Линдт Экселенц, эсквайр и шоколад

Страсти по Даниилу

Даниил Хармс хорошо знал всех русских писателей и он знал о них всё. Не будь Хармса, они так и остались бы для нас здоровенными зелеными памятниками. Вот кто из нынешних знает, что Пушкин, как и все обыкновенные люди, нет-нет да и сломает себе ноги? Если кто и знает, то лишь благодаря Хармсу: "Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл "эпиграммами".

Зарисовки из семейной жизни великих и вовсе бесценны, ибо сближают их с нами, потомками, делая их еще более родными, близкими, понятными: "У Пушкина было четыре сына и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом; на одном конце Пушкин все время падает со стула, а на другом конце - его сын. Просто хоть святых вон выноси!"

Толстой и Тургенев, Достоевский и Гоголь, Лермонтов и Пушкин, Майков и Вяземский, Герцен и Чернышевский, Наталья Николаевна и Петрашевский - все они были у Хармса вот тут вот! А скольких вот тут вот у него не было просто из-за большой занятости! А сколько эпизодов из жизни классиков Хармс скрыл! А еще больше - не стал обнародовать из опасения обидеть одного, предпочтя ему другого! Он так и объяснял: "Пушкин великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александры I и II, и III просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри. Только по сравнению с Гоголем Пушкин и сам пузырь. А поэтому, вместо того, чтобы писать о Пушкине, я напишу вам о Гоголе. Хотя Гоголь так велик, что о нем и написать-то ничего нельзя, поэтому я все-таки буду писать о Пушкине. Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу". А мне совсем не обидно, я и напишу, хотя искренно считаю огромное большинство людей, и себя в их числе, пузырями. Во всяком случае, по сравнению с Хармсом.

Пушкин страшно любил сочинять эпиграммы. Просто спасу от него не было. Как утро, он скачет в карете по Петербургу, врывается в какой-нибудь дворянский дом и сразу бежит в гостиную, альбом для стихов искать. Злой такой, красный, глаза выпучены. Все перероет, вверх дном перевернет, а найдет. И сейчас эпиграмму напишет! Его и совестили, и в дверь не пускали, а он и в ус не дует. Придет, когда дома никого нет, и все равно напишет. Даже Аракчееву жаловались. Аракчеев его к себе вызвал, так Пушкин и на него эпиграмму написал. Взяли и махнули рукой. Зато как только он свою эпиграмму напишет, бывало, сразу становится добрым, веселым и идет на кухню кофе пить.

Сергей Александрович Есенин был певец русской природы. Его все знали. А один раз идет он по Тверскому бульвару и поет про другое. Услышал его Маяковский, подошел и говорит: "Я вас, Сергей, просто не узнаю". Есенин ужасно обиделся. Чуть было совсем в Америку не уехал.

Алексей Максимович Горький не получил правильного воспитания. Такие слова, бывало, говорил, что хоть святых выноси. Вот написал он книгу и побежал хвастаться к Владимиру Ильичу Ленину. Тот книгу перелистал и говорит: "Очень своевременный роман. Только название сократить надо". Горький не стал спорить и сократил: "Мать".

Владимир Алексеевич Гиляровский был человек грубый, фамильярный. Сидел он один раз в "Славянском базаре" и ел. Пришел Антон Павлович Чехов и тоже сел есть. А Гиляровский вскочил и давай кричать: "К нам приехал, к нам приехал Антон Палыч дорогой! Пей до дна! Пей до дна!". Чехов даже побелел весь, снял пенсне и сказал интеллигентно, но твердо: "Мы с Вами под столом не валялись!". Вот так и сказал - "Вы" с большой буквы! Гиляровский, конечно, извинился, но обиду затаил. А когда сочинил "Москва и москвичи", то про Чехова написал, что его жена, мол, Книппер. Мстительный он был все-таки. А вот Чехов про Гиляровского нигде слова плохого не сказал.

Антон Павлович Чехов был по образованию врач. Он всегда сидел дома в белом халате и ждал пациентов. А они к нему не ходили, потому что он нещадно драл с них за медицинское обслуживание. Ну хоть совсем не лечись! Денег не хватало, и жена ругалась, потому что, естественно, хотела есть. А Чехов сидит и сидит. Жена взяла и написала шутку для газеты и велела Чехову нести публиковать. Он отнес и получил гонорар. Так и повелось у них, жена пишет, а Чехов по газетам ходит и гонорары получает. Потом, конечно, за ум взялся, стал сам пьесы писать, но это уже было не то. Газеты их не покупали. Хорошо ещё, что денег успели скопить.

Владимир Иванович Немирович-Данченко и Константин Сергеевич Станиславский никакого Художественного театра открывать не собирались. Они пришли в "Славянский базар" обедать белорыбицей и телятиной. А Чехов, конечно, тут как тут. "Чайку бы взяли", - говорит. А сам так и подливает, так и подливает. Напоил обоих до бесчувствия. Они и театр ему открыли, и "Чайку" взяли. Пьяному-то человеку море по колено.

Лев Николаевич Толстой любил крестьянских детей. То школу им построит, то азбуку напишет, то ёлку устроит, то просто пряником угостит. Детям очень нравилось, а Лев Николаевич совсем разорился с ними. До того дошёл, что босиком стал ходить. А Чехов, наоборот, много денег скопил и хорошо одевался. Это и понятно: он крестьянским детям накакого добра не делал. Бывало, идёт себе Лев Николаевич по Тверскому бульвару, босой, страшный, борода всклокоченная. Идёт и думает, какого бы еще добра крестьянским детям сделать. А навстречу Чехов, подскочил к Льву Николаевичу и говорит: "Странный вы какой-то, Лев Николаевич!". И так всё время, ну просто проходу не давал. Толстой его избегать начал, темными улицами ходит. Босиком. А Чехов выследит, подскочит и опять за свое: "Странный вы какой-то, Лев Николаевич!". Совсем затравил.

Антон Павлович Чехов писал пьесы и продавал их в Художественный театр. Но по профессии он был врач. Утром, как встанет, сейчас белый халат наденет и ходит по комнате. А когда к нему молодые писатели приходили за советом, он им сразу укол ставил. Поставит укол и только потом разговаривать начинает. Сколько талантливой молодежи так-то вот загубил - и не счесть.

Жена Пушкина Наталья Николаевна была первая красавица Петербурга и страстно любила Александра Сергеевича. Чтобы сказать ему, что вы, мол, Александр Сергеевич, маленький, страшненький, весь волосами заросли до ушей, смуглявый какой-то, вылитая обезьяна да еще и бабник - такого у них в семье отродясь не водилось.

Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, был желчный и болел нервными болезнями. Поехал он в Швейцарию пожить и дочь Соню окрестить. И всё ему не так, всё не нравится. Бывало, выскочит из номера в одной ночной рубашке и давай махать топором. Зеркало попадётся - он зеркало изрубит, ребёнок - ребёнка. Да еще и плюнет. Унять не могли! Потом, конечно, успокоится, ходит извиняется, чаем всех угощает, книжки свои даёт почитать. Но всё равно, когда он домой уехал, все радовались. Николай Николаевич Страхов даже в письме к Толстому об этом писал. А Толстой никуда поехать не мог. У него сапог не было.

Пушкин любил пировать с друзьями. А Наталья Николаевна его не пускала. Нечего тут, говорит. Однажды вечером Пушкин дождался, когда Наталья Николаевна уснет, выскочил в окно и ушел пировать. Вернулся, полез обратно в окно, а не может. Стал в дверь стучать. Наталья Николаевна проснулась, подходит к двери и спрашивает: "Кто там?". Пушкин кричит, мол, откройте, свои. "Свои у нас все дома", - сказала Наталья Николаевна. Нечего тут". Так и не открыла. Что Пушкину утром было!

Антон Павловия Чехов, когда разбогател, совсем совесть потерял. Сидит с женой и деньги считает. Вот узнал он, что Толстой нуждается, и поехал в Ясную Поляну, чтобы дешево имение купить. А Толстой и прежде был непрактичный, а от вегетарианской пищи вовсе ум потерял. Берите, говорит, всё, что у меня есть, бесплатно. И пошел босой пахать. Чехов, конечно, подумал, что Толстой странный какой-то, но всё равно обрадовался и стал богатство смотреть. Добрался до школы и думает: "Здесь я, наверно, уколы буду ставить". Неизвестно, чем всё кончиться могло! Хорошо, что прибежали крестьянские дети и начали, конечно, его за ноги кусать. Чехов расстроился и уехал переживать на Сахалин.

Пушкину поставили памятник. Первое время он ходил к нему думать. А после дождя памятник позеленел и думать около него стало неприятно. В голову одна ерунда лезла.

Больше всего Иван Сергеевич Тургенев любил тишину. Вот один раз декабристы разбудили Герцена. Александр Иванович, конечно, развернул революционную пропаганду. Шум поднялся страшный! А Тургенев купил билет и уехал в Баден-Баден. "Вы вообще!" - говорит.

Николай Васильевич Гоголь очень красиво писал. Все у него собирались смотреть, как он пишет.

Сидит Лев Николаевич Толстой на Тверском бульваре, страшный, босой, борода всклокоченная. Идет мимо Пушкин с Натальей Николаевной и сестрой Александриной. Смеются. Толстой, конечно, не выдержал и как даст им всем костылем. А вот крестьянских детей никогда не трогал. Странный он был какой-то.

Николай Алексеевич Некрасов тоже любил крестьянских детей, но был с ними строг. Если какой-нибудь расшалится, он, бывало, встанет и крикнет: "Выдь на Волгу!". Еще и наподдаст. Боялись его по-хорошему.

Пришел как-то Федор Михайлович Достоевский на ТНА. И царствие ему небесное.

Петр Павлович Ершов написал сказку "Конек-Горбунок" и принес Пушкину проверять. Пушкин говорит: "Этот род сочинения положьте в кухню, я потом проверю". А Арина Родионовна сказкой печь растопила. Пушкин хватился, а нету. Испугался, кричать стал на всех. Хорошо, Наталья Николаевна вмешалась. Нечего тут, говорит. Пушкин взял себя в руки и написал сказку заново. Утром приходит Ершов, а Пушкин как ни в чем ни бывало отдает ему тетрадку (а сам боится разоблачения). К счастью, все обошлось. Ершов даже не посмотрел, а сразу пошел издавать. А потом как-то забылось всё.

Сергей Александрович Есенин был неравнодушен к русской природе. Выйдет, бывало, на Тверской бульвар, укажет мизинцем на тополь и скажет: "Клён ты мой!". Многие плакали от умиления.

Когда в семье Пушкиных родился Гоголь, Александр Сергеевич первое время всё хотел его собакам отдать. А Наталья Николаевна возражала, нечего тут, говорит. Так и оставили.

Лермонтов был тайно влюблён в Наталью Николаевну. Да так сильно, что писал сам себе письма, подписывал их "Гончарова" и кидал в ящик. Потом шел на почту, получал их, читал и плакал от счастья. Однажды Пушкин увидел, как Лермонтов читает письмо и, конечно, подкрался сзади. Видит - письмо от Натальи Николаевны. Взбеленился весь и поскакал в карете домой. Хрясь Наталье Николаевне в ухо! Вы, говорит, состоите в переписке с Лермонтовым. А Наталья Николаевна рассудительно отвечает, что она в переписке состоять не может, потому что неграмотна, и нечего тут. Пушкин не поверил, дал ей чернил и стал диктовать из Ломоносова. И точно - ни слова не написала. Тут Пушкин всё понял и поскакал к Лермонтову стреляться. А того и след простыл. Что он, дурак, что ли?!

Однажды Толстой надел на себя медвежью шкуру и стал на Тверском бульваре людей пугать. Послали за Тургеневым. Тургенев посмотрел - точно медведь! Да такой страшный, босой, борода всклокоченная. "Вы вообще!" - говорит, и уехал от греха в Баден-Баден.

Как-то ночью Лермонтов прокрался в дом Пушкиных, залез в спальню и стал сидеть в углу. Пушкин проснулся, слышит, в углу кто-то сидит. Взял сапог и кинул. Лермонтов, естественно, тоже кинул в Пушкина сапог, но промахнулся и попал а Наталью Николаевну. Пушкин потом до самого утра заснуть не мог, всё смеялся.

В первые минуты знакомства Анна Керн не произвела на Пушкина впечатления страстной женщины. А дело, естественно, было в поле (не Анны Керн, а в Михайловском). Александру Сергеевичу стало скучно. Он встал и, указывая пальцем на холодную Анну Керн, сказал: "О поле, поле! Кто тебя усеял мёртвыми костями?" Анна Керн запылала яростью и такое сделала с Пушкиным, что он поскорее уехал в Одессу. А думать надо было, что говоришь!

Владимир Владимирович Маяковский, Сергей Александрович Есенин, Николай Алексеевич Клюев, Яков Саулович Агранов и Анатолий Борисович Мариенгоф собирались по четвергам в квартире № 12 по Лубянскому проезду, дом 3, поиграть в русскую рулетку. Так Маяковский все время проигрывал.

Один раз Жорж Шарль Дантес получил от Натальи Николаевны Гончаровой записку и сразу спрятал ее за щеку. Пушкин заметил, что Дантес всё время молчит и заподозрил неладное. Подошел к Дантесу и дал ему пощечину. "Плюньте, - говорит, - барон Геккерен, что у вас во рту!". И еще! И еще! Дантес плачет, а выплюнуть боится. Толпа собралась, все кричат, волнуются. И Фёдор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, тут как тут. Вы, говорит, Александр Сергеевич, постоянно лупите его по одной щеке, а надо бы по другой. Пушкин и по другой треснул. Записка выскочила. Александр Сергеевич развернул её и стал читать. А в записке-то ни слова (Наталья Николаевна писать не умела). Пушкин, конечно, извинился и вернул записку Дантесу, а жену приголубил и в лоб поцеловал.

После разгрома декабристского восстания Пушкин просто не знал, что и делать. Сидел дома и ковырял у себя в носу.

Поехал Тургенев в Баден-Баден и сел не в тот поезд. Вышел на станции. Узлов, вёдер, корзин, как всегда, целая куча. Видит, Полина Виардо его не встречает. Стоял, стоял, уже люди смеяться стали. Разозлился и подумал, естественно: "Вот дура!". А Полина Виардо пришла в Баден-Бадене на вокзал, смотрит, а Тургенева нету. "Вот дурак!" - конечно, думает. Так и рассорились навсегда. Даже Флобер не смог их помирить. "Вот дураки!" - подумал, да и плюнул на них.

Тургенев любил охотиться, а Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, не любил. Он охотился только для того, чтобы отдать дань моде. Пальнёт с отвращением в какую-нибудь птицу и, если убьет, то тут же и закапывает, приговаривая, мол, царствие тебе небесное. А если подранит, то побежит поскорее домой, выходит, вылечит и уж только потом съест.

Гоголь был страшно острым на язык. Если кому нужно было дырку сделать в стене или валенки подшить - всегда за ним посылали.

Когда князь Михаил Илларионович Кутузов воевал с Наполеоном, то сначала уничтожил всё продовольствие, чтобы нечего стало есть. Есть стало нечего, и Михаил Илларионович питался обувью. Так его и прозвали - Голенищев-Кутузов.

Пушкину поставили памятник, а Гоголю нет. Чтобы скрыть досаду и разочарование, он повадился ходить на Тверской бульвар в людное время и кричать там: "Пушкин гоголем стоит!". Пушкин его, разумеется, тростью старался побить, но Гоголь очень шустрый был.

Наталья Николаевна Гончарова была первая красавица Петербурга. А сестра Александрина - последняя. За ней уже не занимали. Когда её не стало, красавицы в Петербурге кончились.

У Пушкина был очень узкий круг чтения. Он читал только свои произведения. Вот один раз сочинил он роман в стихах, пришел в маскерад и стал читать: "Татьяна - в лес, медведь - за ней, / Татьяну держит в лапе. Чёрен / И страшен в дикости своей...". Лермонтов переборол робость, вышел из-за колонны и сказал: "Печорин - это я придумал". Пушкин знал, какой у него узкий круг чтения, и не стал спорить. Стал читать с начала: "О.Б.Ломов, добрый мой приятель, родился на брегах…". Тут уже Гончарова (не та, которая Наталья Николаевна, а который Иван Александрович) задело. Вышла неловкость, и Пушкин стал вежливо извиняться: "Конечно, конечно, я поправлю, без базаров". И тут на него Тургенев накинулся, как ненормальный. Видит Пушкин, что все всё уже написали, впал в депрессию и поскакал в карете домой. А там взял и бросил роман в стихах в муфельную печь. Так и сгорело бы, если бы Арина Родионовна не спасла - так все брови себе сожгла! Но одна глава все-таки сгорела. Вот что значит иметь узкий круг чтения!

На Тверской около кафе "Стойло Пегаса" была яма, и Сергей Александрович Есенин каждый день в нее забирался. Заберется и ждет, когда мимо пойдет Анатолий Борисович Мариенгоф. Дождется и пугает его из ямы страшным голосом : "Дай, Толь, на счастье лапу мне!". Мариенгоф ворчит, но достает его из ямы. Один раз особенно сильно напугал. Стоит Мариенгоф весь бледный, а Есенин его по плечу похлопывает и довольным голосом говорит: "Ну, Мариенгоф, опять ты меня достал!". А тот как заорет : "Это ты меня достал!". Есенин обалдел и опять в яму свалился.

Однажды Анатолий Борисович Мариенгоф пошел в гости к Сергею Александровичу Есенину. А Шершеневич, Клюев, Маяковский и Агранов, как всегда, за ним увязались. Мариенгоф постучал в дверь. Есенин посмотрел в замочную скважину, видит, Мариенгоф стоит. Обрадовался и кричит: "Толька!". А Мариенгоф отвечает: "Не только я!". Есенин просто обалдел. Если бы там была яма, он обязательно в нее свалился бы.

Один раз Анатолий Борисович Мариенгоф увидел у кафе "Стойло Пегаса" Сергея Александровича Есенина, обрадовался и закричал: "Серый!". Есенин обиделся и ответил: "Ты сам серый!". Ну, тут уже Мариенгоф обалдел и в яму свалился.

У Федора Михайловича Достоевского, царствие ему небесное, был кот. Звал он его, конечно, Родион. Когда у Родиона появились котята, то самую противную кошечку Федор Михайлович назвал Арина. Чтобы Пушкину досадить. Желчный он был.

Пушкин коллекционировал заводных мышей. Их у него сто было, а может, и тыща. Когда он узнал, как Достоевский, царствие ему небесное, назвал свою кошку, то набрал полный карман заводных мышей, переоделся Гоголем и пришел к Федору Михайловичу. Взял и выпустил всех на пол. Федор Михайлович на стол забрался с ногами, визжит, а кошка Арина за мышами гонялась-гонялась да и упала бездыханная. А Пушкин прибежал домой и радостно кричит: "Арина Родионовна сдохла!". Арина Родионовна выбежала и видит, что Гоголь безобразничает. Раз ему в ухо. Гоголь, когда ему об этом рассказали, просто с ума сошел от смеха.

Оперу "Русалка" Александр Сергеевич Даргомыжский писал с натуры. Русалка жила у него на пианино в аквариуме и тосковала по морю. В конце концов она всплыла вверх животом, и финал оперы вышел трагическим.

Антон Павлович Чехов был баснословно богат и очень кичился этим перед другими писателями. Чтобы подчеркнуть свое превосходство, он купил себе золотой крест весом в два пуда и вызывающе ходил в нем по Тверскому бульвару. Писатели толкали друг друга локтями и завистливо перешептывались : "Вон Чехов опять свой крест несёт".

Император Наполеон был такой маленький, что его везде носили в специальной корзинке с ручкой. Когда бывали сражения, корзинку подвешивали к сучку какого-нибудь высокого дерева. Оттуда император и руководил битвой. А когда началось сражение при Ватерлоо, вокруг не оказалось ни одного дерева. Стали держать корзинку на вытянутых руках по очереди и, конечно, уронили. Наполеон выпал из корзинки и пропал в траве. Пока императора искали, сражение было проиграно. А Наполеона, между прочим, так и не нашли.

Композитор Людвиг ван Бетховен был глухим, но без остановки играл на пианино. Днём и ночью. Соседи просто с ума сходили. Сначала они с ним по-хорошему пробовали договориться. Придут и умоляют прекратить. А Бетховен показывает на уши и мычит, дескать, ничего не слышу, чего вы от меня хотите. Да всё с улыбочкой такой противной. Терпение у соседей лопнуло, и они пожаловались в суд. Судья назначил композитору штраф. Бетховен как увидел, что за сумма проставлена в приговоре, так и застыл с поднятыми над клавишами руками. Тихо стало.

У Николая Алексеевича Некрасова стала развиваться лысина. Доктор велел ему прикладывать к голове свежий коровий навоз и чаще бывать на воздухе. Николай Алексеевич поставил себе компресс и вышел гулять на Тверской бульвар. Ходит себе и удивляется, отчего это дамы смотрят то на него, то на небо, визжат и раскрывают зонтики, а кавалеры прикрывают головы полами своих мундиров и газетами. "Сумасшедшие", - решил Некрасов.

Пушкин терпеть не мог манную кашу. Наберёт полный рот и плюётся во все стороны. Об этом все знали. Один раз обедал Пушкин у императора Александра Первого. Всем подали по тарелке манной каши, а Пушкину нет. Александр Сергеевич обиделся и, естественно, стал скандалить. Государь распорядился принести. Так Пушкин набрал полный рот каши и плюнул прямо на царский мундир. Наталья Николаевна его потом целый вечер пилила, а сестра Александрина, наоборот, одобрила. Правильно, говорит, плюнул, русскому поэту тарелки каши пожалели, тираны.

Антон Павлович Чехов был самодур. Например, он дрессировал зайца. Говорил, что если зайца долго бить, он научится спички зажигать. Знакомые не верили и осуждали Антона Павловича за жестокость. Поэтому, когда заяц научился и сжёг дом Чехова со всем имуществом, никто не взял погорелого писателя к себе и Антон Павлович жил на Тверском бульваре на лавочке.

Илья Ефимович Репин в детстве очень плохо рисовал. Бывало, принесет отцу картинку с каким-то страшилищем и орёт : "Папа, это ты!". Отец, человек военный, лупил сына подтяжками и заставлял переделывать, чтобы было похоже. Так постепенно и привил Илье Ефимовичу вкус к реалистической живописи.

 
© Л. Экселенц 

 


В Баден-Баден