Алла Алексеева

ШЛЮЗ

Я не знаю, можно ли это назвать историей, и имеет ли это отношение к истории моей жизни. Думаю, что нет. Нет, потому что случившееся с нами навсегда причислено мною к категории снов и никогда не станет предметом изучения моих доморощенных биографов с работы, из института и из моего подъезда. Быть может, в самый неподходящий момент об этом вспомнят эти симпатичные ребята из бара, которым я cпьяну выболтал нашу историю. Зачем выболтал? А так, чтоб понравиться. И ведь понравился.

Наверно, самая суть началась тогда, когда Гена выбил стекло, даже не выбил, а выдавил, скорее. Он уперся в стекло своей растопыренной ладонью, одетой в кожаную перчатку. "Ген, да ладно, пойдем", - я произнес это по привычке. На самом деле я уже понял, что теперь мы перестаем играть как обычно в нашу игру "что там за стеной?", теперь мы перестаем просто озвучивать наши, возможно, странные выдумки. Он смотрел на меня и улыбался, и я тоже стал улыбаться, потому что почувствовал себя каким-то легким и немного всемогущим.

* * *

В детстве мы часто проводили время за тем, что в захлеб, перебивая друг друга, придумывали очередную околесицу, и ржали, как сумасшедшие, а потом, уставшие, молча сидели и улыбались уже как-то по памяти. И когда в такие вот минуты сверху вдруг доносился голос Генкиной мамы, его рот, не успев еще избавиться от улыбки, резко дергался вправо, а потом напряженно повисал. Я про себя всегда удивлялся этой реакции - голос его мамы был такой ласковый, любящий что ли. Я бы в то время, наверно, растрогался до слез, если б моя мама вдруг, ни с того ни с сего, высунулась бы в окно и таким же вот голосом позвала бы: "Женя, иди кушать, а то остынет".

* * *

Его улыбка чуть дернулась вправо, прямо как в детстве. Раздались хруст и звон, рука Гены, сжатая в кулак, была теперь внутри. Он дернул ее наружу, хлопнул меня по плечу и слишком уж бодро сказал: "Не робей, сейчас мы будем там". Но я что-то заробел, мне показалось, что на плечо мне опустилась не Генкина рука, а чья-то чужая. Я, по привычке, конечно стал додумывать, что в этой башне притаилось некое идиотическое излучение, заставившее в секунду превратиться руку моего лучшего друга в руку институтского сумасшедшего - гардеробщика Вити, который постоянно самозабвенно ковыряется в носу, отчего собирает немыслимую очередь в гардероб, и потом орет, что ему мешают медитировать и опять прервали его разговор со своей кармой. Но образ старого гардеробщика, как крепкая тугая пробка, заткнул мое воображение, не оставив выхода для моей фантазии, и вообразить себе, что же такого интересного может делать Гена с рукой Вити, я не смог. От этой своей глупости я немного развеселился, и, отодвинув Гену, стал извлекать из рамы зубцы оставшегося стекла. Я кидал стекло налево, а справа, засыпав всего себя снегом и, раскинув руки в стороны, лежал он.

* * *

Мы, в общем-то, и приехали к моей тетке, а вернее, в ее временно пустующую квартиру, только для того, чтобы пойти на шлюз. Тетку Нину я видел всего-то раз, лет в семь-восемь. Я помню, в больнице мама посадила меня на ободранный кожаный диван и сказала свое обычное: "Жди, я сейчас", а сама пошла по коридору, прошла его до половины и исчезла за дверью. Очень скоро, я даже не успел посчитать кружочки на платье девочки, которая, наверно, уже давно сидела здесь, потому что все время ерзала и крутилась, что позволяло мне посчитать кружочки со всех сторон, мама вышла. Она вышла с опущенной головой, как будто задумавшись о чем-то, но потом посмотрела на меня и заулыбалась. Когда она прошла от палаты несколько шагов, из двери показался еще кто-то. Мама шла, и этот кто-то шел странно, одновременно дергано и осторожно, позади нее. Когда они подошли ближе, я увидел, что это худая женщина с короткими рыжими волосами, она шла и улыбалась, так же, как и моя мама, только от ее улыбки мне стало сразу как-то страшно. Мама подошла уже совсем близко, а я не мог отвести взгляда от незнакомки, потому что она теперь вышла из темноты коридора, и стала отчетливо видна в ярком освещении холла. Я смотрел на нее, и никак не мог решить - красивая она или уродина, боюсь я ее или она мне нравится. А она остановилась и стала смотреть прямо на меня, и мне казалось, что она сияет. Я на нее смотрю, она - на меня. Меня напугал мамин голос: "Женя, куда ты смотришь?" "Это не Рома, не Рома", - вдруг завопила женщина, мама обернулась, и с тоской какой-то сказала: "Нина, ты зачем?..", и Нина убежала в темноту коридора.
Дело в том, что тетка Нина, что называется, не совсем нормальная, то есть немного сумасшедшая, и почти все время проводит в больнице, где раньше ее навещал муж. Но он умер, когда я был маленьким, и тогда пришлось моей маме, до тех пор сторонившейся своей сумасшедшей троюродной сестры, взять на себя заботу о несчастной. Правда, мать моя считала, в свете такого поворота событий, несчастной, конечно, себя. О теткином муже мама говорила лишь одно: "жуткий красавец", но говорила это часто, с завидным постоянством употребляя именно это определение - "жуткий". Это в детстве вводило меня в большие сомнения. Вскоре я утвердился во мнении, что этот дядя Эдик ужасный негодяй, но очень красив. Но потом, подслушав очередной мамин разговор с моей бабкой, я изменил свою точку зрения, и стал считать, что муж моей сумасшедшей тетки обладал внешностью весьма нестандартной: одна часть его лица, например, правая, была очень даже уродливой, а другая - красивой. Я прямо так и видел эту зловещую, скроенную из половинок двух лиц, физиономию. Признаться, потом я никак не мог вспомнить подслушанный разговор и так и не понял, что заставило меня родить такую жуткую фантазию. Но лицо, придуманное мною, так крепко вошло в мое сознание (или подсознание, это кому как нравится), что стало одним из самых неприятных и частых кошмаров из моих снов.

Так вот, после смерти теткиного мужа оказалось, что у тети Нины больше никого нет, ни друзей, ни родственников (мать ее умерла уже давно, а отца и вовсе не было). И единственным более-менее родственником оказалась моя мама, которая не вспоминала свою троюродную сестру лет пятнадцать-двадцать.

* * *

- Я, Жень, чувствую в этом месте какую-то силу. Мне здесь нравится, как будто это мое место.
- Да ладно тебе, "мое место", "мой напиток", "моя девушка" - это просто у тебя настроение сейчас такое. Правда, у меня такое же. Ну, кажется, все.
Я довольно быстро вычистил раму до полной безопасности, и плюхнулся рядом с Геной. Снег сыпал прямо в глаза и щекотал лицо, я сел. Он лежал с открытыми глазами и с открытым ртом. Я почувствовал раздражение, и мне стало как-то неуютно.
- Ну, полезли?
Я ткнул его кулаком в бок.
- А я передумал. На черта нам туда лезть?
Мне показалось, что Генрик издевается надо мною, помыкает.
- Как так передумал? Нет уж, Генрик, ты притащил меня сюда, это твое место, окна нет...
- Ну чего ты, чего? Я шучу. Просто так лень что-то стало... - он сомкнул руки над головой, потянулся, и опять уставился в небо. - Я представил, что снежинки - это маленькие существа с маленькими душами, и когда они попадают мне в рот, они тают и высвобождаются из тел, а их души остаются во мне, а те, которые попадают в глаза, начинают видеть через меня, а я вижу их, только очень близко, слишком близко, в них тоже много-много маленьких душ.
Он зажмурился, загреб руками снег, бросил его себе в лицо и стал тереть ладонями. Когда он открыл лицо, оно было красное и мокрое, он улыбался.
- Ну ты и псих. Маленькие души маленьких существ внутри маленьких существ в твоих глазах, - я сказал это скороговоркой.
На какое-то мгновение лицо Гены замерло, и я задавил готовый вырваться из меня смех. Признаюсь, промелькнуло во мне нелепое чувство, будто я святотатствую. И когда он в следующую секунду засмеялся, я ухватился за этот смех и сам стал смеяться так, словно чем громче я смеюсь, тем быстрее стираются все мои страхи. И ведь стерлись.
Когда мы встали и, наконец, как смогли, отделались от снега, забившегося в ботинки, в рукава, за шиворот и даже под свитер, Гена сразу полез в окно. Но он тут же порвал куртку, и надо сказать, хорошую, просто отличную куртку. Хотя друг мой не из тех людей, у которых есть хорошие вещи и плохие вещи - в том же, в чем он пойдет на вечеринку, он пойдет гулять с собакой или поедет в лес. И так у него было с детства, он никогда не донашивал курточки, ботиночки каких-нибудь двоюродных братьев, никогда я не видел на нем заштопанных штанов. Генрик всегда хорошо одет, и меня это иногда подбешивает. И то, что он разодрал таки куртку, вызвало у меня до омерзения приятную волну злорадства. Но на такие волны у меня уже стоял отличный волнорез, поэтому, насладившись про себя секунду-другую оплошностью Гены, я снова настроился на волну доброжелательства к моему вновь обретенному старому другу. В руках у меня была его замечательная куртка, а сам он уже был там, внутри.
Внутри было чуть теплей, чем на улице, и куда как темнее. Я стоял возле окна, в которое пролез, и пытался освоиться в непроницаемой густоте воздуха, а Генка уже шарил под лестницей. Мне показалось, что он ползает на корточках. Я стоял и усилием своей, хоть и слабой, но воли уже заставил темноту начать делаться прозрачной, и сквозь разжижающийся под моим упрямым взглядом воздух увидел, как силуэт под лестницей приподнялся, выпрямился, и... и все, больше ничего, так и застыл. Это было как-то странно и совсем не смешно. Я сощурился, пытаясь разогнать остатки темноты и увидеть Гену получше. Но видимость не улучшилась, поскольку я, наверно, уже выжал все соки прозрачности из этой темноты. А что, если это вовсе и не Гена? Да ведь и не Гена. Стал бы он так вот, ни с того ни с сего, застывать. И ростом он вроде бы поменьше. Я замер. Конечно, я мог бы сказать какую ни будь глупость типа: "Эй, Ген, ну как там, офигительно интересно?", чтобы, знаете, не смотреть, как кто-то надувает шарик, готовый вот-вот лопнуть, а он все надувает и надувает, и нет мочи больше ждать, когда он лопнет, берешь, ну я не знаю что, что под рукой окажется, и бум-м-м!.. Я мог бы, но мне не хотелось ни шевелиться, ни говорить, да, в общем, и думать мне не хотелось, не то что придумывать там что-то.
Тот, под лестницей, продолжал стоять без движения. Я услышал, как внутри меня что-то то ли шуршит, то ли скребется. Вдох, выдох, вдох, выдох. При каждом вдохе где-то в груди у меня скребло, а с выдохом вылетал жалкий свист. То, что я помимо своей, хоть и слабой, но воли издаю звуки, заставило меня почувствовать себя более уязвимым, как будто мой организм испугался раньше, чем я, а теперь заразил страхом и меня. Человек напротив не шевелился. Я вдруг почувствовал, как напряжено все мое тело. Я был собран, как готовый к удару боксер. Попытался расслабить мышцы, но итогом этого стало невероятная усталость и ко всему прочему зазвенело в правом ухе. Но я уже незаметно для себя решил играть с тенью в игру - кто раньше пошевелится. Я решительно не собирался проигрывать, но с мистическим ужасом ждал любого движения фигуры неизвестного. Ну что мне делать, если он, например, сделает шаг вперед и остановится, или начнет шагать на месте, а если он вдруг протянет руку для рукопожатия, или поднимет ее на манер военного приветствия, ну или возьмет, и начнет кивать мне или бессмыслено мотать головой из стороны в сторону, а то как начнет танцевать этакий мрачный бесшумный брейк, или того хуже, совершенно неожиданно проявит себя вербально и обратится ко мне: "Здравствуйте, я смотритель шлюза, служу здесь с 1877 года, обладаю исключительным бессмертием, вы уж извините, изволил дематериализовать вашего друга, не хотите ли красненького...".
Но никто не двигался и не издавал никаких звуков. Мне стало казаться, что вот так прошла уже целая вечность, и что, возможно, я придумал, будто там кто-то стоит, а Гена просто ушел наверх, нашел что-то интересное, беспокоится, где же я. Я сильно зажмурился, до боли, открыл глаза, но сквозь мрак снова выступил неподвижный силуэт. Мало того, от напряжения я в конце концов перестал чувствовать свое тело, и на мгновение мне подумалось - а что, если я сплю, и мне все это снится, и поэтому я не могу пошевелиться, просто не могу. Я собрался, сконцентрировался, и решил все-таки заставить себя пошевелить ногой. И ведь заставил. Моя правая нога совершенно удивительным образом дернулась вперед, поднялась так, словно я балерина, совершенствующая свою грацию у станка, и потянула меня вперед, за собой. Не сумев удержать равновесие, я грохнулся на пол, успев, конечно, подумать, что это - мой очередной провал.
- Жень, ты чего, - тень метнулась ко мне.
- А-а, это ты?
Гена сел рядом со мной на корточки. Я здорово ударился, чем - не понял, но чувствовал, что ударился, и развалился на полу, наконец-то расслабившись и смакуя идиотичность ситуации.
- Ну ты чего, все нормально?
- Нормально, нормально.
- Точно? Головой не грохнулся? Ничего не сломал?
- Да нет. Я говорю - все нормально. Сейчас встану.
- Ну ты, Жук, даешь, - Гена стал подхихикивать. - Чего это ты сделал?
- Проснулся, - я тоже не мог сдержать смех...
- Слушай, ну я конечно ждал чего угодно, но ты...
- Зачем ты под этой чертовой лестницей торчал?
- Да почему под лестницей, что мне делать под...
- Ну хорошо, не под лестницей, а возле лестницы, это все детали...
- Не-е, все-таки деталь такова, что я был не под, не возле, а на лестнице...
Я начал чувствовать что-то очень неприятное, как будто внутри меня ожила холодная скользкая рыба, и подрагивает плавниками и медленно-медленно водит хвостом.
- И очень даже шевелился, - продолжал Генрик. - Я же на втором этаже уже побывал, - рыба внутри забила хвостом, и попыталась вырваться, - Там, кстати, гораздо светлее, луна прямо в окно светит. Я нашел очень интересную дверь, по-моему, она не очень-то заперта, я хотел с тобой открыть. Я все там вроде осмотрел более-менее, а ты никак не идешь. Решил за тобой спуститься.
Рыба замерла и стала открывать рот, как будто ее выбросили на сушу, и сделалась невыносимо холодной.
- Ну, а дальше, дальше... Ты спускаешься, и именно в этот момент я падаю?..
- Не совсем. Я стал спускаться, смотрю, ты у окна стоишь, и почему-то не шевелишься. То есть я не тебя вижу, а твой силуэт в просвете окна, и я почему-то подумал - а вдруг это не ты? - рыба стала тереться бочком о стенки желудка, омерзительно скребя своими холодными чешуйками о мое нутро. - Стал вглядываться, ждать, пока пошевелишься, а ты вдруг... знаешь, тебя как будто ударили или подножку подставили, так нелепо...
Мне срочно надо было убить рыбу. Я вскочил на ноги, правая нога неприятно заныла в коленке. Я понял, что пока не могу определиться с моим отношением к произошедшему, и решил вести себя так, словно все нормально, все нормально.

* * *

Как-то уж слишком сильно Генрик хотел попасть на шлюз, странно это. Ну что я ему рассказывал о шлюзе? То, как всего-то один раз мы с отцом гуляли здесь осенью. Мне было лет четырнадцать. Тетка тогда пошла вроде на поправку, и ее отпустили из больницы домой. Мама поехала за ней в больницу, а мы с отцом должны были заехать вечером за мамой к Нине.
Когда мы приехали, отец пошел за мамой, а я остался ждать его на улице, но он очень быстро вернулся и сказал что маму придется подождать, может, час, может, два. И тогда мы пошли гулять. Мы шли вдоль реки. Река как река, не большая, не маленькая, только с одной особенностью - в одном месте она делала крутой поворот, а потом возвращалась к своему обычному пути, образуя, таким образом некое подобие подковы, внутри которой находился островок суши, заросший крапивой, кустарником, молодыми деревцами, в общем, всякой растительной всячиной, которая делает любой укромный уголок природы совершенно непроходимым, диким и овеянным какой-то сумрачной тайной. Узкая, но вытоптанная до пыльной мертвенности дорожка, тянувшаяся вдоль набережной, игнорировала поворот реки, и шла мимо, до возвращения воды на "путь истинный", где снова шла с рекой в едином ритме так, словно ничего и не было. А мы с отцом почему-то все-таки свернули тогда на еле узнаваемую в траве тропку, следуя изгибу реки. Очень скоро продвигаться через заросли стало совсем сложно, а мы дошли как раз до упавшего дерева, отец закурил сигарету и уселся на ствол, а я решил полазить вокруг. Я углубился в заросли и неожиданно для себя обнаружил новую тропинку, и скоро она вывела меня к груде строительного хлама, заросшего крапивой. Мне показалось, что это руины кирпичной постройки. Я взобрался на обломки, с самой высокой точки открывался неплохой вид на островок. Тогда-то я и увидел здание непонятного для меня предназначения, вроде как двух-трехэтажная башенка, навевающая мысли о средневековых бастионах. Я решил посмотреть на башенку поближе и двинулся через заросли к реке. Когда я подошел к сооружению, оказалось, что башен две. Они соединялись у основания мостом, под которым находились ворота шлюза. Непонятно было, действующий это шлюз или нет. Ворота шлюза были открыты, стекла во всех окнах башен на месте - все вроде цело, да чисто. Но почувствовал я в этом месте какую-то статичность, декоративность и брошенность, только движение реки удерживало в этом месте реальность, да и то мне показалось, что вода здесь течет как-то медленней. Я так был заинтересован этим затерянным и, видимо, старинным шлюзом, что совсем забыл про отца. И как только я услышал, что он зовет меня, я вынужден был оставить шлюз. Вот собственно и все. Больше я там не был.
Я рассказал о находке отцу, но он не заинтересовался этим. Только мама сказала, что Нина несколько раз упоминала о каком-то старом заброшенном шлюзе, но вспоминала это урывками и всегда тогда, когда говорила о своем покойном муже, дяде Эдике. И почему-то - это мама заметила совсем недавно - именно упоминанием шлюза всегда заканчивались разговоры Нины об Эдике, она начинала тараторить о девочке Ире, утонувшей в пятнадцать лет, с которой дружила в детстве, или умолкала на весь день. От врачей мама слышала, что тетка может не говорить ни слова неделями, даже если ее настойчиво о чем-то спрашивают, хотя ин огда болтает без умолку, даже если не с кем.
И ведь Гена, никогда не любивший разговоры о семейным передрягах, всегда с интересом слушал мои рассказы о тетке, даже расспрашивал меня как-то о ее жизни, о юности ее хотел что-то узнать. Но я мало что о ней знал, мама особо не рассказывала, да и я не спрашивал. А когда я обнаружил шлюз, Гена с матерью как раз были то ли в Англии, то ли в Испании, точно не помню, наша классная тогда еще весь сентябрь каждый свой урок начинала словами: "Ну что ж, Прудникова, как я вижу, опять нет, - и спрашивала меня, - что, опаздывает?.. подождать нам?", хотя прекрасно знала, что Гена находится в тысячах километров от класса. Я смиренно отвечал: "Нет", - и тогда классная начинала урок. Но в начале октября я ответил - да, и весь октябрь она меня уже спрашивала: "Что же, друг твой тебя бросил?", - я ничего не отвечал. Когда он в ноябре вернулся, я уже забыл про шлюз, и вспомнил о нем только после окончания школы. И опять тогда Гена стал меня расспрашивать, как он выглядит, почему я не был внутри, как далеко это от теткиного дома. И больше мы об этом не говорили. А недели две назад он предложил поехать туда. Меня, признаться, это удивило. В последние полгода мы с Геной никуда вместе не ходили, не ездили, да и вообще мало виделись, так только, с собаками вместе гуляли иногда. Он со своим суетливым спаниелем Рисом, а я со своей флегматичной эрделихой Гречкой (это мы их так решили назвать - когда Генке купили собаку, у меня уже два месяца была моя, и ее уже как-то звали, но я дал ей новую кличку, с чем мои родители смирились только через год). И неразговорчивым Гена стал, хотя, казалось бы, еще совсем недавно мы играли в нашу игру, и он был так же словоохотлив, как и я. А теперь неуютно мне с ним стало, как будто я и не знаю его. Я даже стал думать, что наша детская дружба - это просто от тесноты двора, а потом, в школе, - от тесноты класса и от глупости одноклассников. Я спросил Гену, чего это он вдруг вспомнил о шлюзе, да еще захотел туда поехать. Он сказал мне что-то невразумительное - кто-то ему тоже говорил именно про этот шлюз, и он хочет сам посмотреть, и, возможно, найти там что-то интересное... И такая замечательная, снежная зима, и как здорово в такую вот погоду нам съездить на заброшенный шлюз. И даже сказал, что мы перестали общаться, как раньше, и что, возможно, это его вина, и что-то там еще. Я, в общем, хоть и не все до конца понял в его речи, как-то воодушевился по старой памяти, и согласился, что съездить на шлюз - это хорошая идея.

* * *

Мы стояли на втором этаже перед обыкновенной обшарпанной деревянной дверью, и я пытался подавить разливающуюся во мне тягучим холодным киселем неприязнь к Гене. В голове моей нарисовалось два варианта трактовки происходящего, и оба варианта оправдывали одного из нас и выставляли в невыгодном свете другого. Был еще третий вариант, оправдывающий нас обоих, который мне меньше всего нравился. Или Гена разыгрывает меня, и все-таки он стоял у лестницы - тогда я оправдан, но... Или мне все это показалось, тогда Гена в порядке, но я... Или все по-настоящему и... но мне категорически не хотелось рассматривать этот вариант, единственное, что мне в нем нравилось - я мог верить и Гене, и себе. Но, пускай я еще раз повторюсь, я скорее был настроен на интригу между нами, на подвох со стороны Гены, но совсем был не готов поверить в то, что есть опасность из пространства, а точнее, откуда угодно. Я решил ничего не говорить ему о тени.
Дверь должна была открываться внутрь. Я подергал ее, потолкал - держалась она еле-еле, скорее не на замке, который, кстати, был, а как будто сама цеплялась за что-то. У нас на даче дверь открывается, только если ее с силой приподнять, дернуть вверх, и я, по привычке, дернул дверь наверх, с силой толкнул ее, и она открылась.
- Ты что, здесь уже был? - в голосе Гены читалось неподдельное удивление. - Ну... - я не оборачивался на него, всматриваясь в темноту за открывшейся дверью. Во мне мелькнула неожиданная для меня самого мысль, - Ну был, я же говорил тебе.
Я вошел в темноту.
- Нет, я имею в виду здесь, внутри.
- Да. А я разве не говорил тебе?
Я чиркнул спичкой. Пространство за дверью оказалось глухим каменным колодцем где-то два метра в ширину и три метра в длину. Справа я увидел узкую, довольно крутую каменную лестницу. Наверху, в метрах двух от пола, где лестница упиралась в противоположную стену, была еще одна дверь, тоже деревянная и обшарпанная.
- Конечно, нет. Ты сам прекрасно знаешь, что нет.
Он вошел в "колодец". Я обернулся к нему. Спичка погасла.
- Почему ты сказал мне, что никогда не был здесь? - его голос звучал спокойно и даже мелодично, в "колодце" оказалась отличная акустика. Я видел его силуэт в проеме двери, лицо было в глубокой тени. Сам же я оказался освещенным слабым лунным светом. Такая позиция была мне не выгодна. Я шагнул в тень, ближе к каменной лесенке. Он тоже сделал шаг в сторону, в тень. Мой страх куда-то исчез, я почувствовал себя ведущим. И не просто ведущим, а ведущим игроком. Мне как-то нестерпимо захотелось самому направлять ход событий, пусть даже в неизвестном мне направлении.
- А я хотел подольше дурака с тобой повалять. Знаешь, ты так забавно скрываешь от меня всю эту ерунду, - мой голос так странно звенел в кромешной тьме, я почувствовал полную разобщенность меня и моего голоса, словно я - только голос, - ну был я здесь... два раза был, и ничего...
- Два? - Гена теперь тоже был только голосом, слабым неуверенным голосом.
Растерянность Гены прямо вскружила мне голову. Мне так захотелось задурить его, заставить хотя бы на несколько минут почувствовать себя совершенно сбитым с толку, заставить его усомниться, по-настоящему, по-животному, усомниться в окружающей действительности, в себе.
- Да. Летом, и вот прошлой зимой, как сейчас. Неужели ты думал, что уж если тебе вся эта история стала известна, то мне - нет. Нина иногда может часами без умолку болтать, - я говорил наобум, и постарался сказать все это как можно более насмешливо, непринужденно.
- Но почему ты мне не говорил? - Гена уже говорил как будто тверже, осторожнее.
Я понял, что игра вот-вот может закончиться, но я уже загорелся, увлекся, и хотел продержаться как можно дольше.
- Не знаю. Все чего-то ждал... Задавался вопросом - а почему ты мне ничего не говоришь?
- Я хотел убедиться... Сегодня... Сегодня убедиться и сказать. А зачем, ты думаешь, я с тобой пошел?
- Ты просто использовал меня, - я чувствовал, что говорю какую-то глупость. Вялый смешок Гены подтвердил мои опасения.
- Использовал?.. В качестве чего?
- В качестве проводника.
- Куда тут проводить-то? Если бы я, конечно, знал, что ты был здесь, внутри, - он замолчал. Я чувствовал, или мне только казалось, как он сквозь кромешную темноту проникает в меня взглядом, прощупывает меня, испытывает. Когда последний звук его голоса отзвенел, и на какую-то секунду стало совсем-совсем беззвучно, он продолжил, - если б ты уже был здесь, то все было бы по-другому. Тогда, конечно, мне было бы что использовать, но... но а так, какой мне смысл?..
Бессмысленность, в которую постепенно сворачивал наш разговор, стала меня утомлять, и я уже пожалел о своей маленькой мистификации. Еще меня угнетала темнота, в которой и я, и Гена потеряли свою вещественность. И эта акустическая особенность помещения, в котором мы оказались, это звенящее зависание звуков! Было в этом что-то зловещее. В общем, мне захотелось предложить Генке выйти нам с ним на свет, и захотелось сказать, что я пошутил. Но только я открыл рот, и, кажется, с моих губ даже сорвался неопределенный звук, как Гена совершенно неожиданно произнес:
- Я не знаю, был ты здесь или нет. Думаю, что нет. Но все-таки ты ничего не знаешь, или знаешь, но не все. А то бы ты давно уже сказал мне об этом, спросил бы, не выдержал. Извини, Жук, но сейчас ты врешь бездарно, - я сглотнул слюну, - давай поднимемся наверх, и я тебе все скажу.
Я зачем-то сказал "давай". Он вышел на просвет. Но оттого, что он опять встал спиной к двери, я не видел его лица. Мне очень захотелось увидеть его, понять что-то через его лицо. Я пытался найти спички, никак не мог понять, куда они делись. Рылся в карманах, но ни в одном спичек не было, нащупал только зажигалку. Но уже стало светло. В руке у Гены горела спичка. Я посмотрел ему в лицо. Гена как Гена, только, быть может, чуть более сосредоточенный, чем обычно. Он посмотрел в мою сторону.
- О, вот она!
Спичка погасла, стало опять темно.
- Что она? - я зачем-то спросил, хотя понял, что он имеет в виду лестницу.
Он снова чиркнул спичкой, и я увидел, что он уже стоит на первой ступеньке.
- Нам надо туда, - он указал горящей спичкой в руке на дверь вверху.
Спичка опять погасла. Я щелкнул зажигалкой, она зажглась. Так как Гена стоял уже на лестнице, а я был позади него, я предложил зажигалку ему. Он ее взял, на мгновение нас опять съела темнота, но снова щелкнула зажигалка. Я внимательней разглядел лестницу. Она была метра два высотой и довольно крутая. Сделана она была то ли из кирпича, то ли из камня единым монолитом, то есть подлестничного пространства не было. Перил тоже никаких не было. Лесенка довольно узкая, ребра ступеней сколоты.
Мы поднялись, и Гена пытался открыть дверь. Ручки у двери не было, и он надавил на нее рукой, но она не поддалась, тогда он ударил по ней кулаком, она все равно осталась на месте. Гена навалился на дверь плечом, дверь как будто немного поддалась, но так и не открылась. Я захотел как-то поучаствовать в процессе, но из-за узости лестницы, я просто не мог этого сделать без того, чтобы не свалиться вниз.
- Дай-ка я.
Я мягко, но решительно заставил Гену отодвинуться к стене, и со всей силой вдарил по двери ногой, еще раз, и еще раз, - от последнего удара дверь так резко открылась, что мне показалось, будто она слетела с петель. Я покачнулся, и если бы Генка не схватил меня за рукав, я бы наверняка упал.

* * *

Когда мы вошли в комнату и я увидел в слабом освещении ее интерьер, не знаю как Гена, но я очень удивился. Это оказалась совершенно обыкновенная жилая комната - стол, диван, стулья, комод, полка с книгами. Единственное, что делало эту комнату странной, кроме того, что она оказалась на заброшенном шлюзе, так это окно, большое круглое, как в подводной лодке, окно, в котором отражались я и Гена с зажигалкой в руке. На столе возле кровати стоял массивный металлический подсвечник с толстой оплавленной свечой. Гена зажег ее, свеча сначала чуть затеплилась, а потом разгорелась, и в комнате стало довольно светло. Гена открыл верхний ящик комода, достал оттуда такую же толстую свечу, зажег ее от первой и протянул мне, я взял ее в руки, а он тут же отвернулся от меня, и продолжил осмотр комода.
Я стоял со свечой в руке и в легком оцепенении с какой-то затаенностью наблюдал за ним. Он же, в свою очередь, ничему не удивлялся, а вел себя совершенно уверенно, и более того, как-то целенаправленно. Один за другим он выдвигал ящики комода и проверял их содержимое, искал что-то. А я пока осматривал комнату. Я стоял спиной к двери, через которую мы проникли сюда. Справа было окно, в углу, возле входа, притулился маленький столик. Слева открывшаяся вовнутрь дверь почти дотрагивалась до дивана, стоящего у стены, на диване валялось какое-то тряпье. Комната была совсем небольшая, и диван с открытой дверью как раз помещались в ее длину. Возле дивана, у стены, напротив которой я стоял, находился комод, над ним, на стене висела обложка пластинки с фотографией битлов. На стене, над диваном, висело что-то вроде гобелена, или просто какая-то материя, прикрывающая стену. Я закрыл дверь - в открывшемся для глаз углу лежали книги, сложенные несколькими стопками, в шероховатую грязно-белую стену возле двери были вбиты два гвоздя, на одном висела болоньевая синяя куртка. Наверно, оттого, что я слишком неделикатно открыл дверь, она теперь не держалась в положении закрытой, и снова медленно открылась, опять загородив собой угол с книгами.
- Да ты свечу на стол поставь, - Гена обернулся и показывал мне рукой на стол, в его движениях и в глазах была какая-то нетерпеливость, - вот же, там еще один подсвечник.
Я посмотрел, да, действительно, - помимо кое-какой посуды, молотка, картонной коробки, тряпки, и еще какой-то мелочи на столе стоял подсвечник такой же, как и на комоде. Я вставил в него свечу и обернулся к Гене. Гена уже снова сидел на корточках ко мне спиной и выкладывал из нижнего ящика комода всякие вещи. Возле него на полу валялись вырезки из газет, какие-то бумаги, несколько тетрадей, журналы, фонарик... Я словно очнулся от оцепенения, и единственное, чего мне теперь хотелось, - это понять, что же происходит.
- Ну теперь-то, может, ты мне объяснишь, что это за комната и почему мы здесь? - я подошел ближе к Гене.
Он, не поворачивая головы и продолжая рыться в ящике, ответил мне.
- Да, конечно... мне только надо найти одну вещь... сейчас найду и...
- А почему ты так уверен, что найдешь?
- Потому что я знаю... обязательно найду.
- Что ты знаешь?
Он грубо закинул все, что валялось на столе, обратно в ящик, закрыл его и встал.
- Помоги отодвинуть комод.
Нездоровая одержимость Гены несколько смутила меня, но его энтузиазм и уверенность в своих действиях заставили меня поверить в то, что он делал, и в какой-то мере довериться ему. Я понял, что до тех пор, пока он не найдет то, что ищет, или не убедится в том, что этого здесь нет, не имеет смысла чего-то от него добиваться. Поэтому я решил, что самым разумным будет с моей стороны помочь ему. Комод оказался действительно довольно тяжелым, но нам двоим не составило труда отодвинуть его. Гена посмотрел за комод, но, по-видимому, ничего там не обнаружил. Тогда он стал перебирать тряпье, лежавшее на диване, но и там ничего не нашел. Потом он пошел к столу, посмотрел, взял свечу, нагнулся, сел на корточки, посмотрел под столом. Прямо так, на корточках метнулся к дивану, поставил свечу на пол и, передвигая ее по полу, стал смотреть под диваном.
- Может быть, здесь? - я показал ему на книги в углу.
Он посмотрел и там, но ничего не нашел.
- Что ты ищешь?
- Что я ищу? - Гена сел на диван, - картинку одну.
- Карту сокровищ, что ли? - я, действительно, начинал себя чувствовать героем приключенческой повести. Гена усмехнулся.
- Вообще портрет. Твой портрет, - он посмотрел на меня с выражением лица "что, не ожидал?".
- Что за бред. Как это мой портрет?
- Помнишь Лену? Она в третьем подъезде жила, а в десятом классе полгода в нашей школе училась?
Я вспомнил - да, действительно, как-то появилась в нашем классе светленькая, тихая такая девочка Лена, появилась и исчезла. Мне, кстати, казалось, что я ее вроде видел несколько раз мельком на улице. Но она-то тут причем?
- Ну, кажется, припоминаю. Светленькая такая.
- Да, светленькая. И это все, что ты о ней помнишь? - он сказал это как будто с укором.
- Да я же ее совсем не знал. Так вроде нормальная, симпатичная девчонка, ничем особо не выделялась. Она какая-то замкнутая была, неразговорчивая, немного странная. А почему ты меня спрашиваешь? Ты же, по-моему, тоже не особо-то ее знал?
- Да, тогда да. Но, я тебе никогда не рассказывал об этом, она мне очень нравилась, даже больше. Я пытался к ней как-то подойти, узнать о ней, но у меня тогда это не очень-то получалось, да и она, как ты сказал, неразговорчивая была. Я только знал, что она одна с матерью живет, в нашем дворе, между прочим. Занимается музыкой, на скрипке играет. А потом она пропала, они переехали. Я ее встретил прошлой зимой у одного знакомого, ты его не знаешь... На скрипке она играть перестала... В общем, мы стали встречаться... Для меня это было не так, знаешь, а... - он стал пощипывать подбородок, Гена всегда так делает, когда волнуется.
- Ну я понял. Ты ее любил. Или любишь, - не знаю, зачем я это сказал, но, кажется, это оказалось правильным.
- Но я чувствовал, что она не со мной... Это я был с ней... - он рассказывал и старался на меня не смотреть, я чувствовал, что ему тяжело, что ему приходится, зачем-то приходится выкладывать передо мной то, о чем он не хотел бы со мной говорить, а, возможно, и ни с кем. - Я ей даже предложил пожениться, представляешь?
- Почему бы и нет? - брякнул я, чтобы подбодрить Гену, но, правда, вышло у меня слишком весело, было видно, что его передернуло.
- Да потому что это было глупо. Я же знал, что она со мной не из-за меня... Мне казалось, я чем-то ей нравлюсь... Мы много говорили... с ней очень интересно разговаривать... Но я рассказал ей почти всю свою жизнь, а она... нет, она, конечно не то чтобы скрывала от меня что-то... понимаешь, я был открыт перед ней, весь открыт, - тут я, конечно, не смог про себя не отметить, что Гена по природе своей никогда не мог быть по-настоящему открытым, даже в детстве, даже со мной, - а Лена... только приоткрыта... Зачем я удерживал ее? Дурак.
Он уставился в пол, на какое-то время замолчал, и продолжил.
- Она очень хорошо рисует, она, оказывается, училась, с детства училась рисовать... Она мне показывала некоторые свои рисунки... карандашом... все карандашом. Не могу сказать, что я их понял... Знаешь, довольно реалистично, четко, подробно, выписано, что ли, но как будто она рисовала не сон даже, а полусон, такой душный полусон в жару, когда засыпаешь и чуть-чуть задыхаешься, у меня тогда бывают такие мутные, липкие, тревожные образы. В общем, трудно пересказать словами... бесполезно. Мы с ней как-то говорили об этом, но она мне так толком ничего не смогла объяснить, почему так... не хотела, - он стал рассматривать свои руки, и повторил раза два тихо и отрывисто: "... не хотела... не хотела", - потом резко встал с дивана, - оказывается, она в тебя влюблена была, и поэтому со мной стала встречаться. Я для нее был частью тебя, она так и сказала. А потом они с матерью уехали в Австрию на два года... она замуж вышла... то есть мать ее. Ну вот... Она мне рассказала, как она написала твой портрет... она говорит, что когда приехала туда, и пыталась что-нибудь рисовать, все равно выходил ты... представляешь, все, она мне показала эти рисунки, я везде видел тебя... кот с твоим лицом, ее отчим и ее мать - тоже ты, плачущая девочка на корточках в углу - ты... Она как будто впитала тебя... как она сказала, ты стал для нее формочкой, в которую, что бы она ни положила, все равно выходишь ты... Даже в натюрморте был ты... Тогда она решила нарисовать тебя, именно тебя. И почему-то это оказалось для нее трудным... Она говорит, что у нее вышел странный портрет. Когда она мельком глядела на него, то не узнавала тебя, но если долго всматривалась, то понимала, что по-другому нарисовать не могла, хотя внешнее сходство с тобой было сильнее скорее в портрете консьержки и сеттера отчима, чем в твоем портрете. Потом она приехала в Москву... одна... поступила, стала учиться... и пошла к какой-то своей знакомой со всеми рисунками, та обещала ее с каким-то полезным дядькой познакомить, а там оказалась, как я понял, обычная богемная пьянка. Но ей там почему-то понравился один чудной то ли бомж, то ли поэт... Ей всегда нравятся сомнительные люди... Она говорит, что они пили вдвоем всю ночь в кладовой, и он рассказал ей душещипательную историю любви его молодости, как он встречался со своей любимой на шлюзе, и как даже была там настоящая, скрытая от всех комната с диваном и комодом. И чего-то еще ей много и много рассказывал... она говорит, что полночи проплакала... Наверное, выпила много. А утром она, пьяная, стала показывать ему свои рисунки, и ему почему-то ужасно твой портрет понравился, вот именно он. Он стал просить ее отдать рисунок ему, а Лена сказала, что вот его-то она отдавать не хочет, что это ее. Так он ее чуть ли не умолять стал, чтоб отдала, сказал, что он летом как раз на том самом шлюзе и живет, и туда портрет забрать хочет. И если она вдруг поймет, что он ей нужен... он, в смысле портрет... то она может всегда прийти туда и забрать его... только зимой он там не живет - холодно.
Я смотрел на Гену, я слушал его, и с большим опозданием успевал приводить к единому знаменателю сказанное им, его, себя, смутный образ девочки Лены, комнату с круглым окном. Мне не так трудно было поверить во все рассказанное, как уместить все это, вдруг свалившееся на меня, в голове, уместить и более- менее разложить по полочкам. Гена теперь молчал и выжидательно смотрел на меня, выжидательно, но не требовательно, он выглядел выпотрошенным, видимо у него не осталось больше сил на какое бы то ни было подталкивание событий, теперь была очередь за мной, а ему оставалось только ждать. Я стал медленно ходить по комнате, скорее даже топтаться, и не спеша начал выстраивать для себя картину маленького, не моего, но ставшего вдруг и моим, мира. Но мне что-то мучительно мешало, я не мог никак почувствовать - то ли мне чего-то не достает, то ли наоборот, что-то лишнее мешает мне принять до конца "новости". Я стал осматривать комнату, уже другим взглядом, уже намного внимательнее, почти с жадностью желая увидеть торчащий откуда-нибудь уголок рамы или краешек холста. Я еще раз медленно обвел взглядом дверь, столик, окно комод, диван, толкнул дверь как бы в задумчивости, кинул взгляд на книги в углу, куртку, все также, даже на потолок посмотрел - только в углах паутина. Мне захотелось говорить, задавать вопросы.
- Ну что же ты замолчал? Что дальше-то было?
- Дальше? А дальше Лена уехала... Рассказала мне всю эту историю про любовь к тебе и через неделю уехала в Австрию.
- Что, насовсем?
- Нет, она всегда говорила, что хочет жить здесь... К матери поехала... А может, и не вернется.
- А рисунок этот дурацкий, я так понимаю, она все-таки отдала?
- Да, отдала.
- Ты, значит, его никогда не видел?
- Да. Не видел.
Гена встал с дивана, подошел к окну, и стал смотреть на улицу, загородив ладонями лицо от света. Я не знал, что спросить еще. Все с этой историей было вроде как ясно, но... Но что меня смущало, так это то, что все так странно совпало с моей теткой, пускай только географически. Где-то внутри себя я уже никак не мог разделить Гену и мою тетку. Это очень нервировало меня, так же, как когда вдруг не можешь вспомнить какое-то слово, которое всегда знал. Сначала я решил, что это я сам слишком много думал о тетке, что в данных обстоятельствах было совершенно естественно, и что я сделал скоропалительные выводы, вообразив себе, что между моим другом Генкой и, можно сказать, незнакомой мне сумасшедшей теткой существует какая-то связь. Но ведь расспрашивал он меня о ней. И о шлюзе спрашивал задолго до этой истории с Леной. Так, может, это было нормальное любопытство? Мне все-таки хотелось избавиться от сомнений, хотелось услышать от Гены последнее подтверждение того, что теперь все ясно и нам остается только удивляться странностям женского сердца.
- Так значит, мы пришли сюда, чтобы увидеть мой портрет?
- Да. Я был уверен, что он здесь... я хотел... не знаю, чего я хотел... я хотел прийти сюда с тобой, а дальше... не знаю...
Гена продолжал смотреть в окно, мне показалось, что голос его дрожит, но я понимал его, понимал, что ему сейчас тяжело. А вот мне стало как будто легче и захотелось рассказать Гене о моих подозрениях, мне показалось, что это может насмешить его.
- А я уж было подумал, что ты как-то связан с моей теткой, мне даже показалось, что ты скрываешь от меня какую-то родовую тайну.
Я выдавил из себя смешок, но Гена никак не отреагировал, оставляя мне в собеседники свою неподвижную спину, в которой я увидел "стену". Я отвернулся от Генрика, подошел к дивану, и ударил кулаком в стену, прикрытую материей. Мне надо было снять напряжение. Я ударил еще раз, другой рукой, ткань зацепилась за руку, и чуть-чуть отделилась от стены. Под тканью что-то сползло сверху, и застряло у спинки дивана. Я несколько раз сильно дернул ткань, пока она совсем не оторвалась от гвоздиков, на которых держалась. У стены, на спинке дивана лежала какая-то картонка. Я вдруг неожиданно для себя разволновался. Аккуратно, не переворачивая, я взял картонку, сел на диван, так, чтобы свет от свечи падал мне на колени, и перевернул ее. Конечно, это и был тот самый портрет, я узнал себя. Мне стало не по себе - на портрете я улыбался, а глаза мои были закрыты, у лица не было четких контуров. Рисунок был похож на фотографию, не до конца проявленную и затонированную синим. И еще: я всматривался в портрет и с удивлением начал узнавать в нем... Гену. Я понял - я улыбался не своей, а его улыбкой, все остальное же как будто было моим, только каким-то мертвенным, размытым, подернутым пеленой.
У меня вспотели руки, в глазах сделалось тяжело. Приступы случаются у меня раза два в полгода, и я уже умею узнавать их издалека. Иногда у меня получается смягчить их удар, но чаще я совершенно бессилен перед ними и просто сажусь и жду, когда меня сотрет. До меня не сразу дошел голос Гены, вернее, я не сразу понял смысл того, что он говорит. Я, вообще, видел, как говорит портрет, да, Генин рот на моем лице что-то говорит, только я не мог понять что, мне казалось, что он путает местами слоги, потому что они никак не складывались в слова. Но вот голос стал громче, слоги сложились в слова, и я услышал:
"... совпадения... муж твоей тетки мой отец...".
- Что? - хоть слоги, вышедшие изо рта портрета и сложились в слова, я не мог соединить эти слова между собой во что-то целое, понятное, я, правда, и сам еле ворочал языком, - что ты сказал?
- Муж твоей тетки - мой отец, - повторил портрет.
Жар как будто отступил, и меня настигла ясность. Я все понял. Я, наконец, оторвал взгляд от портрета и посмотрел на Гену. Он стоял рядом со мной, и пристально смотрел на портрет.
- Как это?.. - я постарался быть внятным, - Эдик - твой отец?
- Да, - он посмотрел на меня, - ты нормально себя чувствуешь?
- Да, да. Все нормально. Объясни мне, как это... - я схватил его за рукав и потянул вниз, чтобы он сел на диван. Он сел, - объясни, только быстрее.
- Моя мать жила здесь, недалеко, и познакомилась с ним, то есть с Эдиком, когда он уже был женат на твоей тетке, и она уже кажется тогда начала это... того... А брат Эдика жил здесь, на шлюзе, это тоже отдельная история. Он как раз практически тогда же, когда моя мать стала с Эдиком встречаться, уехал на Камчатку. Кажется, он там прожил два или три года. Понимаешь, я все это вот так, до конца, узнал не так давно. А потом еще вдруг Лена с этим портретом. Ведь немыслимо, получается, она...
Как обычно, ясность внезапно кончилась, придя лишь для того, чтобы предупредить меня о том, что удар вот-вот, уже... От рук и от головы хлынул холод и побежал к сердцу, к горлу подкатил ком, воздух стал густым и навалился на меня своей тяжестью, голос Гены словно уплывал от меня, его слова становились жидкими и просачивались через мою голову, как через решето. Я посмотрел на него, но не смог сфокусировать на нем взгляд. Взгляд убегал куда-то дальше, к зияющему чернотой проему двери. Из темноты проема появилась девочка в белом платьице с двумя веселыми хвостиками из каштановых волос на голове. Она остановилась в проеме, посмотрела на меня, смешно опустила уголки губ и развела руками, потом приложила одну руку ко рту, сдерживая смех. Потом вдруг сделалась серьезной, убрала руку, улыбнулась, обернулась, и поманила кого-то из темноты пальчиком. Я узнал девочку, это была Оля, я был влюблен в нее во втором классе. Из темноты появился высокий, опрятно одетый мужчина. Лицо у него было доброе. Девочка показала на меня пальцем и засмеялась, а он стал качать головой. Потом заулыбался и подмигнул мне. Я понял - это он стоял возле лестницы. Мужчина взял девочку на руки, в руке у нее вдруг оказался колокольчик. Девочка высоко подняла руку с колокольчиком и стала звонить. А мужчина помахал мне рукой, развернулся, и они ушли. Комната закружилась и растаяла. Я стал маленьким. Мы сидели с Генкой на крыше гаража за нашим домом, я смеялся, а Гена говорил мне: "Ведь если люди состоят в основном из воды, то они могут быть и из снега, как мы с тобой", и что-то еще.

* * *

Не знаю, как Гена вытащил меня оттуда. Только смутно помню, как шли до теткиной квартиры. Валил крупными хлопьями снег. А потом не помню. В тот раз у меня как-то все затянулось. Мне пришлось три дня провести в теткиной квартире. Мама приехала ко мне, как только ей позвонил Гена. Она сказала, что когда приехала, у меня уже был врач, а Гена сказал, что ему надо спешить, и сразу уехал. Я очухался только на утро следующего дня. Когда я вернулся домой, на следующий день позвонил Гена, сказал, что через два часа он улетает в Австрию, что у него есть пятнадцать минут, и если я хочу, то мы можем встретиться во дворе. Я сказал, что конечно хочу. Мы встретились, поговорили о каких-то пустяках - самолеты, билеты, Европа, дурацкий фильм, который показывали вчера, Серега Рогов, который вернулся на прошлой неделе из армии, и еще какая-то чушь. Только когда мы уже попрощались и Гена стал уходить, я не выдержал, и окликнул его: "Но почему же Лене брат Эдика, твой дядя, сказал, что это он встречался с девушкой на шлюзе?" Он обернулся, и то ли устало, то ли растерянно, сказал: "Я еще не решил, стоит ли мне задавать этот вопрос моей матери", - и пошел дальше.

* * *

Не знаю, почему, но я вспоминаю эту историю почти всегда, когда напиваюсь один. Не так уж я часто напиваюсь, но когда это случается, и мне не с кем перекинуться словом, я люблю закрыть глаза, и ко мне что-то приходит. Конечно, все это приходящее - фигня, но я все равно так делаю. Закрою глаза, и прислушиваюсь. Когда начинаю слышать шелест, вглядываюсь. За редким исключением я ничего нового не вижу, все только старое, но какое оно! Как оно меняется!
Почти всегда мои маленькие видения кончаются, когда я начинаю видеть этот дурацкий портрет. Он меня пугает, и поэтому я открываю глаза. Кстати, я ведь больше не видел этот портрет, и Гену я после того, как с ним попрощался тогда во дворе, видел один раз, и говорил с ним один раз, только это было в разное время. Да и что мне вспоминать об этом. Мне кажется, это было слишком давно.
Я говорил с Геной, наверно, через год после шлюза. До этого я его как-то увидел на эскалаторе в метро - я наверх, он вниз. Я не сразу его узнал, он изменился. Я стал ему кричать, но он не обернулся. Он укатывал вниз, я продолжал смотреть на него, и тогда, уже когда мне его было почти не видно, он вдруг обернулся. Нет, я не обиделся. Так, как-то, просто понял тогда, что моя история с Геной уже закончилась.
А потом он вдруг позвонил мне сам, кажется, он был пьян. Да нет, он точно был пьян. Он спросил меня, как я поживаю, я сказал, что отлично и больше ничего говорить не стал, зачем? Мы молчали наверно несколько минут, и потом он сказал: "Ты ни о чем не хочешь меня спросить?". Не знаю, почему, но я ничего не ответил, и продолжал молчать, тогда он сказал: "Я отдал портрет Лене. Она скоро приедет в Москву, навсегда. А я вот уезжаю завтра. Думаю, надолго... Ну чего ты молчишь?". Я просто не знал, что сказать, или спросить. Мне было все равно. Я положил трубку. Потом я жалел, конечно, но не очень-то. А сейчас, когда прошло шесть лет, совсем не жалею. Да и чего жалеть-то, это было слишком давно. Иногда мне правда кажется, что Лена о чем-то жалеет, но я не спрашиваю ее об этом. Зачем?

©Алла Алексеева 2004


Открыть шлюзы!