-х гг. писатель отвечал на этот вопрос как убежденный ассимилятор. В статье «Несколько слов об Осипе Ароновиче Рабиновиче» (1869) важнейшей его заслугой Леванда счел то, что создатель первого русско-еврейского периодического издания «Рассвет» первым из русских евреев стал русским литератором, тем самым предъявив «оспариваемое, но не оспоримое право своих единоверцев на полное гражданство в Российской империи» и доказав «возможность для русского еврея сделаться русским по духу, по складу ума и речи»[10]. В еженедельнике «Русский еврей» (1879) Леванда высшей целью провозглашает содействие «перерождению русского еврея в русского гражданина с оттенком своей религиозной особенности» [11]. В «Виленском вестнике» он выражал твердую надежду, «что будет время, когда еврей, помимо своей религии, станет настоящим гражданином, истинным сыном земли Русской, на которую он будет смотреть не иначе, как на свое отечество» [12].
  Жажде гражданства, «потребности иметь отечество и любить его» посвящен роман «Горячее время». Путь ассимиляции политической (равноправие) и культурно-лингвистической, долгий и нелегкий, начинается с саморефлексии по поводу своей национальной принадлежности, переходящей в гражданское самоопределение. В повествовании и речах персонажей раскрываются различные позиции разных слоев еврейского населения и даются многообразные комбинации религиозных, культурных, языковых, гражданских идентификаций и самоидентификаций. Софья чувствует, что «еврейская почва все более и более суживается под нашими ногами», и дети «одного племени» примыкают, по ее словам, «один к одной народности, другой к другой». Учитель английского языка Беркович корчит из себя «кровного англичанина». Жюль Перец, зарабатывающий на жизнь частными уроками французского языка, - «француз по образованию, но литвин по рождению, по привычкам и, пожалуй, по чувствам». Он готов «служить Польше», потому что Россия несправедлива к евреям: «мы ее подданные, а она нас к себе на порог не пускает». «Освобожденная Польша, может быть, будет справедливее к нам», - надеется герой романа. Перец верно служит польским заговорщиком и вместе со своим другом Берковичем гибнет в рядах повстанческого отряда.
  Для шляхтича Вацлава Зарембы Софья - «такая же полька», как и его двоюродная сестра Изабелла, гувернантка Софьи, она «вскормлена тою же литовскою землею». Его возлюбленная еврейка Полина Кранц, подруга Софьи, - «уже не дитя, она патриотка, она полька», «такой благородной польки, такой пламенной патриотки», по его словам, «еще поискать». «Какая она полька? Она еврейка, дочь моя», - отвечает на это ее отец. Не может он в толк взять, что же «может сделать для польской ойчизны еврейская девушка?».
  Для Полины дело осложняется приверженностью иудаизму. Вацлаву, легкомысленно предположившему возможность отъезда за границу, переход в католичество и брак, она сурово отрезает: «ойчизна и религия - две особые статьи. Польшу люблю, а католицизма - нет. Я в еврейской религии родилась, в этой религии и умру, тем более, что она нисколько не мешает мне любить ойчизну самою пламенною любовью». Жюль Перец для поляка Станислава Подгуры - «хоть и жид, но порядочный человек» и со временем, вероятно, «сделается католиком». Польская семья мечтает выдать дочь за Сарина, не заботясь «о главном препятствии - религии», которое устранится со временем: «им не верилось, чтобы Аркадий мог вечно оставаться евреем».
При этом «Польша» для Полины - это скорее Литва с доминирующей и привлекательной своей престижностью польской культурой, а также высокие политические идеалы дворянской свободы и государственной независимости, это «наша умная Литва, родина Костюшки и Мицкевича». Полине по взглядам близка Софья, воспитание которой определяет национально-культурную и гражданственную ориентацию: она обучалась в польском пансионе, гувернантки ее были польки, библиотека ее состоит из польских книг. Однако презрительное отношение к ней «родовитых» постоянно напоминает ей (и Полине), что она - «жидувка». С другой стороны, Софья отчетливо понимает, что знание немецкого языка, немецкой литературы еще не делает ее немкой. Еврейские семейства, поставившие домашнюю жизнь «на немецкую ногу», кажутся ей нелепостью: «С какой стати они на литовской земле образуют из себя какую-то немецкую колонию?». Граф Тенчинский убежден, что тот, кто «хорошо владеет польским языком, только по недоразумению не может быть поляком». Но Мэри, получившая в Риге немецкое воспитание, носит траур «по польской отчизне», а «изучает русский язык».
  Тем не менее, полагает она, ни Россия, ни Польша «не может еще считаться нашим отечеством». Евреи - «русские подданные, живущие на территории преимущественно польской», и если «власть перейдет к Польше, отечеством нашим будет Польша». Жить в мире и спокойствии, не вовлекаясь в мятежи («Круль так круль, царь так царь») и храня верность обычаям и вере предков - кредо умудренного жизнью Лейзера Кранца. Старшее поколение стремится остаться в стороне от польско-русского конфликта, не вызывая ни мести поляков за отказ участвовать в освободительном движении, ни репрессий русской администрации. Для него Польша и Россия - недобрые мачеха и отчим, из которых Россия-отчим все же предпочтительнее тем, что ему, занятому мужскими делами, недосуг изводить круглого сироту. «Кто нас усыновит, Польша или Россия, - размышляет Мэри, - покажет время». В статьях 1866 г. Леванда использует тот же круг образов, называя Речь Посполитую по отношению к еврейству «злою мачехою»: «Разве Польша была для евреев ойчизною? Попыталась ли она хоть однажды усыновить их?» [13].
  Молодому учителю Аркадию Сарину, своему alter ego, автор придал собственное стремление обрести для российских евреев отчизну в России. Сарин убежден, что предрассудки польского общества превратили евреев «в орду мелких торгашей», не дав им гражданских прав и не позволив найти в Речи Посполитой «вторую Палестину». Польша доказала, что ей не желательно, чтобы евреи «были поляками». Но у них появился шанс стать «на путь русского гражданства» и обрести «отечество почище бестолковой Польши, которая безвозвратно погибла еще во времена Костюшки». Своей верой Сарин заражает Адольфа Кранца, Мэри Тидман, молодых еврейских интеллигентов. «Мы живем в России, а потому мы должны быть русскими», - убежден герой Леванды. В попытках польских заговорщиков привлечь к освободительному движению евреев он видит лицемерные заигрыванья. Выражая настроения единомышленников, Сарин говорит, что «мы желаем, собираемся быть русскими, но мы еще не русские, а тем меньше еще русские патриоты». Поэтому в открытой польско-русской борьбе еврейская молодая интеллигенция должна соблюдать нейтралитет. А толпа, чернь будет служить и тем, и другим. Развитие событий превращает его из «еврейского патриота» в русского гражданина, он перестает чувствовать себя «исключительно евреем».
  Помогает Сарину русский офицер Петр Дубов. Он мечтал о судьбе ученого, но по воле дяди и опекуна, отставного генерала, пошел на военную службу. В 1862 г. он «с своим полком попал в Западный край» и загорелся идеей «патриотического подвига: приобрести для России два милльона полезных граждан» и оказался «русским патриотом и притом человеком умным и мыслящим, понимающим все политическое значение евреев в крае». Русские, считает Дубов, не должны уступить евреев полякам так же, как и Западный край. Сарину с Дубовым приходится преодолевать не только косность еврейской среды и козни польских заговорщиков, но и сопротивление русской администрации, доходящее до суровых наказаний. «Польза России не ваше дело, - слышат поборники обрусения евреев. - На то есть начальство».
  Выбор русской национальной и гражданской ориентации порождает новые проблемы. У русских властей он, во всяком случае, восторга не вызывает. Стараниями Дубова открылась еврейская читальня русской литераторы, средства для которой пожертвовали сановники, а русские редакторы и литераторы прислали свои издания. И все же Дубов выглядит одиноким чудаком, неким исключением. Выбор в пользу русификации в «Горячем времени» предстает отнюдь не единственно верным. Противоречивые голоса персонажей «не опровергаются и не корректируются автором или ходом событий» [14]. Без ответа остаются вопросы, что будет, если «новая песнь не найдет отголоска и в русских», если «русские не захотят знать нас». Эта идейная неоднозначность и сомнения, которым подвергнут «путь русского гражданства» и поворотами сюжета, и безответными вопросами, не позволяют расценивать «Горячее время» как одностороннюю пропаганду русификации.
  Тем не менее «Горячее время» можно назвать романом ассимиляторским, поскольку ассимиляторская программа подвергается здесь художественному анализу. С другой стороны, в качестве крупного произведения русско-еврейской литературы, достигшей высокой степени зрелости, роман Л. Леванды сам по себе являет факт далеко зашедших ассимиляционных процессов. Вместе с тем «Горячее время» представляет любопытную вариацию формы русского социально-политического романа, особенно интересную опытом отражения тематики литовского еврейства.

Примечания

[1] Энциклопедический словарь. Т. XVII: Култагой - Лед. СПб.: Типолитография И. А. Ефрона, 1896. С. 428.[Back]
[2] Большая энциклопедия. Словарь общедоступных сведений по всем отраслям знания / Под ред. С. Н. Южакова. Т. XII: Ландау - Меламед. СПб.: Тип. Товарищества «Просвещение», 1903. С. 56.[Back]
[3] См.: Ш. Маркиш. Русско-еврейская литература: предмет, подходы, оценки // Новое литературное обозрение. 1995, № 15. С. 217-220, 224-228.[Back]
[4] Указ. соч. С. 224.[Back]
[5] См.: Б. А. Гольдберг. Л. О. Леванда как публицист (по случаю сорокалетнего юбилея возникновения русско-еврейской печати). Очерк. Вильна: Тип. бр. Д. и Х. Яловцер, 1900. С. 32-33.[Back]
[6] А. В. Жиркевич. Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна: Русский почин, 1912. С. 57. Названия виленских еврейских газет на иврите «Га-хавер» (1908), «Хед га-зман» (1907-1911) и на идиш «Дос йидише фольк» (1906-1908) оставлены в авторском написании.[Back]
[7] Л. Леванда. К вопросу о евреях в Западном крае (Из «Виленского вестника», 1866 №№ 20, 26 и 27). Вильна: Тип. А. Сыркина, 1866. С. 11, 23.[Back]
[8] Ср.: Ш. Маркиш. Стоит ли перечитывать Льва Леванду? Статья первая: Посыл // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995, № 3 (10). С. 111-112. Пользуясь случаем, автор предлежащего сочинения сердечно благодарит Ларису Лямпертене, любезно предоставившую названное издание для знакомства с работой профессора Женевского университета Шимона Маркиша.[Back]
[9] Л. Леванда. Друг Бернард // Сион. 1861, № 8. С. 123.[Back]
[10] Цит. по: Б. А. Гольдберг. Л. О. Леванда как публицист. С. 16.[Back]
[11] Л. Леванда. Письмо в редакцию // Русский еврей. 1879, №1. Стлб.6.[Back]
[12] Л. Леванда. К вопросу о евреях в Западном крае. С. 11.[Back]
[13] Л. Леванда. Указ. соч. С. 3-4.[Back]
[14] Ш. Маркиш. Указ. соч. С. 108.[Back]

© Pavel Lavrinec, 1999


Пошли отсюда дальше