Леопольд Моран

"Еда и выделения - здесь главное".
Самуэль Беккет

        Сначала у меня было жилье. Я не помню, была ли это квартира или просто комната, но комната наверное находилась в квартире, хотя точно сказать не могу, потому что все время жил в комнате и редко выходил. В жилье было все необходимое, чтобы я жил: кровать, на которой я спал; табуретка, на которой была еда, чтобы я ел, и горшок, чтобы я писал и какал.
        Когда умерла мама, у меня сначала кончилась еда на табуретке, а потом пришли они и сказали, что я должен уйти, потому что за свет и тепло нужно платить и что за жизнь вообще нужно платить, а я не плачу и поэтому мне нужно уйти. Я не знал, что за жизнь, свет и тепло нужно платить и поначалу очень огорчился, но они сказали, что вообще все хорошо, что я еще не очень старый, просто нужно уйти и все будет хорошо. Они разрешили мне взять красную мамину кофту и плащ и даже дали мне 50 рублей, чтобы я смог купить себе еды и еще немного пожить. Я поблагодарил и ушел. Потом я вышел на улицу и вспомнил, что забыл свой горшок. Я не знал, как писать и какать без горшка, и поэтому решил вернуться, но вернуться уже не смог, потому что не знал, куда возвращаться. Я было позвонил в какую-то дверь, которая была похожа на ту, откуда я вышел, но там мне сказали что у них ничего для меня нет и чтобы я шел. Тогда я пошел. Один. С кофтой. Без горшка.
        Сначала все было хорошо, тепло, и я купил немного еды. Потом я решил где-нибудь посидеть, чтобы отдохнуть, и сел. Тогда я еще не знал, как устроена улица и, видимо, сел куда-то не туда, потому что снова подошли они - другие они, а не те, которые в первый раз - и сказали, что здесь сидеть нельзя. Мама мне рассказывала, что такое "нельзя", поэтому я сразу понял, что нельзя, встал и пошел. Потом стало темно, и я захотел спать, но кровати нигде не было. Я немного поискал кровать, а потом лег куда-то где было тепло - не знаю куда, потому что было темно - и заснул.
        Так продолжалось несколько дней или недель, - точно не знаю, а потом все стало хуже, потому что я стал плохо пахнуть. (На самом деле я стал вонять, но мама говорила, что вместо "вонять" нужно говорить "плохо пахнуть", а "вонять" говорить нельзя). Пописать без горшка я еще как-то мог, а вот покакать у меня не всегда получалось. Вернее получалось, но только в штаны, а потом уже из штанов я руками выгружал все в мусорный ящик, потому что нехорошо и нельзя на улице мусорить. Меня перестали пускать в магазины, и я не мог купить себе еды. К тому времени у меня еще оставалось, кажется, рублей 5 или 10, и я попросил какого-то мальчика ( а, может быть, и девочку, - я не слишком хорошо в этом разбираюсь) пойти в магазин и купить мне еды. Мальчик взял деньги и ушел. Я прождал его целый день, но он больше не появился. Видимо он меня не нашел, потому что на улице очень легко друг друга потерять, а я этого не учел. Тогда я стал сидеть у магазина, чтобы быть ближе к тому месту, где есть еда, но вскоре опять пришли они - другие, которых я раньше не видел - и сказали, чтобы я уходил, потому что нельзя сидеть и нельзя вонять. Я объяснил им почему плохо пахну, но они сказали, что все равно нельзя сидеть. Я сказал, что не могу долго стоять, потому что у меня болят ноги, а они сказали, чтобы я уходил, потому что стоять тоже нельзя.
        Тогда я решил сделать себе что-то вроде горшка. Рядом валялись какие-то кирпичи, из кирпичей я сложил себе горшок, на котором можно было сидеть. Я очень удивился и порадовался тому, что горшки, оказывается, могут быть не только круглыми, но и квадратными. Когда я попытался было присесть на свой новый горшок, опять подошли они - теперь на них была красивая одинаковая одежда - и сказали, что я все делаю неправильно, что мест нет и мне надо уходить. Про места я ничего не понял и стал им объяснять, что плохо пахну, потому что забыл взять из дома горшок. Они сказали, что все это неважно, а важно, чтобы я ушел куда-нибудь подальше. Я спросил куда, и они показали куда мне надо идти. Я пошел туда, куда они мне показали и пришел в лес. Может быть это был и не лес, а роща - я не слишком хорошо понимаю разницу между лесом и рощей - но там было тепло и хорошо. Светило солнце, у меня сильно чесалась спина. Я прислонился к дереву и стал тереться спиной о дерево. Мне было очень хорошо. Это был самый счастливый день в моей жизни.
        Недалеко протекала какая-то река или ручей - я не слишком хорошо в этом разбираюсь - и была лодочная пристань. То есть, я подумал, что это была пристань, потому что туда приставали лодки. Там было много людей, они кормили птиц булками. Я сидел ниже по течению и вылавливал кусочки булок, которые не съедали птицы. Этой еды мне вполне хватало, а если не хватало, то я проглатывал небольшие гладкие камешки, которые находил на берегу. Камешки были тяжелыми, и я чувствовал себя сытым.
        Так продолжалось довольно долго. Не знаю сколько, может быть недели две или три. Однажды ко мне подошла Тетенька. Она долго на меня смотрела, а потом попросила, показать ей то, что у меня между ног. Я сказал, что это нехорошо и нельзя, а она не знала про нельзя и все просила меня показать то, что у меня между ног. Тогда я просто лег, повернулся к ней спиной, обхватил руками коленки и стал громко говорить, что нельзя, нельзя, нельзя. Тетенька еще постояла надо мной, а потом плюнула и ушла. Наверное это была любовь. Во всяком случае я теперь могу думать, что у меня в жизни была любовь. Больше я уже не мог оставаться на берегу реки, потому что это место было связано для меня с болезненными любовными переживаниями, и я ушел подальше в лес. В лесу не было людей, которые кормили птиц, и первое время мне приходилось туго, но потом я научился есть кору, мох и траву, и все как будто бы наладилось. Иногда я, правда, ел какую-то не ту траву и меня сильно тошнило, но зато после этого долго не хотелось есть, и я мог просто лежать и смотреть на небо.
        В лесу я сделал себе из веток жилье (я даже знаю, что оно как-то называется, только не помню как), а из палок сложил себе горшок. Теперь мне не нужно было беспокоиться о том, чтобы найти мусорный ящик, но пахнуть лучше, я, кажется, не стал. Просто принюхался и привык. В лесу я иногда находил деньги. Не знаю, откуда в лесу деньги, но я их там находил и складывал в карман красной маминой кофты, потому что понимал, что скоро начнутся холода и придется кому-то заплатить, чтобы было тепло. Иногда я разговаривал с кофтой, как с мамой. Я конечно понимал, что мама умерла и что кофта - это не мама, но все равно разговаривал, как если бы кофта была мамой. Я вешал кофту на ветку, сам ложился под дерево и рассказывал кофте (маме) о том, какой замечательный горшок я сделал и сколько камешков проглотил за вчерашний день.
        Потом у меня кончились тапки. Я не сразу заметил, что вышел из дома в тапках, а когда заметил, было уже поздно - я все равно уже не знал куда возвращаться. Носки кончились еще раньше, но про носки я не волновался, потому что еще оставались тапки. Я понял, что тапки кончились, когда мне стало больно ходить по шишкам. Несколько дней я сидел в своем жилье и никуда не ходил, а потом увидел, что недалеко лежит картонный ящик, из которого можно попытаться сделать тапки. Я попытался. С первого раза у меня ничего не получилось, потому что не было веревки, но потом я нашел веревку и сделал себе хорошие тапки. Их не нужно было снимать, а когда они кончались, я просто приматывал веревкой к ногам еще один слой картона. У меня очень ловко это получалось.
        Постепенно я стал замечать, что ночи становятся холоднее. Тепло кончалось, и мне нужно было найти того, кому можно было бы заплатить, чтобы оно не кончалось. Два дня у меня ушло на то, чтобы правильно пересчитать деньги. У меня дрожали руки, я сбивался со счета и мне все время приходилось начинать считать заново. Наконец я посчитал. Получился рубль и двадцать копеек. В этот же день недалеко от своего жилья я встретил Дяденьку, у которого спросил, кому нужно платить за тепло и за свет. Дяденька сказал, что заплатить можно и ему и что тогда через неделю подключат тепло. Я отдал деньги Дяденьке и спросил, можно ли сделать так, чтобы часть этих денег пошла в уплату за жизнь вообще. Я объяснил ему, что уже долго не платил за жизнь. Дяденька сказал, что можно. Потом Дяденька ушел, а я вернулся в свое жилье, чтобы продолжить жить.

© Leopold Moran, 2000.

По эту сторону принципа удовольствия