Олег Асиновский

ФОКСТЕРЬЕР

Стихи располагаются ПО АЛФАВИТУ САМИ СОБОЙ. Если стишок получился, то он стыкуется с “соседними буквами” даже не интуитивно, но СЮЖЕТНО. ДАТЫ написания стишков СМЕЩАЮТСЯ.

ВРЕМЕНЕМ КОМАНДУЕТ АЗБУКА.

Например - вот стихи как бы о Чеченской компании:

(Отщепенец с ланью груб, Вместо крошечного мужа, В поле луковом бобры, Доктор вырвал из кустарника, Нервный партизан отвесно, Ордынец белоснежный, Углежог воюет с Крымом, Хлебороб пищит из шубы, Янычар пушной пыхтит)

. Они лежат во временном интервале от буквы “В” до буквы “Я”.

Действительно, “В” (Вместо крошечного мужа, В поле луковом бобры) - это настроение начала войны.

“Х” и “Я” (Хлебороб пищит из шубы, Янычар пушной пыхтит) - это то, что произойдет.

“Д”, “Н”, “О”, “У” (Доктор вырвал из кустарника, Нервный партизан отвесно, Ордынец белоснежный, Углежог воюет с Крымом) - это собственно ВОЕННОЕ ВРЕМЯ.

Интересно, но думаю, что в переводе на чеченский язык этих стишков - ПО ЧЕЧЕНСКОЙ АЗБУКЕ ВРЕМЯ ПОТЕЧЕТ В ПРОТИВОПОЛОЖНУЮ РУССКОЙ АЗБУКЕ СТОРОНУ - ЭТО САМОЕ СТРАШНОЕ, но ЭТО И ЕСТЬ ЗАМКНУТАЯ ВЕЧНОСТЬ (войн, народов, языков).

 

* * *

В поле луковом бобры
долго не живут.
Шкурки снежные с горы
на бобров плывут.

Гуси-лебеди в мехах
на горе сидят.
И о горе впопыхах
луковом галдят.

Из бобровой головы
вырастает лук.
И накладывает швы
лебедь Левенгук.

* * *

Без работы волосы секутся,
ноги волосатые плетутся.

Из пустыни удирает тракторист,
он душой и телом чист.

Он волшебную водицу пьет,
яблоневым зернышком плюет.

В капле безработица сидит.
Тракторист ее освободит,

выпустит в пустыню, как змею.
Сядет на песочную скамью,

лоб наморщит холостой.
Мрак опустится густой.

И ковчег, как антилопа
встанет поперек потопа.

* * *

Козы лижут леденец.
Липкими руками
трогает себя юнец.
Козы за щеками

напрягают языки,
жмурятся и блеют.
Пальцы прыгают с руки.
Буквы каменеют.

А юнец табак жует,
спину выгибает.
Тело юное поет,
рта не раззевает.

* * *

Летчик искру высекает.
Голова его сверкает.

Дожидается полета
он снаружи самолета.

И не сеет, и не пашет,
и ресничками не машет.

Холод льется из кабины
в лапы бледного мужчины,

между пальцами журчит
и по темени стучит.

И кабина под замком,
как петух перед броском.

* * *

Молодой, а уже с брюшком
лыжник за волшебным порошком
катит снежной целиной
к матушке своей стальной.

Мама в талии тонка,
у нее звенят бока,
когда сыплет порошок
сыну глубоко в мешок.

Мужа рыхлая жена
ждет в Путивле, как стена.
Ножкой топает босой.
Палку лыжную косой

оплетает, снег круша.
Мужа тонкая душа
изо рта ее торчит,
порошок в груди стучит.

* * *

Ордынец белоснежный
на берегу крутом
лежит, как центробежный
дошкольник животом.

Подводные телеги
от берега плывут.
Ордынские набеги
в дошкольнике ревут.

Стучит его сердечко
в глубинах живота.
Ордынец, как овечка
не закрывает рта.

Он букву золотую
толкает языком,
чтоб жег ее такую
дошкольник кипятком.

* * *

Ветка суповая
в глиняном горшке,
Баба деловая
в каменном мешке.

Слезы проливают,
светятся, дрожат,
в кулаки зевают
бабы-сторожа.

Утром состязание
девок-силачей,
золота сползание
в глиняный ручей.

* * *

Северянин шьет берлогу.
Валенки на босу ногу

надевает в тишине.
Точка на его спине

рукотворная белеет.
Северянин не болеет,

он берлогу расширяет,
точку в сердце растворяет.

В белокаменных снегах
легкость чувствует в ногах.

В сердце он иглу втыкает,
белой кровью истекает.

От окраин до Москвы
одинаковые швы.

* * *

Чабан из варягов в греки
летит через горные реки.

На лету у крылатой машины
влажные ощупывает шины.

Или на корточки приседает,
нежничает и бодает.

Тонкорунные ярки с утеса
золотые ползут под колеса.

Над резиною черной кружат,
между пальцев чабаньих дрожат.

* * *

Доктор вырвал из кустарника
кареглазого напарника.

Ветку за его спиной
поправляет под Луной.

Мало света двум врачам,
бьют друг дружку по плечам,

инструментами звенят.
Тьму подкожную бранят,

лечат воздухом ночным.
Из кустарника печным

пахнет дымом, жар летит.
Кожа белая хрустит.

* * *

Вместо крошечного мужа
из моря вытекает лужа.

Аквалангистка шею тянет.
Форель, как водоросль вянет.

Бурлит водица питьевая.
Форель мельчает ручьевая.

Веселящим дышит газом.
Тайным ведает Приказом,

чтоб на кавказских берегах
стоять в свинцовых сапогах.

* * *

Поваренок скачет боком.
Голову морковным соком

лечит около огня.
Варит для себя коня.

Вилкой бок ему пронзает
и на спину залезает.

Детской дрыгает ногой.
Электрической дугой

на коне он управляет.
Быт семейный оживляет.

* * *

Шестовик ровняет ранку.
Он породистую планку

прибинтовывает к ней
в царстве дантовых теней.

Белоснежный узел лепит
и на шею свою крепит

вместо головы навеки.
Густомарлевые веки

окружает он тенями.
Правит пестрыми санями.

Две ноги, как две души
мягче, чем карандаши.

* * *

За ворота с помощью бревна
выплеснул заводик летуна.

Где ребенок, распахнув дневник,
денежку ему за воротник

опускает, зная наперед,
что отец не сеет и не жнет.

А когда дойдет до кулаков,
выпорхнет оазис из песков.

Или пролетарская монета
выползет из Нового Завета.

* * *

Кашевар на стане полевом
обнимается со львом.

Около котла пустого
зверя лапает густого.

Шерсть ему перебирает.
Пасть ключами запирает

против стрелки часовой.
Смерчь оттуда пылевой

по ключу на кашевара
выползает, как отара.

Львиный жир из рукава
в арамейские слова

раньше времени течет,
Горку Лысую печет.

* * *

Жестянщица пернатую трубу
вертит, пешая, в зобу.

Шевелит серебрянной губой.
Провожает милого в забой.

На веревках опускает мужика,
как таблетку в центр языка.

Кровяной поток и дождевой
встретились на почве бытовой.

Или рукотворная труба
засасала божьего раба.

* * *

Африканочка давит белые точки.
Она же плодовые части и оболочки

в зарослях камыша, травы, мха
на плечи свои накидывает, как меха.

На чернокнижные кожные складки
ориенбургские пуховые шоколадки

пугачевской накидывает лопатой.
Рот вытирает розовой ватой.

Нервничает, ушные тискает мочки
на Горах Воробьевых в пушкинском свитерочке.

* * *

Носильщик безноcую бляху
в грудь себе через рубаху

втирает, сердцем шевеля,
на бок голову валя.

Искры сыплются из глаз.
Меднорудный трубный глас

поднимается от ног.
Грудь сжимается в замок.

Не осталось ни клочка
от сердечного щелчка.

Зря носильщик бьет крылом,
в бляху тычется челом.

* * *

Голубятник морщит спину.
Он на птичью половину

пробирается ползком.
От него седым виском

пахнет строго на юга.
Оперяется нога.

А спина не оперяется
и в ноге не растворяется,

и не давит на лицо,
как голубка на яйцо.

* * *

Лагерник по-бабьи молод.
Ноготь у него проколот

инструментами насквозь.
Ногу поднимает лось

по-собачьи. И моча
из лосиного плеча

в некусачий пузырек
и под черный козырек

бьет фонтаном, пузырясь.
Лагерник, развеселясь,

пьет ее, лосиную.
Шапку ломит псиную.

* * *

Хлебороб пищит из шубы,
отрастил медвежьи губы.

А во время посевной
сам голодною слюной

увлажняет тонких две.
Языком по голове

он раздвоенным проводит.
И медвежий клюв находит.

И пищит, чтобы с ума
не сойти. И задарма

гнет, змееныш, спину
на русского мужчину.

* * *

Шахтер разламывает каску.
Он подземного Савраску

жирными ее кусками
кормит, щелкая портками.

Над Савраскиным куском
гладковыбритым соском

прожигает робу.
Золотую пробу

ставит, закусив губу,
только у себя на лбу.

И коняге ставит.
И на череп давит

желтою лопатой,
шапочкой пейсатой.

* * *

Янычар пушной пыхтит.
Чернобурый глазик
с него слизывает Кит.
Сплевывает в тазик

Кит глазастою слюной.
Янычарьи слезы
он расщепленной спиной
высосал из розы.

В подмосковной слободе
раненая тетка
полоскается в воде
ниже подбородка.

Голова ее торчит
над водой, как запах.
Под ногтями пульс стучит.
Кит на задних лапах

приседает между ног
тетки мягкокровной.
Или православный Бог
саблей машет ровной.

* * *

Емеля язык на грудь
свесил для красоты
на озере Чад, где чудь
овцам стрижет хвосты.

Чтобы в тени овец
состарился он в стригаля,
семь из груди сердец
выползли на поля.

Почва от них жирней,
овцы ее жуют,
мимо лежачьих камней
жала свои суют.

* * *

Щуп красив, как перелетный
гусь в тяжелых облаках.
Вавилонский царь нечетный
с ним на мертвых языках

говорит и не минирует
башню у себя на лбу.
В ней царевич онанирует.
К пограничному столбу

башню привязал и щупает
он отцовские глаза.
Или кожа глазья хлюпает,
с ногтя катится слеза.

* * *

Юннат сжимается в юннатиху.
Из головы его ресница
летит, курносая в Саматиху
и над Египтами клубится.

В Саматихе колючая телега
до неба выросла, кустясь.
Сто Мандельштамов без разбега
ползут в нее. Юннат, бесясь

сам разбивает их на пары.
Он с Мандельштамом на руках
торчит, румяный из Сахары
в микроскопических чулках.

* * *

Эскулап таблетку спелую
снявши с языка горянки,
вдруг горянку черно-белую
в расписные санки запрягает.

Чтобы строгую на санях таблетку
утянула на пологую гору.
И на ветку на горе ее повесив,
улеглась под ветками.
Где воинственный Маресьев
щелкает монетками.

* * *

Мешочник, как русалка
сужается к хвосту.
Матерчатая палка
мужчине под пяту

не долетает с неба.
Когда с речного дна
пузырь ржаного хлеба
сорвался. И видна

от края и до края
дубина. А в дубине
мешочница сырая
на царской половине.

* * *

Самокатчик волоокий
кареглазых щук
за ремень широкий
деревянных брюк

навтыкал икристых.
Сам втянул живот.
С мордочек душистых
щучьих гугенот

брюкам под колеса
прыгает с коня.
У него из носа
капает с ремня.

* * *

Рейтузы квадратом
кавалерист служа,
сложил. И под халатом
брезентовым дрожа,

он к моряку на спину,
который с ним в халате,
вскочил. Чтобы на льдину
вынырнуть в Евфрате.

Рейтузы в треуголку
кавалерист на льдине
шмяк. Как на иголку
египетской графине.

* * *

Истопница чесноком
берестяной натерла ком.

Как ныне с фиником наружу
сбирается она на огненную лужу.

Из лужи греческий чеснок
торчит, как волосы из ног

козлиных истопницы.
И в пятках шепелявят птицы.

И тыща долек чеснока
с ног варяжского жука

сыплются в Египет.
В чум. В параллелепипед.

* * *

Муфту над обрывом горным
опричник обухом топорным

в царевой распушил больнице.
Раздавил орла в глазнице

боярыни неоперабельной.
Она из рукояти сабельной

в муфту опрокинула лекарства
всего онкологического царства.

За опричником в обрыв шагнула.
На груди таблетку расстегнула.

* * *

Углежог воюет с Крымом.
Пипетку боевую дымом

заряжает под водой.
Из пипетки дым гнедой

с углежогом на спине
скачет в Северной Двине

через Крым на Галилею.
В рот каурому Гирею

углежог сует пипетку,
как тридцатую монетку.

* * *

Уборщица пушнину
с трофейного станка
свинтив наполовину,
устала, как рука.

Которая винтила
песцовые винты
и в бегство обратила
руку Калиты.

И Калита за спину
руку не убрал.
Он сам наполовину
немецкий адмирал.

* * *

Целинник чубчик мускулистый,
редкоземельный, грязно-чистый

из-под шапки жирноватой
над пупырчатой зарплатой

распростер с верхушки лба
до верблюжьего горба

на затылке седоватом.
Яровой с затылка атом

целинник в опиумный мак
сует, как денежку в башмак.

* * *

Эмку за крючок и за кольцо
красный на кремлевское крыльцо

тянет-потянет из живота
то ли китайца, то ли кита.

А нету крыльца под краской
красной. Или под краской

охи навстречу ахам
по двухколесным плахам

скок-прыг на северо-юг.
В эмку, в кольцо, на крюк.

* * *

Яхонт на оленью шкуру,
шестипалую яхонтовую фигуру

какой-то каюр многодетный
на узор конфетный

камень липкий, как буква “ять”
отпускает от себя погулять.

С каюренком своим шестым,
ядреным и не простым.

Для них по ягельному настилу
водит каюр гориллу.

У гориллы чубчик завит,
мозг неразвит, как алфавит.

* * *

Цепляет полярник все, что плывет.
Чтобы цеплять, полярник под лед

свои архимедовы телеса
на петербургские плюхает адреса.

Так или эдак, но брызга от адресов
пачкает внутренности трусов.

От Ленинграда до Сиракуз
по брызге предсказывает индус.

Он к полярнику лезет в трусы.
А полярник два глаза в усы

прячет, как две щеки
от, например Луки.

* * *

Фартук в бор навсегда,
отсюда его туда,

да на турецком эсминце,
на своем верхом мизинце

обнаженная - томная, как калека -
в бор умыкнула от грека.

Фу, - грек, какой-никакой, -
а мизинцу мраморному рукой,

машет пузатой дланью
в бор на тропу кабанью.

* * *

Отщепенец с ланью груб.
Отшелушивает куб

водяной с кормов.
А фашист сомов,

если бы, да кабы
в бухенвальдовы клубы

выпускает поутру
в судоходную Куру.

Зря журчит папаха
из копыт вайнаха.

Отщепенец до поры,
тридцать третий из Куры

богатырь нерусский
или сом этрусский,

выскочит, вестимо,
На Бенито мимо.

* * *

Юрту маленький сохой,
сарацын царапает плохой.

Из юрты на него царьградцы,
палестино-ленинградцы,

летят, не маленькие сами.
Сарацына бьют носами

по рукам, чтобы взрослея,
он не юрту, но еврея

сохою оцарапал.
А себя не лапал.

* * *

Ан лед то тронулся в ольху
на черноморову сноху.

У нее желудок чист.
Мозговая кость, как лист

на зорьке в сумраке ольхи
неподалеку от снохи

на девяти стоит ногах
на флорентийских берегах.

Аки по суху, по льду
сноха иудовна еду

из ольхи выносит.
Спать с собою просит.

* * *

Железяку в паспорте ручном
пятый на заводике свечном

проверяет страж
у якута аж.

Петроградскому вьюго-якуту
на железяке дает цикуту.

Ничего железяка не весит.
Паспорт свой якута бесит,

его железные листы,
вокзалы, телеграф, мосты.

* * *

Инжиром изобильно озерцо.
Парообразный с озерца кацо

по ночам на белую резину
падает в бандитскую дрезину.

На резине открывает рот.
Щеки надувает и живот.

У кацо они парообразные.
Донную инжирину Приказные

с собою узники на дыбу
берут евангельскую рыбу.

* * *

Бомболюк - он байский пережиток.
Бывало, беспривязный скот
от Янцзы до маргариток
воздухоплавал - вот.

Воздухов благорастворение,
устаревает бай когда,
телес его смягчает трение
о бомболюкицу - ну да.

Такая ижица настала
в долине пирамид,
что из еврейского квартала
гром туда гремит.

* * *

Твердеет опухоль, как выхухоль младой.
В больничке раковой протертою водой

онколог греческий ее рот в рот
пичкает в пушистый отворот.

Во облацех темна вода.
Чу, выхухоль неведомо куда

с онколога на фиговое древо
твердеет вправо через лево.

Под древом химия куском,
ахейцы, ампула, обком.

* * *

Хлястик сзади холодит
брюнеточку, как крот.
Него окрест она глядит.
Неподалеку от

чернозем неспешно,
бухарский под валун
валится потешно.
Ужо за хлястик гунн,

блондинище ухватит
брюнетицу в метель.
Чур, валун укатит
он в свою постель.

* * *

                         Мите Авалиани

Глохнет сад, как самовар.
Глядь, вторую руку
шумериец на загар
в благодатном внуку

нашивает и шипит.
Нил цветет из Ганга.
На руке уклейка спит
слаще, чем яранга.

Аллигатор до гнезда
шаркает по внуку.
Бьет каспийская вода
в лупу Левенгуку.

* * *

Ушкуйник хрюкает в вигваме.
Он усыхает с головы.
А в голове его, чем в Каме
сырей Петрополя, увы.

Пока в Петрополе испанка
листала волосы ноги,
вигвам седая мусульманка
не добавляла в пироги.

Ушкуйник не бывал в Гвинее.
Не вербовал его варяг.
И чем случайней, тем сырее
на веках от каляк.

* * *

Жаровня, как пилюля
по ночам жирна.
Жаркая мамуля
по-мужицки на

пилюлю наплывает.
Пилюлин завиток
сердце накрывает.
С завитка свисток

трижды кукаречит.
Далее сама
себя Петровна лечит.
У нее чума.

* * *

Всю ночь
у меня на коленях
сидело утро.

Утром
ко мне на колени
села ты.

Какое тяжелое утро.

* * *

Должен летать.
Крыло холоднее
собачьего носа.

* * *

Жука перевернул я на спину.
Смотри, жук - день высокий какой -
звезд не видно.

* * *

Как испугать человека,
чтобы человек
бросился в море?

Как испугать рыбу,
чтобы рыба
выбросилась на берег?

Как испугать поэта,
чтобы поэт
устроился на работу?

* * *

Крючок цепляется за камень
у альпиниста и у рыбака.
Какие разные все люди.
У рыбака крючок с наживкой.
Наживку объедают рыбы,
пока крючок цепляется за камень.
И альпинист мог наживить крючок.
И птицы горные наживку бы клевали.
Какие разные все люди.
У птицы рыбий аппетит.

* * *

На дворе тысячелетье.
В пилорамовой глуши
мастерит охотник сети.
Ловит, хитрый, для души.

Для души сажает елку.
Старцы из Политбюро
едут, едут на прополку.
Их фамилии в метро.

Вечно зеленеет древо,
многолетнее оно.
Пилорама - шаг налево.
Прямо - опера Гуно.

* * *

Обид заслуженный глотатель
детдом прокормит на зарплату.
Давно ли жег работодатель
родную его хату?

И столько он пожал ручонок,
и стольких целовал он в лоб.
Давно ль ордынский татарчонок
учил его, как поп?

* * *

Палец у виска ночует.
Дура лошадь снег не чует,
глазками сверлит.

Щелкнул ножик перочинный,
на войну бежит мужчина.
Где, мужик болит?

Спичка будит на работу,
от нее горит болото,
крестит брат шалун зевоту,
теплится микроб.

Лошадь бродит, как посуда,
как немытая посуда,
не съедят ее покуда
барин и холоп.

* * *

Прочен лед на реке.
Мост над рекой -
лучшая память о лете.

* * *

Собака пьет из ручья.
Она, как ручей - ничья.

Ты подошла к ручью
и видишь - я тоже пью.

Показала собаке своей
собаку ничью и ручей.

Вы ушли, как пришли - вдвоем.
А я остался с ручьем.

Остался с собакой ничьей,
которая, как ручей.

* * *

Соловьи ругаются по-соловьиному,
не по-людски.
Скучно в лесу.

* * *

Стаей лопат руки мозолю,
когда по одной выпускаю на волю.

И девочка,
с которй строил на песке,
и женщина,
с которой думал о куске,
и негодяй,
которому вдогонку булыжники летают мимо -
они и глазки отвели в сторонку,
когда я плыл неутомимый.

Я в лодке плыл с будильником вдвоем.
И мы не загрязняли водоем.

* * *

Старухи, как девочки -
хотят выглядеть женственно.

Старики, как мальчики -
хотят выглядеть мужественно.

Поэты, как дети -
старятся в стариков и старух.

* * *

Я бос и гол.
Я защищаю паука,
когда играем мы в футбол
и в реку забиваем гол.

Как мяч летает мой паук.
Ему нельзя коснуться рук,
когда над грудой брошенных ботинок
он наблюдает поединок.

А вдруг война?
О ней нельзя издалека,
как о защите паука.

* * *

Я был с ним хорошо знаком.
Он муравьев убивал молотком.

Я ударил его кулаком.
Он ударил меня молотком.

Он ударил, как муравья.
Как человека, ударил я.

Я был с ним хорошо знаком.
Я лицо ему вытер платком.

Губ его вытирая края,
я случайно убил муравья.

И он на меня посмотрел свысока.
И задрожала моя рука.

И я уронил свой платок
в грязь, где его молоток.

Разошлись мы, как по свистку.
Я к платку, он к молотку.

* * *

Я вешал на ветки
тяжелые сумки.
И ветки ломались.
И в лесу становилось светлей.

Так рыбы
висят на крючках.
Но лески не рвутся.
И спят рыбаки у костров.

* * *

Щи черно-белые мелькают
в Японии младой.
Они от свертка отвлекают
Давида бородой.

Он вырулил на щные капли.
Пастух он или тать?
Вспотели волосы, как цапли,
чтоб журавлями встать.

Затухли почвы колебания.
Свернулись в трубки рукава
Давидовы от прозябания
в Японии едва-едва.

* * *

Всю разбрызгала, пока несла
воду, сладкая на голову осла.

И сама болеет лучевой.
У нее броня над головой

форму повторяет головы.
Мочки ей отлизывают львы.

Глазоньки ослиные косят
в Баренцевом море на крысят.

А изобретатель запятой
перископ вручает золотой.

* * *

Равно и многие другие
полезны ножницы тугие,
особенно в ночи.

Закройщик булькает курносый,
явился с ножницами босый,
чернее, чем грачи.

Он драит палубу английскую
и ногу напрягает низкую,
и родинку на ней.

А по линейке ездит планка,
сосет булавку иностранка,
как Софья из саней.

* * *

Где иностранные машины,
газ выдыхают балерины.
И дольше им аплодисменты,
чем оформленье документов.

Они под Солнцем отдыхают,
горячим воздухом вздыхают.
И выдыхают углекислоту,
как пограничник на посту.

* * *

Огранщицы задастей изумруд.
Одежд прозрачныя лоскут

самостоятельно по ней
сползает в стойбище камней.

Так леденеет ум ея.
Его безумные края

царицу Савскую по складу
напоминают камнепаду.

Оказались очень велики
у царицы Савской каблуки.

* * *

Каталь на ручной повозке
мизинцами придерживает доски.

Верхние части одежды и брюк
разворачиваются на юг.

А у частей внутри
на поездку петушьих три

каталь себе кладет.
У петуха крадет

указательными судьбу
пальцами за ходьбу.

* * *

Шли бы местные в тесных халатах
ерзать на круглых матах.

Управляя таким облачением,
наготовили б яблок мочением,

пока на палку накручивает шпагат
на Голгофе ленивый легат.

Или место напульсником на руке

покрывает он вдалеке
от палки и от ее маслин
между лопнувших волосин.

* * *

Нахимовец пухлой напуган
винтовкой из-за угла.
Приклад за углом оструган,
как череп его, до гола.

Он ее напитал раствором.
Заусенец грызя густой,
перед двойным помором
на коленке стоит не той.

Винтовка сама стреляет.
Нахимовец тоже сам
за руку с ней гуляет
по бреющим волосам.

* * *

Юноша из ворота клюется.
Седую высунул головку.
Управа на него найдется.
Шахтер объявит забастовку.

Народ безмолствует, хитреет.
Такой народ не заклевать.
Балконный юноша стареет.
Не знает клюв куда девать.

* * *

Чудный в чреслах огонь горел.
На валунах кувыркался карел.

Камзол его испарился шестой,
навалунный сося настой.

Кадриль, кадриль из фигур шести
бескамзольщику не спасти,

пока над карелом клекот орла
напевает чеченский мулла.

Тать карела почти когтит,
золотинка с нее летит.

Два глаза муллы в одной
точке золота заводной

кадрилями и кривыми
булькают болевыми.

* * *

Верхним концом кривым
при ходьбе клиницист клюки
по продольным и лучевым
расправляет свои чулки.

Навертел он красных в клюке
отверстиев голубых.
Мышцы его в чулке
мечут икру в любых

дозоньках ночь и день.
Кирасир клинициста в нос
укусил и упал в Ильмень
или на бок, как паровоз.

Клиницистовые ползут
падуну чулки по мозгам,
даже медленней, чем везут
прокуратора по лугам.

* * *

Задвижку сменщица, как тряпицу
под свою подкладывает десницу.

На задах задвижкиных координат
она пересаживается в халат.

Завоеватель Галлии, пока голодал,
хорошенько нарты к ней наподдал.

К закруглению нартенного пути
липнет игрек его культи.

В сумме, Игорь, задвижкин князь,
Ольгу лапает, помолясь.

* * *

Задвижку сменщица, как тряпицу
под свою подпихивает десницу.

На задах задвижкиных координат
она пересаживается в халат.

Завоеватель Галлии, пока голодал,
хорошенько нарты к ней наподдал.

К закруглению нартенного пути
липнет игрек его культи.

В сумме, Игорь, задвижкин князь,
Ольгу лапает, помолясь.

* * *

Разрушают краеведа
части быстрого обеда.

Нелюдимка на бегу
его лошадью в пургу

белой до отвала
кормила и трепала.

Краеведу на висок
она лакомый кусок,

хихикая животно
прижимала плотно.

* * *

Подстригает дочь, как ногти
маркитантка по-над Доном.
Надевает ей на локти
латы с вороным пумпоном.

Действует по принципу насоса.
Признаками женскими гордится.
Левая ланита справа носа
провалилась и не удлинится.

Валек с хомутом соединяет
при запряжке дышловой она.
А дочуру Дон переполняет,
нервных окончаниев длина.

* * *

У викинга спина худеет.
Сердце из спины,
исправно левое звездеет
из ее длины.

Потомок славного Инфаркта
на щите в калач,
викинг на оси Декарта
свернулся, как палач.

Байдарочник, увы околевает.
Он аденоидой стучит,
пока живот его всплывает
к викингу на щит.

* * *

Свежевальщица у серны
разогнув рога,
как молекула от скверны
очищается. Дуга

сквернина свои гормоны
поджелудочной на хруст
вырабатывает. Стоны
моросят из ейных уст.

Свежевальщицу разрежет
сквернина дуга.
И нырнет зубовный скрежет
в сернины рога.

* * *

Познабливало сдобную
блондинушку весь день.
Ногу неудобную,
заднюю на пень

свою она поставила.
Сгусток из ноги
в сапожок заправила
красный. Сапоги

на передних всхлипнули
на ее ногах.
Кости следом скрипнули
в годовых кругах.

* * *

Сдатчица в своем мешке
сгруппировалась, как зерно.
Она над ним на ремешке
висит не очень то давно.

Недоедание сказалось
на ее зубах.
Между них зерно вонзалось
в сытый Карабах.

Ремешок она кусает,
теребит трусы.
Ей на голову свисает
юбка, как усы.

* * *

Постреливало в ухе комиссара,
пока постель его в ремнях
за ним по улице Ронсара
Ронсар волок не на конях,

а на спине своей подшейной.
Иной не намело спины
на комиссаре, как на швейной
машинке - уха и струны.

В среде питательной поместит
Ронсар гремучую постель.
И комиссара перекрестит.
И Пушкина убьет в метель.

* * *

                         Мите Авалиани

Полотер выкручивал
пружину из доски.
Брючину засучивал.
Ногу на виски,

на себя толчковую
ставил. А они
сами в пустяковую
пульсировать "ни-ни".

Признаком делимости
гордится полотер.
По необходимости
всходит на костер.

Из костра височная
наконец нога
улетит, барочная
к богу на рога.

* * *

Почасовик не всю зарплату
цепью золотой к халату,

как к позорному столбу
приковал. Звено во лбу,

цепное у него горит.
Оно на русском говорит,

на языке с высоким лбом.
По-над-лобный член столбом

стоит и дышит через рот,
по-кошачьи на сирот.

* * *

Йодом на передовой
из мензурины кривой

кавалеристу на колтун
равнобедренный пластун,

на локтях вставая,
льет не застревая

в колтуне мензурном,
как в плаще пурпурном

идущего на брата
хохлатого Пилата.

* * *

Забросал землей сырой
капители завиток
на колонне, как икрой
негр, ростом с молоток.

Поросла икра быльем.
Кличет с завитка отца
негритос. Они вдвоем
четвероглазей, чем маца.

Одну и ту же катапульту
при осаде сын с отцом
применили по инсульту,
молодцеватому лицом.

* * *

Пикой потогонной
шишкаря казак
на его евонной
шерстке, как рюкзак

шпилет, волокнистого
с тыльной стороны
волоса бугристого
вместо бороны.

Налогает руки
сжиженный шишкун
Ермаку на брюки,
царский потаскун.

* * *

Гяур на муравьиной,
на четырех своих,
раковины к львиной
своей главе, как их,

вполне окаменелых,
к выбритой своей,
улагает в смелых
ихних позах к ей.

Муравьи впиваются
задницами в мочки.
Сабли извиваются,
как четыре точки.

* * *

Хлеб черствеет скорей мяча
во людовиковой слюне.
Сантиметры, вдвоем мыча,
услыхали о Судном дне.

Сантиметров не далее двух
узурпатору до села.
Из глазниц его брызжет слух.
Безобразнее несть числа

внутрях органов слуховых.
Узурпатор, как цифра зряч.
С ним в условиях полевых
сам Людовик играет в мяч.

* * *

Монахиня сосцы
намоленным пинцетом
чистит от пыльцы.
Грудь ее фальцетом

вдалеке жужжит
от своих сосцов.
А в груди визжит
волчьим Васнецов

голосом густым
на эритроцит.
Трет его шестым
пальцем, как Тацит.

* * *

Мимисту просто в океане.
Жгутиковый весь,
как вену в наркомане
свою глазную взвесь

так поднимает взглядом
с игольчатого дна,
глазного, чтобы рядом
душа была видна.

Она чуть ближе к тену,
чем океан ко дну,
Где Маугли Акеллу
умащивал в Клину.

* * *

Наложница зубы и плечи
с дылдой больным на руках,
прячет свои от картечи.
Дылда ее в облаках

вместо картечи витает
невысоко над башкой
женской, пока дорастает
туловом, как рукой

ей до зубов плечистых.
Наложница сразу вниз
с дылдиных бархатистых
мисок смахнула рис.

* * *

Челядинец пряные
катушки снимает
с барыни, багряные.
Руку ей ломает,

снявши до последнего
катушка с руки,
бьющей. Как с переднего
пальца от Луки

отпечаток красного
Матери Христа
уха безопасного,
как ее уста.

* * *

Блуза, как мортира
выползла и трет
кожу дизертира.
Разноцветный йод

кожа выделяет.
Дизертир плечом
сердце оголяет.
Шелковым мечом,

трехведерным дивно
алое ядро
расщепив, противно
ластится к Миро.

* * *

Ноги скалолаза
в стороны по льду
едут, как два глаза,
пальцами в еду.

Микстуру с молоканами
есаул седой
черными стаканами
за рыжою едой

пьет, спасая чудом
от частиц еды
сердце свое блудом
около воды.

© Олег Асиновский 


...К стальной матушке