Марина Фольки

Берлин 1999


                  Предисловие к Берлину - призрачное бессонное путешествие в душных полутёмных поездах. Как-то так вышло, что с полудня в купе было темно, выключен свет, задёрнуты занавески, за окном - неопределённость, усталость, подаренная на рождество книга всё топталась вокруг способов прогулок в горах, и горы за окном одновременно подтверждали свою самоценность и опровергали возможность какой-либо общности между нами. Поманили снегом, как будто куском прошлого, для меня лично растянутым вдоль окон поезда. Железнодорожники, озабоченные билетами и путями, в руках - красные фонари. Мелькание синих станций, и в результате - в полу-сне, полу-смотрении из окна доехали до Мюнхена, не успев даже сосредоточиться на Австрии, которая в вечерних сумерках так незаметно перетекла в Германию. Мюнхенский вокзал был огромен, по структуре не особо отличался от Кёнигсберга, тот же стальной каркас над перронами, то же матовое стекло, а может нам только показалось, радость прибытия в новое место заставляет вспоминать, где же ещё так было, и вот, пожалуйста, но мюнхенский вокзал велик и безупречен, ряд дешёвых киосков - турецко-немецкая палитра - прикрывает ряд ресторанов поприличнее, где можно сесть, снять со спины рюкзаки, выпить кофе. Но сначала - более срочные дела: туалет и билеты на дорогу вперёд. Первое решается без проблем: после ложных указателей, ведущих к инвалидному, находится туалет для простых смертных, и он чист, несмотря на поздний час, хотя полмарки за отправление потребностей несколько обескураживают. Женщина-эфиопка, устало сидящая на табуретке возле ведра с грязной водой, не спрашивая, разменивает мне монетки, так что первый контакт обходится без языковых проблем. Что будет с билетом? В исходной точке нашего путешествия предсказания были весьма мрачные: мест нет и всё. В суперсовременном информационно-билетном офисе, после первого шока находим англоязычный угол, раз два три и все билеты в кармане, ну не скорый поезд, но зато ничего не надо доплачивать, и в Берлин всё равно к утру доедем. Проблема решена, но уходить из билетного бюро не хочется - там внутри так хорошо... Эти стенды с всевозможными бесплатными брошюрками, обещающими бесконечные выгоды путешествия с Дейчбан... Эти расписания поездов в любую точку - от Бухареста до Хельсинки, и обратно, бери - не хочу... Эти заманчивые мониторы возле каждого окошка: "я открыт и говорю по-английски", или "я ещё не открыт, но скоро откроюсь, добро пожаловать"... Но нельзя же торчать здесь все два часа! Гораздо логичнее провести их в соседнем газетно- книжно- журнальном киоске, доверху набитым всем чего душа пожелает. Благо имеется целая стена изданий на русском, из которых, впрочем, очень сложно выбрать нечто достойное, не считая "Аргументы и Факты", которые и у нас продаются. Всяческие местные издания, всенемецкие и всеевропейские, журнал Крокодил и куча всего незнакомого и неаппетитного. Чтобы не расстраиваться из-за собственной неподготовленности к подобному выбору, выходим, в поисках окончательного отсидочного пункта. Который не замедляет материализоваться в виде интернет- кафе с гигантскими волохатыми то ли зубами, то ли кактусами при входе. Обстановка заставляет распахнуть глаза, всё стильное как на картинке, публика, музыка, большой экран телевизора беззвучно транслирует "Cartoon Network" - Самая сумасшедшая гонка в мире, смешные машинки куда-то катятся, столы из светлого гладкого дерева, алюминиевая отделка. Компьютерная часть не уровне самых взыскательных ожиданий, но цены невозможные, ограничиваюсь осмотром: на прилавке - для одиночек, плоские экраны на жидких кристаллах, на столах, перегороженных ширмами, - компьютеры обычные, для более интимного плаванья. Два араба напряжённо смотрят в экран - chat-line, видать. Если это - привокзальная забегаловка в Мюнхене, то что же нас ждёт в столице?! Собственно, после многочисленных превосходных мест виденных в таковой ничего другого об этом месте уже не помню, кроме общего впечатления современности, чистоты и продуманности деталей.

                  Ночное путешествие было призрачно и нематериально, тело, скрюченное в попытке свернуться клубком в квадратном пространстве сидения, плыло как в лимфе - тепло, сонно, неудобно. Все сразу заснули, турок напротив, мать с трёхлетним сапиенсом спали, обнявшись, их муж и отец спал сидя, неподвижный и классический как на доске почёта лиги наций: немец типичный, белоусый, прямоносый, розовощёкий, белокуро-вихрастый. В созерцании его, в пересчитывании огней за окном и в попытках вписаться в квадратуру сидения проходит ночь, и Берлин возникает медленно как Москва, но не так томительно, со всеми безлюдными пригородами, с абсурдными садовыми домиками времён ГДР. Клочок земли, дом на пол-участка, даже какой-нибудь фонтан - после чего земли остаётся на клумбу с тюльпанами, и всё. Если это для садоводства, то где же сад, а если для отдыха - то где же интим; куски земли так малы и так тесно слиплись, что смысл их существования уловить уже невозможно.

                  Ожидание вокзала разрешается жалкой трёхрельсовой станцией - чуть ли не пригородной, перроны, крыша над ними, всё остальное внизу. Как выяснилось по ходу дела, в Берлине нет вообще привычного нам центрального вокзала, с завязанными в узел линиями рельсов, с грандиозным зданием, - город большой, и поезда распределяются понемногу по всем имеющимся - с десяток - станциям, каждая из которых в результате не велика на поверхности, но в зависимости от центральности может быть более или менее просторной в своей подземно-коммерческой части. Билеты можно приобретать на любой, даже самой захолустной станции, как и вообще билеты на всё... но местный транспорт - это отдельная тема; пока что мы просто вышли из вагона, обнялись с встречавшим нас Джоном, перевесили на него некоторую часть груза, и нырнули в подземку с твёрдым намерением отправится прямиком в Потсдам, до которого - полчаса на метро. Там живёт Джон, там можно было отдохнуть, умыться, распрямиться от ночной и грузопереносочной сгорбленности, но ближе к центру города глаза у Кристиано заблестели от узнавания, и под предлогом чашечки кофе, без которой ему до Потсдама никак не доехать, он вытянул нас из вагона, и мы оказались на одном из краёв Александрплатц, в девять утра, в окружении социалистических торговых небоскрёбов, под сенью знакомейшей башни, виденной тысячу раз в маминых альбомах о разных там фестивалях и гэдеэровско-советском фройндшафте. И башня с вращающимся рестораном, и часы - ну очень в стиле 70х, в мысленном обрамлении из прогрессивных студентов, а на самом деле - без никого, сделанные из угнетающей тёмно-коричневой латуни с подробно обозначенными на боках часовыми поясами от Берлина до Анадыря. После краткого осмотра площади, начались поиски кафе. Вот здесь, за углом, я точно помню! - говорил Кри, Джон скептически хмурился, но не протестовал, и так мы пронеслись через созвездие фантоматических или закрытых аж до 11 мест, так что мне не удавалось зафиксировать детали проходящего вокруг меня, кроме общей магнетической привлекательности и хаотичности. Берлин - большой город, что само по себе предполагает беспорядочность культурных наслоений. Добавим к этому безумную идею разделения города пополам: образцы ткани были взяты от одного тела, но забыты в колбах с разным раствором, пока лет через 40 не пришёл нового лаборанта и не слил всё вместе безразличной рукой, на радость местным бактериям, которые ринулись зашивать, перестраивать, обновлять, расчищать и оживлять всё то, что в другой половине вещества осталось нетронутым и подверженным лишь метеорологическим влияниям. Результат уникален и нестабилен: в этом году было меньше одних вещей и больше других, чем три года назад, и Джон совершенно не удивлялся, обнаруживая открытой новую трамвайную линию или отреставрированным ещё один серый дом. Непонятно, к лучшему это движение или к худшему, главное - ощущение монументальной мимолётности окружающего, правдивости, ценности и обречённости. Вот вам очередной город контрастов; но история его - круче чем безумие диктатора сделавшее Бухарест, отсутствие мысли сделавшее Москву или разнообразие, сделавшее Нью Йорк. Этот город стал таким не по воле в нём живущих, он был разделен другими как добыча, как самая крупная рыба в сети военных побед, распилен пополам и склеен обратно вместе с гибелью победителей. Результат - коллаж, но не из кусков культур и стилей, как в Риме, а из железных дорог, серых домов, подземных галерей, блошиных рынков, славных имён и бесславной, растворившейся в кислоте девяностых годов стены. Свежевыкрашенные дома не нарушают обще-берлинской триумфальной серости и линялости. В соседстве старых домов с новыми, пусть даже в пропорции один к пяти, тон задают старые, - напоминая, что и новая краска, дай время, сотрётся; прямо как в сказке - "да, позолота-то сотрётся, свиная ж кожа остаётся". Ведь жаловаться на позолоту нечего: новостройки огромны, реконструкции по большей части скромны и уместны. Даже если однажды всё это восстановительно-строительное движение остановится - всё возможное будет осовременено и сделано функциональным - в Берлине не убудет имперской серости. О ней позаботится погода, о ней позаботятся монументы, слишком монументальные, чтобы их перекрашивать, новое будет впитано вечным, или наоборот, вода ли кристальная в тушь, или тушь в воду, главное, что в результате смешения общий тон останется исходно-серым. Да и люди, строящие этот город, зла ему не желают, и напирают на тусклый алюминий, на свинцовое стекло, на латунь с кирпичами, для усугубления осеннести.

                  И небо над Берлином - может вполне быть ясным, но оно - низкое и быстрое, быстрое как вода в талом ручье, несущем через лёд щепки и затухшие прошлогодние листья. Небо над Франкфуртом полно самолётов, небо над Берлином полно быстрых облаков, и может ни к чему было снимать целый фильм - Небо ад Берлином это готовая поэма.

                  Берлин - живой. В нём имеет место грязь и лужи, поскольку есть незамощённые куски и частые дожди. В Берлине есть собаки, и даже очень много, судя по собачьим испражнениям на улице. После Нового Года на улицах остаются следы - размокшие хлопушки, огрызки петард, бутылки, потому что люди празднуют на улицах, а не закрывшись в квартирах - и дело не в том, что мы гуляли в Восточном и альтернативном районе, в пригородном Потсдаме мусор был точно такого же состава. Каждый раз, попадая каблуком во что-то неопределённо-скользкое мысленно убеждала себя что это - остатки праздника а не жизнедеятельности домашних животных, к тому же случалось так часто, что разбираться не было ни времени, ни желания.

                  Вышесказанное не значит, что город грязен, просто его улицы свободны, хаотичны, нелинейны, склонны к завихрениям и переплетениям и соответственно не могут быть стерильными в той же степени как берлинские метро, кафе, магазины. Причём завихрённость их не местечкового свойства - в Днепропетровске у вокзала одна улица впадала в саму себя, склеиваясь в мёртвую петлю и сводя с ума почтальонов. Берлинская же нелинейность напоминает скорее обломки мега-супер-галактической космической станции, чего-то изначально логичного, но покорёженного и смещённого. С чего начали туда и вернулись - разделённость, вмешательство извне в железобетонную структуру, девиация о которой будет трудно забыть. Дома не забывают, что в них лет на сорок перестали жить люди, и мосты не забудут, что по ним не хотели больше ездить. Отсутствующая стена превратилась в канавку для труб, пустыри превратились в котлованы, одни дома исчезли, другие выстроились рядом или ждут своей очереди прорости, как молочные и коренные зубы. Социалистические дружеские иностранцы смешались с капиталистическими эмигрантами. Кафе, не теряя имени, сменили расположение, стиль и цены; сквоттеры платят квартплату за занятые в своё время с боем дома. За проведенные там пять дней мне не показалось, что это сглаживание как-то уменьшило заряд единственности города. Сквоттеры продолжают выгуливать своих дворняжек и нагромождать объекты и надписи на всех возможных и невозможных поверхностях, экс-альтернативные кафе всё равно не похожи ни на что доступное в Вене или в Вероне.

                  Кафе, кстати, мало того, что великолепны и разнообразны, их ещё и ненормально много, по крайней мере в районе, где мы вращались. От бело-синего кафеля до горохового дерматина, от самодельных стульев и жестяных дверей до интерьеров, предвосхищающих новинки сезонных выставок дизайнерской мебели, всё это с равномерными вкраплениями ориентальных кебабов и стерильно-стеклянных булочных. В которых кофе стоит вдвое меньше, но и потребляется из пластикового стакана и стоя, что не значит - хуже или лучше, значит - можно выбирать. Верхом совершенства был ресторан с русским - по-русски написанным - названием "Пастернак" и с русской же кухней. Ресторан был видимо достаточно старинных, довоенных корней - на тему этих корней на прилавке лежала целая монография, увы, на немецком, но по картинкам в ней можно было предположить в этом месте нечто посконно-эмигрантское. Хотя на данной стадии развития эмигрантами там и не пахнет - для эмигрантов дорого. Мы туда пошли в возмещение тусклого Нового Года и во имя подслащения пилюли предстоящего расставания с друзьями. Хотя, если честно, в этом месте как минимум расставание с деньгами происходило безболезненно. Кухня была русская, причём самая что ни на есть аутентичная - подтверждено всеми четырьмя едоками: борщ был борщ, причём из наваристых, блины с грибами были блины с грибами, с тропически изобильными овощами вокруг, пельмени были - пельмени, ручной работы, правильной варки, идеального теста, безупречной начинки, и сметана которой они были политы была правильной сметаной, не жидкой, не застоявшейся и не смешанной из сливок и обезжиренного йогурта. Как будто в их кухне имелись секретные лифты прямиком в Сибирь или на Украину, причём не в ту, где мы когда-то проживали, а в Украину из школьных учебников, идеальную, рафинированную, эссенциальную, с тучными коровами и пан-европейским урожаем зерна. При этом вкушающий погружён в нейтральную, но создающую идеально интимный background для вкушения среду: шоколадные портьеры, туманные портреты серебряных классиков, мебель - живая, как из бабушкиной квартиры, не заново оббитая, а просто очень хорошо сохранившаяся, кожаные диваны с золотыми круглыми гвоздиками, над прилавком - зеркальный шкаф без дверок. Никаких тебе матрёшек или там медведей - дух не в декорациях, а в сути места, в еде, в освещении, в мягкости и эссенциальности.

                  А напротив Пастернака стоит толстая водонапорная башня. Круглая. Когда-то в ней записывались Einsturzende Neubauten, а сейчас - живут люди. Жить в круглом доме, на холме, выше всех, среди дубовой рощицы, внутри города, но как бы и отдельно. В детстве хотелось, и сейчас по-прежнему - хочется!

                  Но я как-то совсем сбилась с изложения событий, а это чревато забыванием чего-нибудь важного. В первый день мы в поисках кафе прошли от Александрплатц до центральной Синагоги, где нашли единственное в тот час открытое кафе под славным именем "Шагал". Съели там каждый по одному из длинного списка возможных завтраков (завтраки подавались до 4х часов дня, что характерно). Завтраки были немецкий, французский и английский, и все они были изобильны. Мы с Джоном дружно набили карманы не съеденными упаковками масла и варенья - и попробовал бы нам кто-нибудь возразить! За них деньги плачены, не черепья! Кроме нас в кафе были две коротко стриженые девушки, пившие как показалось из одной чашки и лениво листавшие журналы, очень сонная девушка за стойкой и парень в сине-оранжевом комбинезоне, который мыл окна. Не знаю почему, но для мытья окон он был вооружён, так как будто собирался на баррикады: прицепленные к поясу скребки и тряпки, в руках и за поясом балончики с хим. продуктами, даже цепи на нём какие-то звенели, даже головной убор на нём был специальный, и всё это - для утреннего наведения чистоты.

                  После завтрака мы вновь нагрузили на себя рюкзаки и сумки и начали было всерьёз отправляться домой, то есть в Потсдам, но тут Кри вспомнил, что совсем рядом, ну просто в двух шагах, находится один потрясающий дом, который надо обязательно сразу же отыскать, и мы продолжили поход, сфотографировали синагогу, которая не влезала в объектив по причине своего величия (это вообще - критерий, вот в Триесте тоже не влезает, а в Бухаресте - да), сфотографировали дверь берлинского Биеналле - это был последний день экспозиции, и за неимением возможности её увидеть внутри мы её запечатлели снаружи. Заглянули во двор в котором снимал Вендерс: тот, где девочка качалась на качели, двор как колодец выложенный майоликовой плиткой. Среди многочисленных объявлений на стене висела афишка фестиваля клейзмерской музыки, имеющего место быть в этом дворе в этот вечер, но для нас, увы, начиналось слишком поздно (даже в Германии транспорт по ночам ходит редко). Вообще, в сквоттерской зоне объявлений на стенах так же много, как в иерусалимском квартале Меа Шеарим, и выполняют они ту же функцию, только с несколько большим вниманием к графике: сообщать информацию, обходя газеты и прочие неверные массовые средства. Шагая вперед, увидели на пустыре между домов нечто вроде циркового балагана с надписью "Der Herr der Ringe" и для недогадливых имелся даже рисунок с кольцом, я запаслась программкой для мамы. В программке упоминались "акробатик", "миттлерде", "адвентурен", "магие", "фантази - ландшафт", а внизу имелся строгий английский копирайт: all characters, names, places and things are trademarks of Tolkien Enterprise used by persmission" - то есть если захочешь дочку назвать Арвен, или там Галадриэль, надо сначала заплатить денежки потомкам профессора? Это было грустно, как United Sindacates под хвостом у плюшевого Снуппи. Но времени на размышления не было: за балаганом начиналось нагромождение бараков, наддверных украшений из покорёженного железа, и возникал призрачный и нелинейный силуэт Тахелеса - самого известного, декоративно - обитаемого берлинского сквот-хауза, уже пару лет как доживающего свои последние дни. В своё время - на радость продавцам открыток - они умудрились даже установить натуральный самолёт Миг-21, уж не знаю, как и где приобретённый, в арке дома, носом к небу. Но периодически встаёт над ним тень зловещего хозяина - буржуя, который не спит - не ест от злобы, что такое большое и центральное здание не приносит ему никакой прибыли, и вдобавок является рассадником альтернативности и маргинальности. Того гляди, налетит с полицией, выселит всех к чёртовой матери, сотрёт росписи на стенах, отковыряет от них хитроумные постиндустриальные артефакты, закроет всё пластиком, и сделает из Тахелеса кинотеатр, как когда-то, или того хуже - торговый центр, лишит город его альтернативно-маргинальной достопримечательности, вошедшей в путеводители.

                  Так думалось, глядя на Тахелес из окна кафе напротив, из кафельного кафе Фреско, всплывавшего каждый раз при разговоре о Берлине, славного съеденным в нём когда-то картофельным супом - густым, горячим, питательным, неповторимым и таки да не повторенным, потому что нельзя войти дважды в один и тот же суп, и потому что в тот день, когда мы решили отобедать в Фреско, блюдо дня был суп рыбный, и раздобыть суп картофельный, легендарный, было никак невозможно.

                  Но это было, очевидно, уже в совсем другой день, а в день первый мы ограничились поверхностным осмотром и констатацией наличия славных питательных точек и непокорных неформалов. Добрались до станции метро, она же вокзал - Фридрихштрассе, пройдя мимо любимого моим папой Фридрихштадт Паласа, единственного в социалистическом мире ревю в парижском стиле, с дружно в ряд танцующими длинноногими перистыми немками. Там и стоит, и даже довольно уныло выглядит. А мы поехали-таки в Потсдам, в шикарном скоростном пригородном поезде, глядя из окна на достопримечательности, на колонну с ангелом, на Рейхстаг с куполом, на фундаменты будущих небоскрёбов, на постоянно возвращающуюся реку Шпрее. Потом пошли пригороды, дачки, тонкие лиственные леса, городки и их ответвления, так - до самого Потсдама, а там от центра 15 минут на трамвае, от старинных фахверковых домов к знакомым пятиэтажным бетонно-блочным созданиям. Оказалось, что даже стандартные пятиэтажки могут очень даже ничего выглядеть - в Потсдаме и их подвергли реставрации, внутри и снаружи, изменили раскраску стен и сейчас выглядит всё это вполне презентабельно, особенно когда сопоставляешь с домами, до которых ещё не дошли руки. Трамвай останавливается, мы выходим, двести метров по прямой, поворот, дверка с занавеской, и мы - в квартире у Джона. Квартира маленькая, но на одного человека вполне достаточная. Что означает, что уже со вторым жильцом - Женей - начинает чувствоваться некоторая стеснённость, а уж с нами двумя, со всеми нашими одёжками и многочисленными предметами первой необходимости становится вроде как тесно, но случай именно тот - в тесноте да не в обиде. Удаётся даже находиться вчетвером в кухонном аппендиксе, пьётся чай, раздаются, прослушиваются и примеряются подарки, расчищается пространство в шкафу для наших тёплых (так и не пригодившихся) свитеров. Я приклеиваюсь к стопке русских журналов, пытаясь понять, о чём и о ком идёт речь, натыкаясь на новые имена и даже слова. Не беда, имена эти, судя по лицам можно было и не узнавать, новая музыка не особо отличалась от старой, зато прянички рождественские с кардамоном под чаёк были хороши, но не для чайку мы сюда приехали, и часам к трём мы вернулись в Берлин.

                  Прошлись по Александрлатц, поискали некие дешевые антикварные магазины, сохранившиеся только в памяти Кристиано, нашли взамен магазин, где книги продавались на вес, 6 марок килограмм, и я купила там хороший учебник русского и загадочную книгу на английском "Russians as people". Таковы были наши первые трофеи. В поисках обетованных дешёвых и полных сокровищ лавок прошлись по целой галерее полуподземных, точнее, под- рельсовых магазинов, расположенных в пролётах железнодорожного моста. Внутри было слишком жарко и слишком много всего. Начиналось антикварными стульями, огромным количеством стульев, разными хрупкостями в стиле Модерн (или Югендштиль, если точнее), потом следовал обычный антикварный набор - открытки, книги, побрякушки. Из особенного запомнился закуток, где одна дама продавала разные изделия из кожи: горы старинных чемоданов, саквояжей, портфелей, шляпных коробок, бумажников. Особенно меня поразили две маленьких дамских туфельки, из мягкой коричнево-красной кожи, в совершенно идеальном состоянии, то есть ношеные, но очень свежие и изящные. Было в этом нечто золушкинское, эдакая так никем и не найденная туфелька - да о чём я, ведь там их было две... но всё равно, возникло ощущение побочной развилки какой-то очень знакомой истории. В середине имелось пространство тесно набитое разными совершенно новыми, но как бы всё равно коллекционными плюшевыми животными. В этой комнате мы нашли компанию итальянцев, которые очень громко обсуждали, кому из родственников чего купить: анормальное поведение; в Италии, по крайней мере, там, где я живу, никто не позволяет себе говорить так громко.

                  Устав от жары и недоступности мы вышли на свежий воздух. Сели на трамвай, подъехали на Пренцлауерберг, погуляли по бывшим заброшенным и всё ещё не до конца обновлённым улицам, мимо не раз упоминавшихся кафе. Зашли в гости к друзьям Джона, Ирине и Сергею. Ирина и Сергей с детьми живут там уже лет десять, и квартира их являла собой безупречное воспроизведение московской неформальной квартиры - запах, сырость, разношерстные чашки, хаос объектов равномерно расположенных на всех горизонтальных поверхностях. Был даже велосипед, подвешенный в длинном коридоре, но с добавлением немецкой, пусть найденной на улице, но солидной, красивой потёртой мебели, с занимающими целую комнату Серёжиными работами на тяжеленных досках, которые он так лёгко снимал с полок, чтобы показать нам. У них было хорошо, сразу и окончательно, хотелось только побыть с ним подольше, иметь право там находиться. Были они гостеприимны, напоили нас чаем с яблочным пирогом, явно домашним. Говорили про Италию, они когда-то в Риме оформляли выставку, точнее, Ирина выставлялась, а Сергей оформлял пространство вокруг её глобусов. Старший её сын стоял, прислонившись к двери и загадочно иронично улыбался. Младший сын - общий - смотрел свежепривезенные мультики Алма-атинской киностудии, что-то про черепаху в пустыне. А потом следовал "Кот в шляпе", может когда-то мною и виденный, но осознанный только в тот момент: да ведь это тот самый "The cat with the hat", на которого так часто натыкалась в Интернете, в те дни когда, по контрасту с обычной тематикой, возникало желание поискать на темы русской литературы. Изрядная доля встреченных сайтов была посвящена неизвестному мне Dr. Seuss'у и его многочисленным персонажам, из которых особо часто встречался Кот в Шляпе - тощий и длинный с длинным полосатым колпачком в оригинале, толстый, круглый и в чёрном котелке в интерпретации Свердловской мульт. студии. Открытие этого невероятного пересечения миров было удивительно, но совершенно не коммуникабельно, и я вернулась от созерцания к общему разговору. Да и ребёнок скоро устал, завозмущался что мы ему мешаем сосредоточиться и в качестве протеста бросил мультик и занялся мозаикой, сидя рядом со мной на скамейке. А в туалете, рядом с умывальником висела Серёжина маленькая картинка, на зелёном фоне красный мальчик в белой майке чистит зубы, а может наоборот, зелёный на красном. Мы стали смотреть Серёжины доски: как будто иконы, с двумя и тремя створками, найденные на стройках, с врезанными, наклеенными, врисованными повторяющимися или изменёнными, кажется просто подобранными на улице картинками и фотографиями.

                    Когда ушли было уже поздно, начинала проклёвываться свинцовая усталость. В соседнем садике встретили Ирину, которая прогуливала перед сном младшего. Меня это ужасно растрогало - возможность случайно встретить на улице, в незнакомом городе, знакомого, хоть всего пару часов, но всё-таки знакомого и приятного человека. За последние три года в Вероне такого со мной не произошло ни разу.

                    На следующий день проснулись, естественно, поздно. К обеду нас ждали родители Джона, живущие в центре Потсдама, и до тех пор стоило погулять по городу. Для начала мы прошлись по главной пешеходной улице. В первом же книжном магазине обнаружился целый угол с русской литературой, и что меня потрясло, с книгой "Слово о словах", которую я помню с детства, и наверно с детства же не вспоминала. А в отделе детских книг - узнала издали, по корешку, - стояла толстенная книга сказок братьев Гримм, точно такая же, как когда-то была у мамы, и иллюстрации были именно те - я их все помню, что нарисовано и как было расположено, потому что в глубоком детстве часто перелистывала книгу с цветными карандашами в руке, в поисках картинок, не разрисованных мамой (в бытность её маленькой, разумеется).

                    Помимо присутствия русских книг, немецкие магазины мало отличались от привычного. Разве что булочные были другими - в них можно было не только купить хлеба, но и выпить стакан жидкого немецкого кофе, заедая одной из многочисленных, неповторимых булочек. Внешне булочные похожи: белое с красным, почти аптечная стерильность оформления, выбор продукции не выходит за рамки традиции, и всё же... В один из этих дней я проделала эксперимент: по мере проголодания, заходила в ближайшую булочную (они довольно равномерно рассеяны по всему городу) и покупала за 80 пфеннингов булочку, одной и той же наружности (круглую с маком). Каждый раз вкус был другим: от сдобно-сладкого до ржаного и солоноватого. Но снова я о еде! В городе Потсдаме кроме этого есть и свои достопримечательности: высокий готический собор, своя триумфальная арка, свои, хоть и маленькие, сквот-хаузы, свои старьёвщики... Честно: для меня это была первая в жизни настоящая лавка древностей: много всего, горы странных предметов, больших и маленьких, и цены вполне доступные. Начиная от ящика с серебряными ложками и пластинками возле дверей, кончая бюстами русских поэтов и оловянными солдатиками. Много всего, много пыли, мало света, хозяева, похожие на собственные объекты: старые, ленивые, медленные.

                  От центра мы пошли к парку Сан Сусси, - местный Версаль, резиденция Императора. Дорога туда пролегала мимо ещё одной некогда шикарной резиденции. "Офицерский Куб Гарнизон Потсдам" - гласила гордая русская надпись. Ничего кроме надписи в этом богом забытом углу не было: облитый белой краской Ленин размером с десятилетнего ребёнка, потерявшие форму клумбы, всё какое-то серое, заколоченное. В общем-то, смотреть было не на что. Смутно мелькало видение шикарных офицерских клубов где-нибудь на Южном берегу Крыма, - белые веранды, позолоченные арки, пальмы, кителя...

                  Императорский парк находился в зимней спячке. Многочисленные статуи были скрыты в светло-серых будках, под цвет неба. Деревья топорщили обрезанные пальцы, позолоченный дворец был отделен от нас каскадом решеток, фонтаны были полны палых пахучих листьев. При всей моей любви к деревьям без листьев, была во всём этом пространстве очевидна явная непригодность к зиме. Парк вроде как был, а вроде как бы его и не было, всё было отложено на лето, он был не зимним, а именно пустым, и мы прошлись вперёд, до чайного китайского домика (что по сути дела - одно и то же), полюбовались через ветви на ветряную мельницу, неуклюже нависавшую над классическим дворцом. Может потому что были настроены исключительно на город, прогуливаться в буколическом парке казалось тратой времени и мы вернулись в центр.

                  К тому же, пора было в гости. Живут родители Джона вместе с его младшей сестрой Верой в самом центре города, в старинном доме. Три ступеньки, подъезд, внутри очень обжитой: полно старой мебели, каких-то досок, на окошке - новогодние украшения и даже какие-то матрёшки, видно из закромов русских жильцов - в подъезде две эмигрантских семьи, дверь в дверь. Квартира мне сразу понравилась, - была она солнечной, светлой, высокие потолки, белые стены. Уже в коридоре столкнулись с первым воспоминанием, или с первой проблемой: необходимостью снять обувь. Для итальянца снять обувь в чужом доме - это пытка, варварство, насилие над собой и окружающими. В русской же семье - наоборот, не переобуться это верх невоспитанности, помню у меня дома лет 20 назад даже специальный "дорожный знак" висел: на входе в дом - перемени обувь. А тут... Мне то что, а вот Кристиано был в панике. Но всё обошлось, уж слишком много вокруг было всего знакомого, греющего сердце: да те же уютные тапочки, фортепиано с нотами возле стены, кухня полная запахов. Совместными усилиями подали на стол, что для меня было как бы частью праздника, попыткой нагнать упущенный Новый Год. Как когда-то все вместе, кто на диване, кто на стульях принесённых из кухни, сели за стол, и было это вкусно, элегантно и очень легко. Не было на этом столе каких-то традиционных блюд - наоборот, в нашу честь подали итальянскую закуску "капрезе" - ломтики моцареллы, свежих помидоров и сверху листик базилика - цвета итальянского флага, между прочим. Но что-то чуствовалаось родной, наверное, сама структура подачи: чтобы было много всего, на любой вкус, чтобы разнообразие шло ещё дальше при помощи разных соусов и подливок, чтобы свежесть и пикантность дополняли друг друга, чтобы каждый сам регулировал то, что ему хочется в данный момент. Для сравнения, итальянский обед в аналогичной ситуации был бы подан самолично хозяйкой, разложен по тарелкам на кухне, и заключался бы в деликатном первом и трудоёмком питательном втором блюде, к которым никаких вариаций не предполагается, и даже просьба о добавке перца или не дай бог кетчупа может быть воспринята как намёк на несостоятельность поварихи.

                  На следующий день... Но позвольте мне сбиться с последовательного изложения, которое неизбежно страдало бы от повторений - вращались мы всё время в треугольнике Александрплатц - Ораниенбургерштрассе - Фридрихштрассе (ну может это и не совсем треугольник, но что вращались - это факт). С блиц-вылазками в только Кристиану известных направлениях. Прошлись туда и обратно по Унтер ден Линден. Это значит - мимо Берлинского собора, очень большого и не очень красивого, мимо целого ряда музеев, мимо театра Горький (так и называется) в котором ставили, если не ошибаюсь, Брехта. Да, к слову, в театре Брехта ставили опять же Брехта. Мы там побывали в расчёте найти афиши от прошедших спектаклей, и расчёт наш был точен - афиши были, и очень даже интересные. Вообще, надо заметить, что наше знакомство с хранилищами культуры, как-то музеями, театрами и т.п., за неимением времени ограничивалось знакомством с прилежащим книжным и кафе. Но очень близким знакомством, в том плане, что покупать альбомы, в изобилии заполнявшие эти магазины не было смысла, а вот посмотреть было занятно. После пары часов изучения и перелистывания, трофеи сводились к паре открыток и плакату, предназначенному для вывешивания в нашем будущем замке. Замок нам нужен не из-за мании величия, а для того чтобы была в достатке полезная площадь для развешивания плакатов.

                  А на Унтер ден Линден, со времён утёсовских песенок представлявшейся чем то фривольно-имперским, ничего особо примечательного не было. Ну, музей Гугенхейма - так его даже и не видно, обычная дверь , никаких тебе титановых наворотов, как в Бильбао. Ну, труба розовая поперек и вдоль улицы, замысловатые коленца выписывает. Ну, здание Аэрофлота стоит, достаивает свои последние деньки лицом к новому зданию Бундестага. Он только-только закончен, ещё запакован в полиэтилен, как компьютер новой марки, в ожидании бурной и плодотворной новой жизни. Аэрофлот напротив стар, сер, и жизнь его явно идёт под уклон. Чего не скажешь о прилежащем к нему (или наоборот?) русском посольстве. Там тебе и клумбы идеально подстрижены (знаем мы этих садовников-полковников!), и даже ёлочка наряжена, украшена надувными шариками и рекламой спонсоров. Всё как всегда.

                  Зато в конце улицы, за розовыми трубами, за Бранденбургскими воротами, чуть сбоку, стоял Рейхстаг - со стеклянным куполом, большой и тяжёлый, как гигантская черепаха или танк времён первой мировой. Сложно было представить себе, и ещё сложнее - понять, как он мог остаться без присмотра все эти годы, как вообще могло такое быть - чтобы немцы не жили в своих домах, чтобы оставляли пустыми пространства в центре столицы, чтобы не дошли руки, чтобы восстановить Рейхстаг? Я мало об этом знаю, могу только предполагать: руки не доходили, руки опускались, хотелось сделать вид, что этого нет и не было, с одной стороны начать всё заново, с другой - тоже. Кто строил виллы с гномами, кто каменные кубики один на другой ставил, кому что нравится. Но не могу поверить до конца, что людям не было дела до этих пустырей и зданий на полпути к развалинам. Иначе как объяснить - забудем об экономических интересах - то рвение, с которым они бросились всё это восстанавливать, достраивать, реставрировать. Да, решают это не простые люди, да, правительству это выгодно, - ну и что? Когда правительству выгодно строить - восстанавливать престиж перед миром, давать работу тем, кто на этих стройках работает, тем, кто в них устроит свои офисы или жилища, я не знаю, что можно сказать против.

                  А ещё возле Рейхстага, на углу блёклого садика, написаны имена тех, кто пытался перебраться через стену - с шестидесятых до восьмидесятых годов. Пытался, но не смог. Не знаю, там ли они похоронены или нет. Подобные места вызывают всегда некое чувство неловкости - странно знать, что посреди города, вот там где ты стоишь, какие-то совершенно обычные, штатские люди - рабочие, студенты, или просто женщины ждавшие автобуса, оставили свою жизнь, неожиданно, или предполагая что оставят, но надеясь на лучшее. А потом мимо камня / креста / полинявших цветов проходишь каждый день, и получается, что возле первого купил задёшево редкую книгу, возле второго разговаривал с кем-то очень важным, а мимо цветов и фотографий просто проезжаешь равнодушно по дороге на работу. Нет, никаких выводов - просто так, сумма опыта. Первый раз задумаешься, второй - пофилософствуешь, что жизнь, мол, продолжается, а в десятый бросишь обёртку от мороженого и не заметишь, что упала рядом с напоминанием о могиле.

                  Да, к вопросу о лаконичности монументов (именно "к вопросу" а не в качестве антитезы). В начале пресловутой улицы есть нечто вроде площади, окружённой с трёх сторон важного вида зданиям, о которых я не успела спросить, но логично предположить университет или библиотеку. Мне сказали только: "А вот здесь жгли книги. Пойдём посмотрим?". Было уже поздно, темно. В определённой точке площади находилось квадратное окно, освещённый изнутри белым светом. Когда подходишь ближе, ну совсем близко, вплотную, видишь что за окном, внизу есть квадратная комната, белая, с книжными полками вдоль стен. Пустыми книжными полками. Имеющий глаза да увидит.

                  К вопросу о книгах (простите за неуклюжую связку): книжные магазины в Берлине знатные. Удивляться нечему, но приятно... Начиная от русских отделов в букинистиках, вообще, от наличия, таковых - в Италии старые книги исчезают из обращения, уж не знаю, что с ними делают, наверно сдают в макулатуру. Так же как машины, книги здесь хороши пока новые, уже лет через десять их становится неприятно брать в руки. Наверное, это их врождённое свойство, что-то в их бумажных переплётах, глянцевых обложках быстро портится. Даже мне они бывают неприятны, честно. Русские книги, с их твёрдым переплётом, с картинками, с подробными данными о тираже и о дате сдачи в печать и подписи в печать рассчитаны на жизнь долгую и монотонную. Итальянские книги изобильны и быстротечны, как вода в реке, русские (считай, советские) - как камни, тяжелые, тусклые и прочные. В немецких книжных можно было найти старые книги, знакомые по харьковским полкам. Я продолжала радоваться, узнавая корешки, но ничего не купила. Похоже было на дом уезжающих, которые продают серьёзную библиотеку. Приходишь через неделю после начала продажи, и находишь обрывки каких-то смысловых цепей, книги, которые интересны, да, но не настолько, чтобы тратить деньги, книги не более чем тень важных томов, стоявших по соседству. Так и в букинистиках, книги были странны, но не настолько, чтобы взять их с собой. Зато в магазинах чисто русских - от Русского Дома, т. е. бывшего русского культурного центра, до эмигрантских магазинов в Шарлоттенбурге, традиционном эмигрантском пригороде - было на что посмотреть. Да, книги были и старые, и новые, в основном - новые, но достаточно солидных новых издательств, поэтому не создавалось впечатления пошлости, как на лотках. Скорее всего, я просто не обращала внимания на второй сорт - хватало литературы серьёзной, новых имён о которых слышала только от знакомых и ни разу не держала в руках. В Русском Доме я просто не могла оторваться от шкафа с современной литературой на русском, всевозможные Букеры - не Букеры. Я думаю, что взяла в руки буквально каждую из имевшихся там книг. Заняло это изрядное количество времени, мои спутники заскучали, пошли не спеша попить кофе, вернулись, ушли куда-то, посылали какую-то неизвестную мне девушку за мной: "Джон просил чтобы девушка в очках с длинными волосами срочно шла вниз". Я там была одна такая, но оставалась всё в той же позиции - взгляд устремлён на полки, невнятные восклицания, дрожащие руки. Вокруг меня шла нормальная магазинная жизнь: продавщицы пили чай; приходил поставщик в кожанке, выгружал из большой сумки заказанные книги, продавщицы осведомлялись, как провёл праздники, как семья; потом приходил покупатель-немец, просил кассеты Градского. Городницкого? Нет, Градского. Продавщица не знала, кто это: она уехала раньше появления бессмертного "Голубого щенка". На этот момент я вышла из моей медитации и попыталась объяснить ей на пальцах о ком речь, но всё равно такой кассеты не было, и разборчивый немец ушёл своей дорогой. Продавщицы продолжали говорить о погоде, о том как из-за тепла птицы начинают вить гнёзда и что возле их загородного дома уже распускаются почки. На мне бы тоже через некоторое время начали бы распускаться листья, если бы не появились вконец уставшие ждать Джон и Кри и не решили за меня что брать, совершенно расстроив мои тонко продуманные планы. Точнее, выбирал Кри: "Что тут написано? Аксёнов? Берём!", а Джон бледнел и краснел мысленно подсчитывая во что эта стопка обойдётся, стараясь довести до моего сведения что есть места, где дешевле, но так чтобы продавщица не поняла о чём речь. В результате получилось нечто невразумительное. Но продавщица смилостивилась, и наградила мой энтузиазм стихийными скидками со всего и дарением одной из книг, так что можно было со спокойной душой на следующий день отправляться в тот магазин где дешевле и повторять там ту же процедуру. Но Шарлоттенбург - это вам не центр, здесь совсем другой стиль. Магазины эти торгуют ностальгией. Для турок - будильники в форме Айа Софии и золочённые ночные горшки, для русских - сыр колбасный и семечки полосатые, по прейскуранту. Ну и книги, само собой. При входе в магазин видишь первым делом пустые ящики из-под чего-то, слышишь запах сырости и вероятно чувствуешь себя как дома. Внутри книги, кассеты с фильмами и музыкой и еда занимают равное пространство. Ну, с книгами и т.д. всё понятно - детективы, биографии знаменитостей, учебники для детей. А вот еда... это одновременно и трогательно и как-то неправильно. Везти сгущёнку, свою, знакомую, когда в супермаркете, достаточно поискать и найдёшь аналогичный продукт, да и вообще, мало ли новых сладостей в Германии, неужели людям не интересно? Для себя, чтобы показать детям как она выглядела можно привезти с собой в чемодане; если существует магазин значит люди, которые покупают регулярно, есть спрос достаточный чтобы держать открытым магазин. То же самое - фильмы: если будешь продолжать смотреть американские боевики в гнусавом русском переводе, никогда не заговоришь на немецком, неужели не понятно? Ну да бог с ними, люди разные, у каждого свои потребности, посмотреть на сушки и селёдку было достаточно приятно. Главное что были книги. А в следующем, третьем магазине, в легендарном Геликоне, где за тонкой прослойкой матрёшек и шоколадных наборов было много хороших книг, стало спокойнее. Видно было, что люди с удовольствием набивают свои комнаты книгами, с толком их расставляют и т. д. Одна стена - проза, другая - поэзия, в середине - журналы. В задней комнате - детективы, иностранная и детская литература. Даже старый трёхтомник Маршака, светло-бежевый с мелким чёрным рисунком.

                  Что ещё? Ну, ходили мы туда-сюда по улицам. Однажды сели на двухэтажный автобус, и проехали по всему центру, объединив в единое целое разрозненные кусочки. Нам повезло, и мы сели на первые места, и практически летели над улицей, проезжая мимо мест, которые так и звали к себе, говорили, давай, слезь, пройдись пешком. Видели Архив Баухауза, видели ещё один крупный музей с интригующим названием "Дом мировых культур", и чуть не заехали в до ужаса знакомый район многоэтажек с убогими попытками декораций. Мы как-то очень быстрым шагом оттуда ушли, в район Пренцлауэрберга и обитаемой водокачки. Ходили там без особой цели, молчаливо заходя во все встречные поперечные лавки, выходили гуськом довольно комично прощаясь - после обсуждения на всех возможных языках и по большей части так ничего и не купив - как заведенные: Гутен таг! Чусс! Гутен таг! В захождениях этих было приобретено непропорциональное нашим потребностям количество серебряных ложечек (тусклые, зато немецкие!) и работающий фотоаппарат "Смена" с очень трогательными картинками для разной погоды и кусочком зелёного картона, который притворялся что он - лампочка, и перемещение которого каким-то образом влияло на настройку механизма. Был там и ФЭД, но - не по нашему карману; мы ограничились тем, что радостно сообщили сонному продавцу, что мы родились там, где эта машинка была сделана, но он посмотрел на нас так, что стало ясно: лучше бы мы помолчали. А по большей части просто ходили и созерцали, и это занятие ни пером описать, ни вообще никак не сформулировать, глаза живут своей жизнью, запасаясь декорациями для будущих снов, а голова в это время полна тумана.

                  Мы успели побывать в трёх музеях за три дня. Музеи были исключительно современного искусства - тот жанр, в который я вживаюсь с трудом, но чем больше число увиденных музеев, тем спокойнее воспринимаю последующие. Поэтому я не капризничаю и хожу вслед за Кристиано, в надежде, что в один прекрасный день всё увиденное приобретёт смысл и начнёт что-то говорить сердцу и уму. Пока что прозрение ещё не снизошло, но к счастью подобные музеи, как правило, помещаются в интересных помещениях, их посещает приятная публика и значит, я просто стараюсь ничего не анализировать, а воспринимать это как некий мультимедиальный театр, элементы которого не имеют смысловой нагрузки вне комплекса.

                  Но это звучит слишком абстрактно. Попробую объяснить. Самый интересный из виденных нами музеев, по содержанию и по форме, был Государственный Музей Берлина, расположенный в здании Гамбургского Вокзала. То есть, не менее интересен был музей Нейе Националь Галери на Потсдамерплатц. Для начала - сама Потсдамская площадь, на которой стоит музей, невероятна. В своё время на месте площади был пустырь, один тех из пустырей, которые создавали пограничное пространство между Западным и Восточным Берлином. Её восстановление - один из самых амбициозных и знаменитых проектов в Берлине. Практически целая площадь должна быть создана с нуля, и это отчасти напоминает генерирование человеческих органов в пробирке. Размах стройки невероятный, достаточно сказать, что имеется специальный информационный центр - сам по себе архитектурный шедевр, этакий красный кирпич на пружинке - посвящённый объяснению того, какой станет площадь по окончании работ и как это повлияет на облик города. Надзор над проектом осуществляет итальянский архитектор Ренцо Пьяно, но каждый архитектор строит естественно сам по себе, кто во что горазд. Кое-что уже завершено, - кое-что огромное, супер- современное, супер- технологическое, а кое-что не менее гигантское находится на пол дороги, и выгладит в темноте как неудачно приземлившийся штурмовой корабль Империи - зелёные огоньки на головокружительной высоте, лианы проводов, балки, подъемники, слепые ячейки будущих окон. Надпись на боку у этого гиганта гласила: Welcome tomorrow! и нам потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чём это они.

                  Поблуждав в лабиринте кинотеатров, театров, коммерческих центров, нашли таки музей. Здание было необычное и чем-то неуловимо напоминало бассейн "Пионер", хотя вряд ли Мис ван дер Рое знал о его существовании. Входишь, и попадаешь в огромное пустое пространство, с равномерно расположенными на полу цементными блоками, с двумя лестницами уходящими вниз и уголком для раздевалки. То есть сам музей - под землёй, а сверху - пустой сад камней, заключённый в стеклянную клетку, за которой виды огни окружающей футуристической площади. Благодаря тому, что помещение музея не видно глазу, входя, не заешь, что тебе предстоит, каков будет объем экспозиции, и это создаёт некий suspence, как при входе в лабиринт. И выставка там была многообещающая - Гоген, но внутрь мы не пошли, ограничившись созерцанием альбомов в прилежащей книжной лавке. Посему пальма первенства отдаётся экс-вокзалу.

                  В котором мы практически прожили часа четыре, пока музей не закрыли и нас не выгнали на улицу, но и тогда уходить не хотелось, и мы посидели минут десять на скамеечке, следя за порядком тушения огней в залах. Белые стены, зелёный неон между колоннами. Построен он был лет эдак 150 назад, но быстро устарел, и на месте платформ устроили контору, потом и вовсе переоборудовали под музей транспорта. Сейчас остались стальные своды и полукруглые индустриальные окна между колоннами центрального зала. Потом, после войны, про музей забыли, приписали его по транспортному ведомству, да и стена проходила практически впритык к зданию - не поведёшь же сынишку в музей в воскресенье, если в двух шагах - пропускной пункт, граница и иногда стреляют. Так и остался вокзал без употребления, пока стена не начала оседать, пошли какие-то выставки, потом его отреставрировали, и так получилось, что все полагающиеся современному музею органы органично наросли на структуру вокзала, как будто для того и строилось. В бывшем депо - центральный зал с самыми крупными "кусками искусства", в крыльях, там, где когда-то были служебные помещения, - основная коллекция, возле входа по одну сторону - изобильнейшая книжная лавка, по другую - просторное кафе и залы для сезонных выставок. В этот раз - "Sensation: работы молодых британских художников из коллекции Саатчи".

                  Первый (и единственный серьёзно понравившийся) экспонат выставки находился в первом же зале: серия очень увеличенных фотографий из жизни пары очень престарелых английских алкоголиков. Их утро, завтрак, обед, послеобеденный сон, дежурная бутылка на двоих, ссоры, игрушки, внуки. Он был маленький, худой, беззубый, в застиранной майке. Она - очень толстая, в цветастых обтягивающих платьях. Дом их - соответственно, скопление бесполезных объектов, пластиковых цветов, бумажных иконок, грязных кастрюль, сломанных кукол. Видно, что наслоения этих предметов отмечают для них ход времени, что каждая мелочь важна. Мир, состоящий из крошек. Настоящая изнанка существования, о которой мало кто знает или задумывается. А тут, без комментариев, оказываешься лицом к лицу с миром этих людей, и начинаешь сравнивать, и задавать себе вопросы. Мне эти фото косвенно напомнили знакомые мне некогда квартиры - сопоставление очень отдалённое, на тех фотографиях речь шла о подлинной нищете, о мелочности быта, в домах, где я бывала, никогда не доходило до такого уровня. Ну, скажем, заглянув в устланное ватой, украшенное пластиковым линялым лебедем окошко какой-нибудь развалюхи на Клочковской можно было бы увидеть нечто подобное. Мне казалось, что глядя на фото, я чувствую запах этой квартиры.

                  Вот собственно, одно из немногих виденных там произведений, которое я в своей необразованности и трусости могу назвать "произведением искусства". Всё остальное, за редкими исключениями, могу описать как курьёзы человеческой (не совсем честной или не совсем здоровой) фантазии. Нет, отдаю должное Ворхолу и Раушенбергу, Киферу и Кунелису, Баскья и Харрингу, и прочим постоянным присутствиям. Многое там заслуживало более пристального изучения и главное, более глубокой подготовки. Но что поделать, "молодые английские артисты" заставили меня вспомнить советские книги об упадочном искусстве: или со мной что-то не так, или они иногда были правы?

                  Пластиковый человек, повешенный за ногу и порванный пополам. Многочисленные животные в натуральный размер, под зелёным формалином, барашек - целиком, свинья - разрезанная вдоль, каждая половинка в своём ящике и на движущейся платформе, если подождать, половинки совпадут, и увидишь свинью целиком. Корова, разрезанная поперёк на много одинаковых секций, каждая в своём стеклянном ящике, на расстоянии друг от друга, так что люди проходят между частями, рассматривают анатомические подробности серого среза; причём пара кусков перепутана местами. Кто знает, почему он именно барашка пожалел, не нарезал - может пережитки христианской символики? Ещё один экспонат: инсталляция на целую комнату: нечто вроде искусственного леса, как в витрине магазина, и как в витрине - манекены, голые пластиковые тела подростковых размеров, сплавленные друг с другом в невероятных позах, со свободной перетасовкой членов тела, у кого два корпуса на двух ногах, у кого вместо носа - половой орган... Всё это с невинными лицами и кудрями манекенов. Я не могу даже сказать, что человек развлекался пока всё это придумывал. На это неприятно смотреть, и если художник хотел именно этого, чтобы мне стало нехорошо, то ему всё равно не удалось: поняв общее направление, я просто шла мимо многочисленных монстров, отрезанных голов и пр. уставившись в (замечательно красивый, классический, почти византийский мозаичный) пол, а то, что описываю, видела либо краем глаза, либо в брошюрке взятой возле раздевалки. Я не люблю, когда за меня решают, что мне видеть в кошмарных снах. На всё вышеописанное я не подняла глаз, зато смотрела на то, что всё-таки имело для меня смысл. Палатка, украшенная снаружи и внутри написанными и вышитыми художницей именами её любимых людей, от различных любовников, друзей, подруг до детей и неодушевлённых предметов, о каждом - его имя и пара восторженных строчек. Чтобы обозреть содержимое палатки необходимо было, изогнувшись, стать на колени возле входа что предполагаю, и было целью этого объекта - заставить незнакомых людей опуститься на колени, положение непривычное для этого жанра человеческой деятельности; я лично наблюдала эти внутренности плечом к плечу с незнакомой немкой, и мы даже обменивались междометиями, то есть создавалась ситуация общения и с автором и со случайным коллегой-посетителем. Потом, потрясающе натуральные фигуры, то слишком большие, то уменьшенные как в микроскопе, но совершенно реальные, до последней вены, до последнего волоска на ногах, до грязного ногтя. Например, голый ангел, грустно сидящий на высокой табуретке, подперев голову, слишком маленький под тяжестью крыльев, почти посиневший от невидного нам холода. Или маленький, размером с куклу, смирный, снова обнажённый как мороженная курица мёртвый человечек. Название: "Dad is dead". Мои соболезнования.

                  Были там и работы традиционно-абстрактные, пространственные, несдвигаемые. Они и стояли в центре всего, меж стальных вокзальных рёбер под звёздным небом, лаконичные, элементарные. Самолёт, спаянный из кусков железа и украшенный метёлкам сухой травы, аккуратный круг из обрезков серого камня. Иглу из стеклянных блоков, с дорожкой выходящей из двери, на конце дорожки - ржавый водопроводный кран, ведро. Капля наоборот. Обожжённые гигантские книги на гигантской конструкции из тяжёлых железных балок: при ближайшем рассмотрении видишь, что и книги эти сделаны из кусков железа, видна каждая страница, переплёт. Конструкция имеет вход с одной из сторон. Можно было зайти внутрь этого гигантского книжного шкафа и посмотреть на мир через просветы пепельно-чёрных растрёпанных железных книг.

                  Был занятный цикл фотографий, практически, эксперимент: автор печатает в газете объявление, что, мол, собираю изображения богоподобных существ. Кто похож на бога, пожалуйста посылайте фото на такой-то адрес. Объявление в рамочке, рядом рамочки с полученными изображениями, штук 7 - 8. От индийского гуру с длинной бородой до пресного блондина с выдающимся членом. Остаётся только предполагать, что двигало людьми, ответившими на объявление, при условии, конечно, что это не фикция. Но думаю, что это равнозначно, собрал ли эти изображения автор или они были присланы изображёнными людьми. В двух шагах от этого угла имелась тележка полная искусственных цветов, и только обойдя её кругом пару раз мне удалось найти табличку с названием и именем автора. В задумчивости я чуть не полетела с незамеченных трёх ступенек, но удержалась от падения на железный самолёт или нечто подобное, что было бы очень несерьёзно. Это полу-падение было явным признаком некоторой потерянности, и я села на скамейку и сидела, обозревая окрестности, пока мимо не появился Кристиано, после чего мы начали гулять вместе.

                  Но самый забавный из залов имел в углу композицию из грязного матраса, огурца с двумя апельсинами, двух дынь и ведра. Расставлены они были так, что не возникало сомнений в том, что имелось в виду. Исключительно лаконично. Вдобавок, прямо напротив входа имелось огромное полотно с весьма натурально выписанной обнажённой женщиной. Композиционный центр картины был естественно между ног у изображённого существа, со всем возможным буйством красно-жёлтых тонов, с анатомической точностью и неприглядностью деталей. Ну очень трудно не посмотреть... Смешное в этом зале заключалось в смотрителе такового, затянутом в казённый мундир. Классический усатый немец средних лет. Было он исключительно надут и красен в лице, и будь у меня больше времени, я бы с радостью пронаблюдала, как часто он удаляется с рабочего места чтобы, скажем так, перевести дыхание. Вообще, что случается со смотрителями подобных музеев, что им снится по ночам, что они думают о выставленных объектах, ведь не слепые же? Обмениваются ли мнениями со смотрителями из соседних залов, ругают ли выбор начальства или это считается нелойальным, дурным тоном? Кто знает.

                  Осмотрев всевозможные закоулки мы уселись в кафе и долго ждали официанта, пока не стало ясно, что в подобном месте официантов просто не может быть, и что будь добр оторвись от стула и возьми чего тебе надо у прилавка. Место было исключительно спокойное и приятное, полное высокоинтеллектуальных лиц, посему мы не замедлили поссориться. Так мы провели с часок, между чашкой чая и куском пирога, в горьких всхлипываниях и сдавленных воплях протеста. Потом, уже в фазе примирения, он указывал мне на элегантную пару, обнявшись наблюдавшую в окне наступление темноты и первые звёзды: вот видишь, они же сидят спокойно, не плачут, не ругаются, не спорят. Она была сорокалетней прекрасной японкой, он - длинноволосым долговязым немцем лет 28. Помимо очевидного факта наличия в их (или по крайней мере в её) карманах изрядного количества денег, мой аргумент был: на что спорим, они не живут вместе пять лет? Но Кристиано на такие споры не был согласен, и мы, мирно поцеловавшись, переместились в район книг, где разбрелись по разным углам. Он смотрел альбомы о предыдущих выставках, я - недоступные альбомы Араки, Керна, Нан Голдин и прочих столпов современной реалистической фотографии. Я была близка к потере представлений о реальном мире, настолько обильны и настолько интенсивны были изображения проносившиеся перед моими глазами, я не замечала, когда на меня наталкивались проходившие рядом господа посетители, имевшие не меньшее право, чем я, на рассматривание и свободное передвижение. Я была как овощ, меня можно было просто подвинуть, листание не прекращалась. Нан Голдин - удивительная женщина, особенно когда с синяками и overweight.

                  Но ничто не вечно под луной, особенно состояния транса. Галерея закрывалась, хотя по-моему подобные места надо держать открытыми всю ночь, для шабашей и прочих культурных мероприятий. Нас вежливо вытолкали за дверь, и мы, как описано выше, ещё некоторое время отвыкали от этого места, с умилением глядя на белоснежный железно-дорожный фасад, башенки и подсвеченные флаги на башнях.

                  Сейчас мы с грустью смотрим на открытку с этим фасадом, поставленную рядом с компьютером, вспоминая о берлинских днях, который тают, расплываются под наплывом новых, менее интенсивных, но хронологически привилегированных дней, тех которые реальнее только потому, что ближе. Так устроена память: новая волна стирает предыдущую, и автоматически становится королевой. Вернувшись, мы начали с примерным рвением ходить по гостям и концертам, ходить в кино, ездить в окрестные города на выставки или собираться поехать, обламываясь вставать рано утром в выходной. Попытки воспроизвести отпускной ритм дома только затёрли увиденное. По мне так после Берлина надо было залечь в спячку на пару дней, переварить увиденное, проявить и закрепить. Не получилось, так что не судите строго. Что помню - написала, что осталось за текстом - наверняка вспомнится, как только решу что всё, хватит писать. А решаю что всё прямо сейчас: хватит. Кто опоздал тот не успел.

09.01.99 - 24.01.99

 

© Марина Фольки, 1999


К другим местам