Индоевропейские записки

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ I ]

Конец мая 1999

Вначале эти два мира были вместе, а потом разделились. Возникли инь и ян, Пятачок и Винни Пух, Россия и Америка, Гегель и Хайдеггер, доллары и местная валюта (раковины каури, свиные шкварки, сома), страх и трепет; пища и время, чтобы ее пережевывать. Небо было так близко, что до него можно было дотянуться руками, но ни у кого пока не возникало желания поднимать руки вверх. Обыденное сознание было заселено ювенильными иллюзиями о добрых, вездесущих и всемогущих депутантах, которые ежедневно, гудя в свои гуделки, разгоняют сонмы злых духов и призывают стада тучных коров на благодатные поля Джамбудвипы. Постепенно время стало объектом чистого экстаза, движение стали рассматривать как проекцию желаний на неодушевленную природу, а вечно пьяное, искривленное пространство, сплошь утыканое вехами и литературными памятниками, то возникало из нереальной пустоты, то разваливалось кусками одушевленных тел, каждое из которых пыталось обосновать свой собственный язык. Разницы между жизнью моральной и жизнью религиозной не существовало, - соответственно, не было ни морали, ни религии. Единственным злом оказался язык, поскольку именно он мешал помыслить немыслимое. Для того, чтобы избавиться от языка, приносились жертвы и совершались ритуальные действия, которые на поверку оказывались все тем же дискурсом. С дискурсом стали активно бороться. Известно, что первым за дискурсом стал охотиться Варуна. Он написал книгу под названием "Записки охотника", в которой легким и доходчивым языком описал основные принципы устройства глагольных и мета метафорических ловушек замедленного действия с крючком в конце для живых и с крестиком - для мертвых.
"Лучше всего устанавливать ловушки на причастных или, на худой конец, на деепричастных поворотах, - писал Варуна, - чтобы дискурс сходу натыкался на приманку и брал ее, а не погружался в аналитические блуждания вокруг да около. В качестве приманки следует использовать муляжи великих и просто известных писателей. К чрезмерному сходству стремиться не следует. Чем больше Толстой не похож на Толстого, тем больше он похож на Толстого, - дискурс всегда клюет на топологическое своеобразие и аморфную неповторимость. Идентичность подозрительна. И если Пушкин не будет похож на Пушкина, то будьте уверены, что дискурс вскоре обнаружит себя и начнет разворачиваться в известные фигуры речи. Тут-то его и надо брать, что называется, тепленьким".
Несмотря на серьезную теоретическую подготовку, Варуна не смог ни поймать, ни разрушить дискурс, поскольку наконец понял, что всякое движение является просто литературой. Как литература, движение может реализовываться в бесконечном количестве предложений, каждое из которых оказывается изначально несостоятельным, поскольку индивидуального бессмертия не существует, а коллективным бывает только бессознательное. Бессмертие и бессознательное - это не те поля, на которых пасется дискурс, и поэтому Варуна выбирает царство мертвых как ту область, где еще можно на что-то надеяться.
Позднее Спитамид Заратуштра, Воху Мана, Ахурамазда, Ункулункулу, Абеассаберхум и Васиштха убедительно доказывали, что за дискурсом следует охотиться при помощи наперстков, вил и латентных желаний, завлекая его в силки улыбками и мылом.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ II ]

03. 06. 1999

На II съезде Народного Фронта Внезапного Освобождения от Дискурса, проходившем под председательством Ардвисуры Анахиты в Москве (Дискурсивная Республика Ниневия), впервые был поставлен вопрос о символическом тождестве дискурса и пищи, каковое заключается в том, что и то и другое в больших количества потребляется как живыми, так и мертвыми организмами.
Если раньше бытовало наивное представление о том, что мертвые ничего не производят и ничего не потребляют, то теперь стало совершенно очевидно, что мертвые потребляют память и в больших количествах производят историю. Кроме того, многими выступавшими отмечалось, что на теперешний момент особых различий между живыми и мертвыми не существует, а поэтому следует прекратить дискриминацию в отношении мертвых и перестать употреблять прошедшее время.
Результатом работы съезда стали два эпохальных постановления, связавших воедино работу внешних и внутренних органов. Первое постановление называлось "О справедливом распределении пищи между живыми и мертвыми", а второе - "О методах дальнейшего улучшения работы с организмами". В обоих постановлениях подчеркивалось, что все существующие различия суть различия в языке, и что будущее принадлежит руководству, которое знает, что нужно сказать, чтобы не сказать ничего, - всем же остальным несознательным организмам было строго рекомендовано спокойно выполнять поручения, трудиться, размножаться, умирать и никак не беспокоиться в отношении cуществования.
Борьба с дискурсом вступает в новую фазу. Дискурс все чаще начинает осознавать себя в качестве объекта охоты. Он начинает сопротивляться, хитрить, подстраивать встречные ловушки, в которых гибли целые поколения (т.н. "поколения 60-х,70-х", а теперь еще и т.н."поколение П") ни в чем, кроме говорения, не повинных людей. Так, например, целенаправленное и взаимозависимое использование слов "колбаса", "сливочное масло", "свобода печати", "жвачка", "экзистенциализм" и др. в некоторых районах Западной и Восточной Сибири привело к обширным народным волнениям чувств и локальному концу света.
Как выяснилось, растревоженный дискурс может быть крайне опасным по причине возможности наличия в нем зёрен смысла, которые в любой момент могут взорваться новыми разрушительными и неуправляемыми дискурсами. Кроме того, эта ситуация опасна еще и тем, что реальной становится угроза диктатуры дискурса со всеми вытекающими отсюда последствиями (винительный падеж скота, грамматические эпидемии среди живых и мертвых организмов, нашествия инспекторов по языку, по телу, по мысли и др. паразитов; использование спряжения в военных целях, беспорядочные языковые связи и др.). Перед лицом опасности тотальной диктатуры дискурса ответственными руководителями (Достоевским, Пушкиным, Адамом Кадмоном, Автохтоном, Толстым, А.С. Сэленджером) было принято решение запретить употребление существительных в местах большого скопления неорганизованных организмов.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ III ]

15. 06. 1999

В году 1999 от рождества Ивана Петровича Белкина погас свет, раздался шум спускаемой воды, и даже многим нефилологам стало ясно, что наступил полный конец достоверности в какой бы то ни было артикулированной действительности, не говоря уже о молчании и речи. Как известно, в Большой Лоботомистической Энциклопедии им. братьев Знаменских о достоверности говорится, что она "либо есть - и тогда всем хорошо, светло и сытно, - либо ее нет - и тогда все, как свиньи, валяются в грязи и не помышляют ни о чем, кроме пищи и духовных заслуг". Вильям Евграфович Салтыков-Шекспир, вспоминая достоверность, писал: "Ее всегда не хватало, но она все же была, являясь для меня светлой тропинкой к сердцу милого автора. И так продолжалось до тех пор, пока я вдруг не осознал, что тропинка эта ведет отнюдь не к сердцу". Положение надо было спасать, и на поиски утраченной достоверности отправились такие великие и ужасные охотники за дискурсом как Илья Иосифович Низами, Муслихиддин Саади, Насир Хосров, Мимир, Один и коза Гейдрун (для поддержания общего морально-продуктового баланса).
Натыкаясь в общей темноте на кучки мертвых слов и знаков, наши герои обогнули Великую Китайскую Спину и по щитовидному хрящу вышли прямо к Становому Хребту Мирового Литературного Движения, над которым в непроницаемой тьме, но с достоинством, реял самый кхмерский язык в мире - язык художественного многосмыслия.
Было понятно, что следы достоверности следует искать где-то здесь. Разложив по холщовым мешочкам ритуальные поцелуи, копеечки и оставшиеся с незапамятных времен засушенные слова правды (чтобы в случае чего соблазнить достоверность жизненной правдой), охотники быстро развели "Костер" и стали ждать первых признаков появления достоверности. Стало совсем тихо, только где-то рядом шуршал по кустам дикий и осторожный Кафка, да откуда-то сверху доносилось членораздельное бормотание Солженицына об опыте жизни среди мертвых. Время шло по Прусту - шаг вперед, два шага назад, - но его было так мало, что едва ли бы хватило даже на один печатный лист. Потом хляби небесные над охотниками разверзлись и объявилось то, что теперь принято называть "Откровением Достоверности". Суть данного откровения можно свести к трем основным положениям:
1) Достоверность исчезла сама по себе, поскольку задача, которая перед ней стояла была выполнена.
2) Основной задачей достоверности было доказать, что ее никогда не существовало.
3) Теперь придется привыкать жить в тотальной темноте, как оно, впрочем, и полагается цивилизованным организмам.
После этого великие и ужасные охотники за дискурсом были вынуждены сжечь все свои книги, а коза Гейдрун перестала давать молоко. Тогда почему-то никому не пришло в голову, что на самом деле это всего лишь обычная ловушка дискурса.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ IV ]

29. 06. 1999

В период Великого Постмодернистского Голода было сделано открытие, перевернувшее все прежние представления о речи, дискурсе и письме. Ученые Пулковской обсерватории (Усть-Майами), изучая в телескоп роман "Aнна Каренина" и рассказы цикла "Записки охотника", обнаружили у букв очень маленькие, но вполне функциональные половые органы, посредством которых, как выяснилось, буквы совокупляются, порождая тем самым слова, предложения и смыслы. Было сделано смелое предположение, что половые органы существуют также и у звуков речи. Вскоре это предположение подтвердилось. Отважные астрономы выяснили, что существуют мужские звуки (или гласные звукосамцы) и женские звуки (или согласные звукосамки) и что между ними постоянно возникают самые разнообразные половые связи.
Половое поведение букв и звуков стало предметом обсуждения в самых широких слоях общественности. Возникла новая наука - сексология - уникальная область знания, всесторонне описывающая половую жизнь букв и звуков. Чуть ли не в каждой школе возникали кружки юных сексологов, а ежегодные весенние и осенние олимпиады по сексологии стали международными праздниками, во время которых люди всего мира радостно молчали.
Газеты и журналы пестрели сообщениями о занимательных наблюдениях из половой жизни фонем. Вот, например, характерное для того времени сообщение из английской газеты Phoneme Daily: "Интересное половое поведение было зафиксировано у звукосамца "а", который схватывает всегда находящуюся где-то поблизости звукосамку ("р", "с", "м", "в" и т.д.) и трется своей перекладинкой о ее спинку. Затем звукосамец слезает с звукосамки и откладывает перед ней так называемый "логофор", содержащий большое количество разнообразных смыслов. Звукосамка берет "логофор" и помещает его в свой синтагматический ряд; здесь "логофор" разрывается и освобождает смыслы, оплодтворяющие парадигму звукосамки. На свет появляется большое количество слогов, которые начинают очень быстро двигаться, создавая тем самым иллюзию смысловой связности ("ра-ма", "ра-на", "да-ма" и т.д.). Выяснилось также, что звукосамцы и звукосамки живут крупными языковыми семьями, кочуют и в одиночку существовать не могут".
Таким образом, было принято считать, что в основе системы морфологических, грамматических и семантических оппозиций лежат половые различия у фонем. "Теперь у нас появилась возможность подавить дискурс, что называется, в зародыше", - писал известный сексолог Фома Петрович Аквинский, и ошибался, поскольку вскоре было установлено, что половое размножение у букв и звуков есть не что иное, как искусная имитация соответствующего человеческого поведения. Ни буквы, ни звуки не размножаются. Они просто вечны и любят поиграть с людьми.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ V ]

06. 07. 1999

Время правления Карла Густава Эйзенштейна II принято называть Великой Семантической Депрессией. Сутры, шастры и газетные статьи того времени пестрят сообщениями о "кромешном мраке слуха", о "говорении на языках", о "21 способе произнесения Ы", об "эрозии имен божеств" и других невероятных вещах. Речь постепенно становится необходимым атрибутом всякого существования. Сначала начинают говорить домашние и дикие животные, затем во всеобщую речь вступают и неодушевленные предметы. Основными темами этого всеобщего разговора являются смех, жертвоприношение и экстаз. Причем, что характерно, об экстазе говорили в основном неодушевленные предметы, речи животных в основном касались жертвоприношений; люди же того времени были заняты поисками в речи того, над чем абсолютно нельзя было бы больше смеяться.
Наблюдая чрезвычайно ценный для науки процесс постепенного усвоения языка неодушевленными предметами, лингвисты того времени сделали вывод об особой роли механического воздействия в развитии отношений между единичными и универсальными сущностями.
Механические воздействия освобождают речь неодушевленных предметов от подчинения речевого акта условиям "здесь и сейчас" и дают возможность обращаться к событиям, удаленным во времени и пространстве, или даже к вымышленным событиям. Другими словами, речь неодушевленного предмета находится в прямой зависимости от того, насколько удароустойчивым и упругим он является.
Чем выше сопротивление сдвигу, смещению, сжатию, нажиму и т.д., тем отчетливее и абстрактнее речь неодушевленного предмета. В свою очередь отчетливость и абстрактность являются для неодушевленных предметов признаками экстаза. С животными дело обстоит несколько иначе. Если домашние животные в своей речи стремятся к полному общему и частному соответствию мира слов и мира понятий, то дикие животные, наоборот, всячески стремятся это соответствие нарушить. Так, например, дикий гусь называет воду "сушей", а огонь - "горячей водой"; змея никогда не признается, что живет в норе, но во "внутренней горе", и т.д. Дикие животные намеренно "выворачивают" свою речь, чтобы таким образом отстоять свою свободу и независимость. Но высшей свободой как для домашних, так и для диких животных является способность приносить себя в жертву. Этим все и кончается. Речь в данном случае является лишь самооправданием самоубийства", - писал в своей "Хрестоматии по языкам диких и домашних животных" Штифт фон Багровеет.
Речь людей того времени изобиловала голыми, безотносительными к значению звуками. Считалось, что, поскольку всякий смех от значения, то именно над такими звуками уже невозможно более смеяться, ибо они не являются значимыми единицами. Позднейшие исследования убедительно показали, что в речи не существует единиц, над которыми нельзя было бы смеяться. Любая la parole всегда безумно смешна.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ VI ]

20. 07. 1999

Период Великой Семантической Депрессии закончился вскоре после того, как Георг Готлиб Фридрих Энгельсон сформулировал свои знаменитые законы, получившие название "Анти-Дискурс". Как известно, этих законов всего пять, как то:
1) Речь только для того и нужна, чтобы не давать говорить.
2) Текст всегда только начинается, но никогда не кончается.
3) Если ты используешь слова, то это еще не значит, что ты говоришь. Если ты не используешь слова, то это еще не значит, что ты молчишь.
4) И с хорошими намерениями можно делать плохую литературу.
5) Не следует спрашивать "что делать" или "кто виноват", следует спрашивать "кто говорит".
Воодушевленные новыми открывшимися языковыми перспективами, борцы с дискурсом предприняли новую атаку на речь. Совместными усилиями симбирских и японских изобретателей на основе законов Энгельсона была создана специальная семиологическая машина, которая по задумке разработчиков должна была перерабатывать речь в молчание, а смысл - в порядок. Кто-то остроумно назвал эту машину "Государством".
Первое испытание машина прошла на полигоне Московской Особой Поэтической Дивизии. Симбирский изобретатель-самоучка Игнат де Камоэнс сказал: "Поехали!", - и махнул рукой. Машина, внешне похожая на гигантский графоман, заурчала и стала пачками выдавать "нейтральные" (т.е. абсолютно нормальные) семантические фигуры, не содержащие каких бы то ни было украшательств, намеков и полутонов. Всем присутствующим стало предельно ясно, что "кошка" есть "кошка", а "жизнь" есть "жизнь". Можно было с уверенностью утверждать, что машина пользуется словами без всякого подтекста. Однозначность восторжествовала, и это было первым шагом к нулевой ступени дискурса, за которой должно было открыться вожделенное море молчания. Испытатели приготовились к последнему инфраязыковому переходу, но молчание не наступало. Машину выключили, разобрали, проверили метаграфически и морфологически, промыли в слабом растворе антифразиса, собрали, включили опять, но молчание по-прежнему не наступало. Игнат де Камоэнс сказал: "Приехали", - и, опять-таки махнув рукой, сформулировал закон нулевой ступени, согласно которому "нулевая ступень какой-либо позиции - это то, чего ожидает в данной позиции читатель или слушатель". Позднее этот закон стали называть "Молчанием Игната".

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ VII ]

28. 07. 1999

Во времена правления императора Макаренко II Евпатора речеборцы и текстознатцы снова вернулись к необходимости практического осмысления взамодействия дискурса и пищи. Обращала на себя внимание поразительная закономерность: с прекращением подачи пищи в организм сначала литературная, а потом и всякая другая языковая деятельность постепенно угасала.
Был проведен по тем временам уникальный и смелый эксперимент. Троих известных писателей посадили на цепь. Одному из них давали есть, но не давали работать, надоедая телефонными звонками, непрерывными ремонтами жилого помещения, подпуская к нему малых детей, женщин, нищих, сирот и калек. Второму давали работать, но не давали есть. Третьему работать не мешали и кормили, как положено.
Достоверные результаты были получены уже через месяц. Тот писатель, которому мешали, написал 15 рассказов, 5 пьес, 12 стихотворений и 2 романа. Тот, которому не давали есть, написал заявление о приеме его на работу в качестве бухгалтера, одно четверостишие (эпитафия) и завещание. Тот же писатель, которому не мешали и которого кормили, написал повесть о сельском хозяйстве, пять стихотворений о тяжелой промышленности и роман о торговле. Замечательные выводы из этого эксперимента были сделаны участниками Всемирного Слета работников пищевого труда. В Обращении Слета ко всем работникам устной речи говорилось: "Писателю нельзя мешать работать, но нельзя и кормить писателя. Если ты настоящий писатель и борешься с речью по-настоящему, то найди в себе силы раз и навсегда отказаться от пищи. Только так борьба твоя увенчается успехом!"
Это Обращение было с энтузиазмом воспринято многими прогрессивными писателями и борцами с дискурсом, которые под лозунгом "Еда и речь несовместимы!" устраивали показательные голодовки в клубах, кинотеатрах и библиотеках.
Вскоре стало понятно, что писать по сути и не о чем. Внешние сюжеты постепенно становились сугубо внутренними, характеризующимися то частыми дефекациями и водянистой консистенцией кала, то, наоборот, редкими дефекациями и сухой консистенцией кала. В зависимости от консистенции кала писателей стали подразделять на "лирических" и "эпических".

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ VIII ]

04. 08. 1999

Вскоре после описанных выше событий взяла верх партия противников дефекации. Император Макаренко II Евпатор был низвергнут и власть перешла к Временному Семиотическому правительству, возглавляемому прогрессивным и свободолюбивым полковником Брэмом Андреевичем Стокером.
Всякая дефекация прекратилась. Дышать стало легче. Стало много птичек, цветочков, разноцветных мячиков и пузырьков. Дети свободно играли в скверах, подвалах и лесах, не опасаясь произвольных и неконтролируемых соматических событий. В полях паслись барашки. Пастухи и пастушки, взявшись за руки, шли навстречу светлому будущему. На полянках, среди зеленеющих дубов и кустов крыжовника, длиннокосые девушки плели венки из полевых цветов, а добрые и красивые полевые командиры бдительно охраняли их покой. Празднично одетые актанты и актантки, взявшись за руки, водили хороводы вокруг костров, в которых весело горели книги, журналы и рукописи. Бенефициарии и бенефициарки играли в изысканные метонимические игры, заменяя одни слова другими на основании смежных понятий и разрешений, выданных Министерством Универсального Употребления Языка (МУУЯ).
Усилиями военных лингвистов и семиотиков была создана строго организованная и в то же время гибкая, как талия, и мобильная, как телефон, система, которая практически и теоретически могла включить в себя любые автохтонные высказывания различных этносов, нивелировать их языковую пестроту, дробность, конкретность и свести всё к общим стандартным матрицам общенациональной риторической доктрины.
Начавшаяся сакрализация лингвистического и семиотического господства Временного Семиотического Правительства получила соответствующее культовое оформление. Если канонизированные филологи и логомахи прошлого стали высшей категорией пантеона, то разряд войсковых языковедов и государственных риторов утвердился на всех уровнях храмовой и бытовой обрядности.
Обычной практикой того времени была ежедневная публикация списков запрещенных и разрешенных к употреблению слов (в соответствии с Энцикликой полковника Стокера "Закон случайных ограничений в речи дает нам высшую свободу"). Так, например, на сегодня могло быть запрещено произносить слова "государство", "название", "ходить", "ждать", "гадать" и т.д., и, в с свою очередь, разрешено произносить слова "парадигма", "туристический", "свежий" и т.д. Такие списки могли содержать до нескольких тысяч слов. Соблюдение всех этих правил контролировалось специальной нарративной полицией. Замеченные в произнесении запрещенных на сегодня слов приговаривались к исправительным работам в специальных глоссолалических лагерях.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ IX ]

11. 08. 1999

Бросающееся в глаза противоречие между всеобщей предопределенностью и обусловленностью всех частных высказываний человека, с одной стороны, и его свободой воли и ответственностью за слова - с другой, не нашло и не могло найти рационального и логического разрешения в стройной системе лингвистических ограничений, насаждаемых полковником Стокером. Назрела революционная ситуация. "Верхи", окончательно запутавшись, уже не могли говорить по-новому; а "низы", окончательно расслабившись, не хотели говорить по-новому.
Ожидание "конца времен", "последних дней" царства зла и полного обновления языка составляло одну из наиболее существенных черт идеологии тогдашнего общества, считавшего, что мир одной ногой уже вступил в эсхатологические времена, а приход "последнего срока" представлялся весьма конкретно и в ближайшем будущем.
Многочисленные секты в основном апокалиптического толка предлагали своим адептам самые разнообразные способы спасения. Так, например, так называемые "глаголопоклонники" утверждали, что именно имена существительные являются "изначальным злом", дефектом, который и будет исправлен в конце времени. Своим последователям они предписывали говорить "языком спасения", т.е. как можно чаще использовать в речи глаголы или деепричастия вместо существительных. "Он шел слегка порося обеими руками" или "конопля, дудя и дядя, девочка произносила глаголы " - характерные примеры использования такого "языка спасения".
Члены секты "Согласные седьмого дня" предписывали своим адептам по воскресеньям не пользоваться в своей речи гласными звуками, а последователи мессианского движения "Шипящие шашни Шивы" учили, что будущий "щетинистый и щербатый" аватара "вышелушится из сущности шипящей задненёбности".
Разнообразие мессианских настроений и вялотекущая революционная ситуация погрузили все общество в состояние коматозного ожидания. Каждый ждал какого-то своего поезда, случая, чуда или слова, но, как всегда, это был еще далеко не конец.

Краткие очерки истории борьбы с дискурсом [ X ]

18. 08. 1999

Однажды пасмурным утром 7 сентября года Земля-Свинья-Земля (девиз правления "Аспирация и Полная Абруптивность") все, как один, жители небольшого приморского городка Малая Потебня, Самаркандской области вдруг обнаружили, что слова в их речи бесстыдно запаздывают. Рецептивная функция коры головного мозга исправно снабжала все взрослое население символической репрезентацией внешнего мира, вовремя приходили смыслы, вовремя приходило намерение произнести слово, однако сами слова в своей звуковой оболочке вовремя не появлялись. Народ бэкал, мэкал, плевался и безо всякой меры использовал фатические выражения, вроде "это", "то самое", "как там его", "понимаешь" и т.п.
Тотальный охват данного явления средствами народного картографирования позволил установить пограничные районы запаздывания слов. Оказалось, что запаздывание слов в речи широко представлено на большей территории Западной Финляндии, Каракалпакии и Соединенных Штатов Башкирии.
Поначалу специалисты из особого отдела Министерства Универсального Употребления Языка (МУУЯ) сочли происшедшее особым случаем коллективной афазии, но потом, разобравшись, они изменили свою точку зрения. В секретном отчете, составленном группой патоидеологов и мнемогностиков, в частности, говорилось: "Нам не следует удивляться тому, что последнее время слова запаздывают, а то и вообще не появляются в речи. Мы сами провозгласили свободу слова и теперь пожинаем плоды собственного разгильдяйства, поскольку свобода слова по сути своей предполагает, что слова могут приходить и уходить, когда им вздумается, или вообще не являться на наш зов".
Был разработан целый ряд мер по локализации и полному устранению всякого запаздывания или неприбытия слов в речь. Самомобилизовались самые широкие и глубокие массы общественности. Все эти массы, вооружившись сачками, силками, газетокосилками, мухобайками, этимологическими стопарями и другими сугубо филологическими принадлежностями принялись повсеместно загонять слова в устную речь. Со свободой слова было покончено раз и навсегда. "Никакой свободы слову!" - под таким лозунгом проходили массовые облавы в местах наибольшего скопления слов. Слова отлавливали, помещали в тезаурусы предварительного прикрепления к смыслу, а потом централизованно распространяли по домовым комитетам. Домовые комитеты распределяли слова среди населения, причем дело не обходилось без злоупотреблений. Пользуясь влиянием, некоторые чиновники получали много хороших слов, тогда как пенсионерам, безработным и многодетным матерям доставалось совсем мало плохих слов.


Как бы в начало, но на самом-то деле...