Aнри Кетегат

   Когда я был маленький, я никогда не просил есть. До войны это маму не удивляло, не голодали ведь. Однажды мы с Нелей, моей старшей сестрой, даже вот что учудили.
   Мама спешила на работу. Она сварила манную кашу и ушла. А мы оба эту кашу ненавидили.
     - Давай её с балкона выбросим! - придумала Неля. - Маме не проболтаешься?
   Я обещал не проболтаться.
   Прохожих не было. Неля перевернула кастрюлю. Мы смотрели, как каша шлёпается на асфальт и растекается белой лужицей, к которой слетаются голуби.
   Потом мы слышали, как ругается дворник:
     - Это где же такое хулиганьё живёт? Я вот дознаюсь! Я вот уши-то надеру!
    Дворник не дознался, и уши наши остались ненадранными. И мама не дозналась.
   Она увидела, что кастрюля пустая и даже чистая, и похвалила нас.
   А как война началась, не знаю, почему я не просил есть. Наверно, понимал: если у мамы что появится, она и так даст. А может, просто хотел, чтобы мама похвалила . Она потом вспоминала:
     - Он и так-то был большеротый, а с голодухи вообще один рот на лице остался. Бывало, положить в этот рот, ну совсем нечего, хоть плачь. Я и плачу. А он смотрит, как с того света, и молчит.
   И у тёти Любы я тоже не просил.
   После маминого ареста она не захотела, чтобы племянников отдали в детский дом, и забрала нас к себе. Помню, как я размяк от счастья, когда тётя Люба тискала меня при встрече. Потом мыла на кухне в тазу, плача и радуясь сразу. Соседка тётя Лиза варила на примусе суп.
     - Чем же ты этих галчат кормить-то будешь? - вздохнула она.
     - Не знаю, Лиза, - ответила тётя Люба, намыливая мой впалый живот. - Но лучше им голодать на моих руках, чем на чужих. Уж как-нибудь. Будет день - будет пища. Уж что Бог пошлёт.
    Потекли дни. Бог посылал мало. Но я всё равно не просил.
      - Ну что молчишь, горемыка ты мой рассознательный? - тормошила меня тётя Люба. - Язык с голоду проглотил?
   Я растягивал рот в улыбке и высовывал язык. Тётя Люба притворялась сердитой.
      - Ты кому это язык показываешь, дерзкий мальчишка?! Вот я тебе сейчас подразнюсь!
   Она делала вид, что ищет ремень, а я убегал на кухню и кричал оттуда:
      - И не страшно! И не страшно!
   Как-то раз, это было летом, я вышел на улицу. При мне были все мои игрушки: в кармане осколок зеркала, на плече палка с привязанной верёвочкой - ружьё. На балконе третьего этажа стояла незнакомая девочка. Я направил ей в глаза солнечный луч. Девочка не рассердилась. Я прицелился в неё из ружья. Девочка опять не рассердилась. Она сказала:
     - Давай, ты будешь моим мужем.
     - Чего-о-о? - опешил я.
     - Ну мужем. Я тебя на фронт буду провожать.
   На фронт - это было хорошо. Но мужем… Увидит кто - засмеют: тили-тили-тесто, жених и невеста!
     - Да ты не бойся, тебя не убьют, - по-своему поняла девочка моё замешательство.
     - А где? Во дворе или у тебя?
     - Хочешь - у меня. Мама не будет ругаться, поднимайся.
   В маленькой комнате было тесно, чисто и приятно пахло. Девочка сказала, что её зовут Маринка. А маму тётя Маруся, а бабушку бабушка Аня, а папа и дедушка на фронте, а дедушку уже два раза ранило, а эти цветы они с мамой нарвали в парке, когда ездили повидаться к бабушке, потому что два года её не видели, были в эвакуации… Так вот чем приятно пахло: на столе, покрытом голубой клеёнкой, в синей вазе стоял букет.
   Маринка пригласила меня под стол. Там на коврике сидела кукла и лежали разноцветные кубики.
   - Это Маша, - показала Маринка на куклу. - Пускай она будет наша дочка, ладно? Она тебе нравится?
   Нравится ли мне Маша, я не знал, но Маринка нравилась всё больше. Какая-то она была довоенная. Зелёные глаза - как два родника, которые я видел в деревне, куда уехал с детским садиком как раз за неделю до начала войны. Родники весело журчали, а на дне их плескались солнечные зайчики.
   Маринка велела мне качать Машу, а сама стала собирать меня на фронт.
     - Вот тебе хлеб, - сказала она и сложила кубики в картонную коробку.
     - Вот сапоги, - в коробку отправились туфельки, снятые с Маши. - А это чтоб меня не забывал, - на хлеб и сапоги легла фотография: Маринка в тюбетейке.
   C кастрюлей в руках в комнату вошла тётя Маруся. Она быстро поняла, что происходит под столом, и сказала:
     - Ну, солдат, садись с нами обедать. А то воевать плохо будешь.
   На обед был картофельный суп. Сверху плавал жареный лук. Сначала я выхлебал жижу, потом принялся за гущу. Я давно уже это придумал - как из супа делать обед из двух блюд.
   После обеда Маринка провожала меня на фронт. Фронт был на лестничной площадке. Маринка обняла меня мягкими руками и, прежде чем я успел покраснеть, строго сказала:
     - Только ты не прячься, когда бой начнётся!
   Я скинул с плеча ружьё и, стреляя на ходу -ды-ды-ды!, - бросился вниз по лестнице, в атаку.
   Потом я вернулся храбрый и живой. И, раз я был живой, мы опять залезли под стол. Маринка предложила сходить на базар. Базар был узбекский, потому что в эвакуации они жили в узбекском городе Ургенче. Мы купили урюк, яблоки, дыню и стали кормить Машу.
   От семейной жизни меня оторвал тревожный голос тёти Любы, донёсшийся со двора. Она вернулась с работы и искала меня. Весь вечер я взахлёб рассказывал про Маринку и её маму тёте Любе и Неле, удивляя их своей внезапной болтливостью. Заснул я счастливый.
   Назавтра всё повторилось. Только на фронт Маринка пошла со мной вместе, санитаркой. А тётя Маруся кормила нас не супом, а гороховой кашей.
   На третий день Маринки не было ни на балконе, ни во дворе. Идти к ней домой я не решался: подумает ещё, что напрашиваюсь. Я подобрал на помойке консервную банку и стал гонять её под балконом, пиная так, чтоб было больше грохоту. Маринка не слышала. Я всё больше скучнел и не заметил, как застыл с задранной к третьему этажу головой.
     - У тебя что, шею свело?
   За моей спиной стояла Неля. Она пришла из школы. Я пнул напоследок бесполезную банку и пошёл домой.
   Вечером тётя Маруся развешивала на балконе бельё.
     - Маринки нет, - сказала она. - Поживёт пока у бабушки. Я на завод устроилась. С ночной сменой.
   Я заинтересовался своими стоптанными ботинками.
     - Ну что голову повесил? Подожди-ка.
   Тётя Маруся ушла и через минуту вернулась.
     - Лови! Поймаешь - твоё.
   Я поймал что-то завёрнутое в газету. Развернул. Это был хлеб! Два куска - чёрный и бе-е-лы-ы-ый?! Оба квадратные, во всю ширину буханки!
     - Пойдёшь на фронт - поешь на дорожку, - как в тумане, услышал я сверху.
   Когда я поднял голову, тёти Маруси уже не было.
   Мне в руки ещё не падал клад. Мне ещё не приходилось решать, что делать с богатством. Тётя Люба была на работе. Я бросился искать Нелю. В соседнем дворе она играла с девчонками в классы.
     - Нелька! - сдавленным голосом окликнул я. - Иди скорей!
   Сестра приоткрыла газету и тихо ойкнула. В следующее мгновение она уже заталкивала меня в ближайший подъезд. Разломив оба куска пополам, велела есть. Давясь и озираясь, мы проглотили хлеб. И с последним глотком в меня вошёл ужас: без тёти Любы?! Тот же ужас я увидел в Нелиных глазах.
   Не помню, как мы каялись перед тётей Любой. Помню, что были весело прощены:
      - Ах вы, обжоры мои бессовестные!
   Утром я из дому не вышел, - меня из дому вынесло. Будто ветер ударил в парус и понёс - вниз по лестнице, над двором, под заждавшееся меня солнце, под доброе небо, под… реявший в небе балкон третьего этажа.
   Сладкая тайна вдруг открылась мне. Я теперь знаю, как это бывает: что Бог пошлёт. Ты ничего не просишь и даже не ждёшь. Удача сама находит тебя.
   Сама! А ты тем временем гуляешь. И думать ничего такого не думаешь - ни про чёрный хлеб, ни про белый.
   Но просто гулять как-то не получалось. Куда бы я ни шёл, всё равно оказывался в месте, с которого хорошо был виден тот балкон. И… я с балкона. Спохватившись, я равнодушно отворачивался, но глаза сами косили туда, откуда я их только что отвёл. Так магнит, который я нашёл у тёти Любы в шкафу, притягивал иголки - даже на расстоянии.
   Время шло. Я устал бороться с магнитом. И вообще что-то не то получается. Вроде как не удача меня ищет, а я её.
   А я ничего не ищу. Я… Я тут по делу!
   У забора на противоположной стороне улицы лежал большой плоский камень. Я перекатил его через булыжную мостовую и сел на широкую рябую спину, нагретую солнцем.
   Может человек, который уже полдня гуляет, устать? Может он не где-нибудь, а у своего дома посидеть? Вот он и сидит. Голову никуда не задирает.
   Рисует себе прутиком на земле - домики, ёлки, самолёты с пятиконечными звёздами. Когда земля вокруг, сколько можно достать с камня, уже изрисована, ясное дело, надо перекатить его на другое место. Вот так. Здесь-то уж я как на ладони, даже из окна видно, не надо и на балкон выходить. На какой, на какой… На Алькин, конечно! Я не виноват, что балкон моего друга прямо над этим…
   И Алька меня увидел. Комочек жёваной бумаги ударился в мою макушку. Прежде чем из трубки, приложенной к умелым губам друга, вылетел второй снаряд, я пульнул в него камешком. Мой снаряд угодил в ногу Алькиной матери, некстати вышедшей вытряхнуть половик. Подзатыльник, однако, достался Альке: он был ближе.
   Снайпер с трубкой исчез. Я снова взялся за прутик. Вокруг меня вырос уже целый город. Он утопал в еловом парке. Истребители над домами и елями надёжно защищали их от вражеских бомбардировщиков.
    … А удача всё не может меня найти. Хотя я как на ладони. Хотя я вовсе не жду её. С самого утра не жду. И даже не смотрю в ту сторону, откуда её ни капельки не жду.
   И когда магнит пересилил, когда глаза мои прилипли к третьему этажу, от Маринкиного окна отпрянуло неясное лицо.
   Или мне показалось?
   Наверно, показалось.
   Само собой, показалось.
   И нечего краснеть. Я ж ничего не просил. Я ж так просто сидел. Тут рисовать хорошо: земля мягкая.

В Диктант