Станислав Бенецкий

Школьный психиатр

Повесть

         Я пришел в школу 14 вместе с первым мартовским дождем. Глядя на детей с ущемленной психикой, бодро носившихся по коридорам, похожим на лакированное, музейное чучело кита, я представил, как невысокая учительница со скромными пирамидками грудей под фиолетовой синтетической кофточкой, словно невзначай заметит классу перед началом урока:
          - Теперь у нас в школе есть психиатр. Так что при систематическом нарушении дисциплины, - долгий взгляд на кого- нибудь из притихших латентных параноиков, - оформляем справку о психической невменяемости. С такой справкой - только в 530-ую, школу для умственно отсталых...
         Может, так оно и было. Может, нет.
         Мой кабинет оказался смежным с кабинетом стоматологии, нас разделяла только запертая навеки дверь в стене. Войти в наши кабинеты можно было из небольшой, залитой призрачным светом ниши, этакого странного бетонного аппендикса, насквозь пропахшего пломбами. Место было овеяно детской неприязнью. Я живо представил себе, как временами сквозь дверь кабинета стоматологии слышится наводящий дремоту говор бормашины, и дети, со смещенным от животного страха сознанием, кричат благим матом. Стоматолог, которую я почему-то вообразил себе хрупкой, вкрадчивой женщиной, имеющей обыкновение подавлять зевоту, когда дети слишком долго выплевывают присохшие ко рту кровяные ватки, в первый день никак себя не показала. Да и чего, собственно я ждал, что она влетит ко мне с букетом бордовых роз и будет испытывающе заглядывать в глаза? Если честно, то я боялся чего-то подобного... Впрочем, ни ко мне, ни к ней ни одного ребенка не попало. Мы скучали порознь. Я вяло рылся в картотеках, ища потенциальных шизоидов среди цветущих детских лиц, а она затихла, должно быть, читая Маринину, и куря, одну за другой, сигареты.
         Я покинул кабинет в положенное время. У детей шел последний урок, было тихо. Угрюмо по коридору прохаживались выгнанные за дурное поведение ученики.
         Многие из них, глумливо хихикая, поглядывали в мою сторону, шептались, а затем разражались залпами гиеноподобного бульканья. Я с ужасом узнавал в них преображенные осколки своего идиотского детства.
         Первый день прошел слишком гладко. В душе я уже видел себя седым извращенцем, пятьдесят лет проведшим в этой школе и так и не попавшимся. О том, на чем я должен был попасться, я пока догадывался тайно, с омерзеньем. Но ничего не мог поделать. Жизнь не давала внятных противопоставлений моей уверенности в том, что, если и не добрая половина человечества, то уж все учителя, собачники и вахтеры - люди, обладающие своеобразием, граничащим с извращенностью.
         Затем наступил уик-енд. Так уж глупо вышло, что первым моим днем в школе была пятница.
         За выходные я настолько расслабился, что, читая воскресным вечером "Детскую психиатрию" Гольмуса, я чуть ли не с радостью осознавал свою причастность к внутреннему миру каждого ребенка в 14-ой школе. Захлопнув книгу, я уставился в сырой, бесцветный весенний вечер, гадая, что нового готовит мне рабочая неделя.
         Нечего говорить, что мне было 23 года, я впервые получил должность и уже ненавидел реальность. Лишь цветочный горшок с наивно торчащим оттуда репчатым лучком говорил мне: "Ты должен жить".

* * *

         Наступил понедельник. Школа неприятно гудела, как похмельная голова.
         В грязных коктейлях луж со льдом плавали фантики, тряпки, записки, выполненные корявым детским почерком с уродливыми, безликими карикатурами. Снег уже сполз куда-то, мороженая земля, шершавая и твердая, напоминала пряник. Крыльцо школы было покрыто панцирем из замерзших плевков. Некоторые из них обладали такой забавной формой, что я позволил себе задержаться и рассмотреть их.
         Какие-то подонки из старших классов притихли, слюняво потягивая измятые нервными пальцами сигареты, довольно вежливо позволяя мне не вникать в суть их пропитанных гормональными бурями проблем. Я представил гадости и смех, которые раздадутся за моей спиной, когда я зайду внутрь, и захотел исчезнуть.
         "Плевать!" - попытался я успокоиться, закрывая тяжелую, измятую частыми ударами дверь школы. В гигантском, серо-голубом холле меня встретил невыносимый гул и отчетливые крики "сука". Готовый к худшему, я притворился, будто не слышу, и пошел мимо раздевалки, заглядывая внутрь сквозь фигурную решетку. Там, среди цветастых рядов одежд, стояла девочка лет двенадцати. Вокруг нее в злобе толкались дети, ее ровесники, какие-то малахольные и бледные. Она была похожа на породистого дога, окруженного сворой дворняг, отчаянно брешущих, но не смеющих укусить. Равнодушие, с которым она воспринимала агрессию своих товарищей, была, возможно, лучшей иллюстраций превосходства жертвы над мучителями.          Я, тайно обрадованный, что мое появление не вызывает еще подобной реакции, заторопился в свой кабинет. Садистка- стоматологичка только-только пришла, и еще стояла в какой-то странной растерянности посреди своего кабинета. При беглом осмотре она казалась среднего роста с темными, до плеч, волосами. Я успел отметить только необычную для среднего образовательного заведения осанку, а также красивые, в вечном удивлении вскинутые дугообразные брови. Я хотел поздороваться, но не смог ничего произнести, так как сотни вариантов (а вернее, два, пошленькое "доброе утро", и до кретинизма бодрое "здравствуйте") зашевелились у меня в голове. В конце концов, я лишь промямлил чего-то и дернул на приветственный манер рукой. Уже почти войдя в свой кабинет, я ей зачем-то улыбнулся. Она с испуганным лицом захлопнула свою дверь.
         Я снял пальто, ботинки, свитер, надел тапочки, достал трубку, открыл форточку и тут школу потряс сигнал, заменявший в этом инфантильном дурдоме звонок. Звук исходил из чуть ли не ста репродукторов, растыканных в самых потайных местах школы. Детский хор стройно вытягивал некую, довольно старую, возможно, пионерскую еще, песню, на невыносимо высоких нотах которой рождалось светлое ощущение звенящей, обволакивающей пустоты. Я с сожалением обнаружил, что школьников тошнит от этого сигнала. Минуты три после него по коридорам разносились исковерканные до полной отвратности голоса не торопившихся на первый урок обалдуев, всячески перевирающих несчастный сигнальный куплет.          Я снова сел за досье. В моем кабинете был стол, стеклянный шкаф с целой коллекцией клизм, железный шкаф с досье, вешалка, пара стульев и больше ничего, но все равно было тесновато. Положив ноги на стол и потягивая трубку, я приготовился скоротать еще один тихий денек.
         В основном детские лица не внушали подозрений. Я вспомнил, как завуч, сухопарая женщина с голосом, показавшимся мне пропитым, (возможно, ангина в детстве или даже уксус, выпитый по несчастной любви) проводившая со мной нечто вроде собеседования, сказала: "В общем-то, дети у нас, что называется, не проблемные. Нормальные дети, учитывая, что половина из них - по пьяни зачатые, никому не нужные ребятишки. Особенно среди, так сказать, "бойких". Но основной вашей проблемой могут стать как раз наоборот, подающие некоторые надежды ученики..."
         Разумеется, анкеты хранили весьма и весьма скромные материалы по поводу вменяемости детей. Там больше было графиков роста, информации о прививках и болезнях, способных навлечь на класс карантин. Отдельной стопкой я отложил дела детей, показавшихся мне подозрительными. Их было не так уж много. Лица детей казались приятно безвольными, и характеры их помешательств, скорее всего, носили глубоко личный, интимный характер, снаружи проявлявшийся трудностями в общении, обильном потовыделении и прочих мелких неурядицах детства.
         Странно, но в тот момент я почти с нетерпением ждал несмелого стука в дверь. По наивности ли, по гордыне, но я полагал себя в силах разрешить психологический узел любой сложности. Это притом, что в принципе я не любил детей, о чем смущенно заявил завучу, на что она, глядя мне в глаза с холодностью, ответила спокойно: "Любовь - это не конкретная категория".
         Впрочем, дети были мне достаточно интересны. Вот и сейчас, сидя за своим столом, я старался тише дышать, чтобы разобрать, о чем толкуют старшеклассники у подъезда черного хода. Сквозь мутные стекла до меня доносились лишь неотчетливые предложения и общие фразы, в основном брань, носившая преимущественно фаллический характер, свидетельствующий о нормальной, неподавленной агрессивности. От нездорового вслушивания меня отвлек стук в дверь. Я убрал ноги со стола и предложил неведомому гостю войти.
         На пороге стояла пожилая женщина, склонная к полноте и добродушию, с подносом, на котором нелепой горкой громоздились тяжелые школьные плюшки.
         - Извольте, Максим Андреевич, отведать, что Бог послал.
         С этими словами она вошла в кабинет и с улыбкой поставила поднос на мой стол. Подобно собаке Павлова, я вдруг ощутил нелепое слюноотделение, хотя, казалось бы, гипертрофированные булки - последнее, чем бы я захотел утолить свой голод. Да и голоден я не был. К булкам полагался граненый стакан чаю. Я наперед знал его неестественный, сладкий вкус. Знакомой из детства тоской повеяло на меня от этого подноса.
         - Ничего не понимаю, - произнес я несколько деревянно. - Спасибо, конечно, но, положительно, не берусь понимать...
         - Да полноте вам. Откушайте.
         Я решил не расстраивать добрую женщину, хотя больше всего хотел, чтобы она отправилась восвояси, прихватив свои дурацкие плюшки. Но женщина, наоборот, расселась на стуле для посетителей, с довольно свойским видом оглядывая мой кабинет, за который мне тут же стало несколько неудобно. Затем она перевела лучистый, смеющийся взгляд на меня, глазами требуя, чтобы я поел. Я неуверенно откусил от плюшки.
         - Очень недурно, - вдруг вырвалось у меня. Женщина покивала с удовлетворенным, благостным видом. Затем, каким-то совсем чуждым ей жестом обнажила пухлое запястье, глянула на изящные золотые часики, и, ни слова не говоря, вышла.
         Я жевал плюшки, с тревогой осознавая, что удивление мое проходит, растворяется в мерном движении челюстей и размеренном глотании чая. Только я закурил, пытаясь перебить приторную мерзость, оставшуюся во рту после последнего, уже прохладного, глотка чая, как в дверь опять постучали. С твердой уверенностью, что откажусь от любой еды в случае повторного появления таинственной кормилицы, я пригласил войти.
         На пороге стоял мальчик, пугающе хрупкий и с таким миловидным лицом, что меня передернуло от возможного масштаба скрытых пороков и извращений, в нем таившихся.
         - Проходи, - постарался я улыбнуться. Наперекор общепринятому мнению, будто дети чувствуют фальшь, я почти никогда не был с детьми естествен. Единственное, что чувствуют дети, это неприязнь. - Присаживайся.
         Мальчишка без особой растерянности прошел и плюхнулся своим птичьим весом на стул. Он выглядел утомленным, обессиленным, равнодушным. Меня всегда удивляло, что дети, будучи до хрупкости легковесными, все же устают. Отчего-то мне казалось, что с таким легким телом можно гулять и резвиться целый день напролет, почти без еды.
         Я не знал, что делать с трубкой. Понимая, что ребенку вряд ли понравиться запах табака, я хотел было затушить ее, но мальчик не высказывал никакого недовольства. Он, усевшись, словно забыл о моем существовании, сложил руки на коленях и, несколько вымуштровано держа голову, смотрел в окно.
         Я вдруг понял, что не знаю, с какой фразы начать разговор. "На что жалуешься" казалось мне вершиной тупости, а простецкое "Ну, что скажешь хорошего", было похоже на дешевую попытку сблизиться.
         - Итак... - сказал я, ужаснувшись книжности такого вступления. Чтобы сгладить впечатление, я улыбнулся, однако мальчик и не собирался, похоже, обращать на меня внимание. Он пускал пузыри из слюней, сохраняя довольно сосредоточенный и просветленный вид. Приглушенное немытыми стеклами кабинета солнце играло на поверхности огромных размеров пузыря. Приглядевшись, я увидел радужные разводы на тонких стенках - словно это был мыльный пузырь. Мне стало не по себе. Я начал думать, должны ли быть подобные разводы на обычной слюне, или мальчик наелся какой-то химической гадости.
         - Здесь раньше стояло чучело котика, - вдруг жеманно сказал мальчик. Пузырь лопнул только на слове "чучело", до этого наполняясь словами.
         - Что ж... - ответил я машинально. - Это хорошо.
         - Да уж куда как хорошо...
         Мальчик вздохнул так, словно чучело являлось только вершиной гигантского айсберга его разочарований.
         - Меня зовут Саша, - произнес затем мальчик несколько бодрее. - Мария Анатольевна послала меня к вам.
         - А почему она послала тебя?
         Саша долго молчал. Я пытался припомнить его медицинскую карточку, но был почти уверен, что не видел ее.
         - Ты новенький здесь, в этой школе? - спросил я как можно более миролюбиво.
         Саша несколько растерянно кивнул.
         - Она послала меня сказать, что любит физрука...
         - А "она" - это кто? Мария Анатольевна?
         - Да, учительница Мария Анатольевна.
         - Интересно. А она чему учит?
         - Всему.
         - Как это "всему"?
         - Н-ну... Как вы.
         - В каком смысле "как я"?
         - Это вы убрали котика?
         Отрицательно помотав головой, я вздохнул, потянулся и, закинув ноги на стол, произнес:
         - Итак, Мария Анатольевна любит физрука! Чудесно, и как их роман?
         - Я могу идти? - спросил Саша.
         Наверное, на моих щеках заиграли желваки.
         - Саша, - сказал я медленно. - Почему ты заглянул в мой кабинет?
         - Я неусидчив, Брякин плюет в меня бумагой. Мне нравится Лена, а ей никто. Я сижу у окна, а там ветки колышутся...
         - То есть, тебе трудно сосредоточится?
         - Можно я пойду?
         - Да куда ты пойдешь-то?
         Саша молчал. Дети могут перемолчать кого угодно. Я невольно выдал нервную дробь пальцами.
         - Тебе вообще школа-то нравится, Саша?
         Саша неопределенно пожал плечами. Я чувствовал себя полным идиотом. Невольно подражая ребенку, я тоже пожал плечами.
         - А кем ты хочешь быть? - спросил я без особого интереса.
         - Вами.
         - Это невозможно, Сашенька, я уже являюсь собой, - как-то злорадно заявил я. Боже, кто меня тянет за язык? Саша посмотрел на меня внимательно, но по-детски: не пристально, без претензии видеть насквозь, а как на иллюстрацию в книжке.
         - А я? Я являюсь собой? - спросил он. Я понимал, что некий особый период становления Сашиной личности именно сейчас проходит свои неведомые стадии, но ничего другого сказать не мог.
         - Конечно, являешься.
         Саша долго молчал, словно заглядывая внутрь себя и прислушиваясь к моим словам. Потом встал со стула и выбежал вон. Я даже не успел спросить его, из какого он класса. А, впрочем, зачем? Не собирался же я разговаривать с его преподавательницей...
         Минут через десять, которые я посвятил листанию картотеки и мысленному переигрыванию диалога с Сашей, снова зазвучал мощный напевный звонок, заставив меня вздрогнуть.
         Во время перемены я не собирался высовываться. Стоял такой гвалт, что мне опять захотелось исчезнуть. А ведь еще предстояла большая перемена с завтраком.
         От мысли о еде мне стало так дурно, что пришлось опять закурить. Никто не заставит меня выйти туда и есть, твердил я себе, между тем отчетливо представляя себе, как я запру дверь на слегка погнутый алюминиевый ключ и отправлюсь по длинным, бесцветным коридорам, залитым солнцем, в сторону дурно пахнущей столовой.
         Чтобы расслабиться, я снял тапочки и начал массировать ступни. Разумеется, в этот момент в кабинет вновь влетела слегка растрепанная, но на этот раз с пустыми руками, повариха.
         - Саша к вам заходил? - тревожно спросила она. Глаза ее были круглы, и рот был кругловат, и вся фигура так закруглилась, что мне стало казаться, будто она не вошла, а вкатилась.
         - Заходил, - ответил я как можно спокойнее, неторопливо убирая ноги со стола. Я не хотел никого приучать к мысли, что стесняюсь своих манер.
         - Ну, и как он?
         - Да, в общем, нормально. Довольно странный мальчик, но, вполне вменяем.
         Глаза женщины затянулись ласковой пеленой, руки сами собой сложились в умильный жест где-то возле ключиц.
         - Да уж, чудной так чудной. Давеча кошку с улицы приволок.
         - Кошку? Ну, это нормально, это даже очень хорошо, - сказал я, натягивая носок. - Это значит, что мальчик чуткий, добрый.
         Женщина смотрела на меня чуть жалеючи, как на человека симпатичного, но в чем-то глубоко заблуждающегося.
         - Мертвенькую кошку-то, мертвенькую приволок, - прошептала она. Затем, присев на стул, продолжила: - Девочка у него есть знакомая, Лена. Так они с нею чудят. Зимой по льду ходят, по речке. Лед только встанет, только подморозит по первому, - а они уже на него бегом. Потом хвалится "Бабушка, - говорит, - я на том берегу был, на острове!" Сам-то довольный, а у меня сердце так и обрывается...
         Я ждал, когда она начнет по-старушечьи всхлипывать. Женщина явно могла поведать немало подобных историй доблести своего, по-видимому, внука, однако почему-то она не торопилась рассказывать их.
         - И всегда Саша был таким странным? - спросил я осторожно.
         - Всегда, всегда. Мать-то свою, когда еще совсем малышом был, за грудь укусил.
         - Укусил? - машинально переспросил я. - Бойкий малыш.
         - Ну, я пойду, - вдруг сказала повариха. Я не стал ее удерживать, наметив себе при удобном случае поспрашивать о семейных обстоятельствах этого самого Саши.
         Вздохнув тяжело, женщина чинно удалилась, на пороге бросив на меня испытывающий взгляд. Я вдруг обратил внимание, что глаза у этой простоватой женщины небесно голубого цвета, большие и будто порочные.

* * *

         Завтрак вполне подтвердил мои опасения. Во-первых, учителям и другим "взрослым" накрывали по-простому, среди детей, давящихся сосисками и игнорирующих картофельное пюре. Во-вторых, меня буравило с десяток пытливых женских глаз, и, стоило мне оторваться от тарелки, как я натыкался на пустыню холодноватой, выжидательной вежливости.
         - Не передадите соль?
         Я, разумеется, не сразу понял, что обращаются ко мне. Я разглядывал неожиданно не вписывающееся в концепцию потребления пищи изображение на стене столовой: мультипликационный медведь с флагом из чистого пурпура вел за собой отряд четко маршировавших, и оттого казавшихся одноногими, поросят. Поросята были телесного, розового цвета, в шортах, напоминающих шотландские мужские юбки. Полк свиней шел на ослика с невероятно длинными, худыми ногами, стоящего на горизонте. Идиотичность картины с лихвой возмещалась глубоким ощущением пространства.
         - Соль дайте, пожалуйста!
         - Что? - Наверное, я не слишком-то мужественно веду себя в такого рода недоразумениях. Рассеянность же вообще кажется мне вершиной женственности.
         - Соль!
         Это была, возможно, та самая молодая учительница с пирамидками грудей под синтетической кофтой, которую я представил себе в первый день. Только кофта у нее была не синтетическая, а вполне хлопковая, из тех модных подержанных вещей, которые некоторые умудряются выкапывать из груд тряпья в секондхендах. Училка находилась на той стадии нервной артистичности, когда вежливые люди подолгу держат на лице пустые улыбки, замещающие раздражение.
         Соль печальной горкой лежала на затроганном блюдечке. Я бы, пожалуй, предпочел есть пресную пищу. Но что я знал тогда о степени доверия к коллективу, в котором работаешь не первый год?
         Учительница не сводила с меня своих медленных карих глаз. Я смотрел на нее, думая, что это мой успех. Наконец, когда ее улыбка растаяла и в глазах появилась нежная оторопь - "уж не полный ли это придурок передо мной?" - я передал соль.
         - Пожалуйста.
         - Сосиски как сосиски, - услышал я несколько надменный тенор физрука. В его узких ладонях с оттопыренным мизинцем был зажат стакан чая. Пустая тарелка, самая первая из всех, была отвратительным образом вычищена. Я понял, что начинаю ненавидеть физрука.
         Есть не хотелось. Я неохотно погрыз рыхлое тельце сосиски, в пол уха слушая рассказ седой, бледной исторички, о четырех старшеклассниках, которых она видела в метро. Завуч школы сидела подбоченясь и добродушно оглядывала сотрапезников.
         - Я сегодня проснулась с очень странным чувством, - произнесла она вдруг, задумчиво, игнорируя беседу остальных. Все с вежливым любопытством замолчали. Физрук подлил себе чайку. Завуч продолжила:
         - Будто бы, знаете, школу закрыли, а все дети пришли к моему окну и молча стоят. И такая тишина, такое благолепие - рассвет, черемуха цветет, и детишек толпа, все такие смирные...
         - Это что, сон такой? - пробурчал физрук, глядя в сторону. Я проследил за его взглядом и увидел сегодняшнюю девочку из раздевалки, на которую орали дети. Глаза физрука были подернуты пеленой сытости. Девочка равнодушно отвела от него взгляд. Моя ненависть к физруку росла.
         - Нет, Семен Андреич, не сон. Чувство, ощущение, можете ли вы это понять?
         - Это могу, - кивнул равнодушно физрук и поднялся из-за стола. Со своими покатыми плечами и пузиком, он был меньше среднего роста, без особой растительности на лице, носящем признаки легкого злоупотребления спиртным. В его облике было что-то отстранено созерцательное. Наверное, его нелегко было увлечь беседой, и молчать он мог часами, не чувствуя светского дискомфорта.
         Завуч, возомнив себя непризнанной носительницей чего-то более тонкого и значительного, чем коллективное сознание учительского состава школы 14, обратила свой мягкий взор ко мне. Я уткнулся в розоватые, в трещинах, сосиски, неумело пытаясь порвать одну из них тупой, невесомой алюминиевой вилкой, изгрызенной и шершавой.
         Кусок не шел в горло, и чтобы как-то заполнить паузу, я спросил:
         - А директор школы, где ест?
         Из неловкой, пауза превратилась в невыносимую. Молодая учительница в кофточке почему-то сдавленно хихикнула, а алгеброичка, худая и блеклая, как вобла-альбинос, шумно поставила стакан с чаем на стол.
         - Михаил Летыч ест у себя в кабинете, - нашлась учительница литературы. Сказав это, она достала из-за рукавчика платок с бахромой и промокнула губы, глядя в поиске одобрения по сторонам, словно держательница светского салона из спектакля о серебряном веке. Мне всегда казалось, что жизнь не дает таких прямых соответствий между родом деятельности человека и его внешним видом, однако все эти учителя, видимо, решили опровергнуть мои незрелые представления о жизни.
         - А-а, - больше я ничего из себя выдавить не смог. Я начал думать о том, где ест стоматологичка. Было бы скучно, если б она доставала из баночки вермишель и тихо поглощала ее в своей жутковатой каморке. Омерзение и жалость боролись во мне, как два претендента на статус любимчика в классе.
         - Вы, ежели добавки захотите, то обращайтесь напрямую к поварихе, - вдруг произнесла литераторша. Голос и лицо ее, довольно старые, так преображались в улыбке, что я невольно проникся к ней. Даже ее голубые волосы и платочек, казавшийся архаичным оттого, что она держала его за рукавом, почему-то не раздражали меня.
         - Да нет, спасибо, - сказал я. И зачем-то добавил: - Я стараюсь поменьше есть.
         - Это вы правильно, - одобрительно закивала завуч. Учительница в кофточке, наградив меня на прощание долгим для совместной десятиминутной трапезы, взглядом, поблагодарила всех и, взяв свои и физруковские тарелки, зашагала к огромному столу, где над горой использованной посуды и объедков орудовали двое огромных старшеклассников в грязных халатах. - А то ведь работа у нас малоподвижная, стрессовая... Я вот одно время постилась даже...
         - Да, - мечтательно протянула литераторша.
         Алгеброичка скептически хмыкнула. Женщина, ведшая "продленку", до этого державшаяся несколько медитативно, вдруг сказала чуть нараспев:
         - Давеча ребята играли в алкоголиков.
         Завуч ответила усталым вздохом. В этом вздохе была скорбь обо всех несчастных и необеспеченных детях. Мне стало жутко.

* * *

         Когда я вернулся, сытый и неохотно передвигающий ноги, то нашел дверь стоматологического кабинета открытой. Стоматологичка стояла у окна и нервно курила. От нее исходило ощущение раннего, зябкого, сосредоточенного на чем-то пустом и тяжелом, утреннего пробуждения. Она действительно была худой и чуть выше среднего роста; мне показалось, что плечи ее вздрагивают, словно она плачет. В ней чувствовалось что-то с трудом сочетающееся со школой, какая-то самостоятельность души или даже тайна. Тайна пантеры, запертой по ошибке в террариуме.
         Сквозь ее кабинет проходила тугая струя сквозняка. Это было похоже на дуновение сказочного великана, старательно освежившего рот. Огромное зубоврачебное кресло невыносимой вещественностью заполняло кабинет, делая все остальное: стеклянный, как и у меня, шкаф, плоскую больничную койку, плакат на стене, часы и саму женщину, какими-то несущественными. Сквозь пыльные стекла с трудом проникал солнечный свет.
         Я уже думал пройти к себе, когда женщина вдруг обернулась и, наткнувшись на кресло, и даже чуть не упав, все-таки решительной походкой подошла к двери и захлопнула ее перед моим носом. Я остался стоять с приоткрытым ртом, так как, пока она шла, собрался спросить ее, отчего она не ходила в столовую.
         В моем кабинете меня ждала тишина и уныние. Я приложил ухо к смежной со стоматологическим кабинетом двери, ледяной и гладкой, и услышал какой-то размытый прерывистый говор.
         Я вдруг показался себе пауком, запертым одиноко в банке. Одним из тех безобидных, нескладных длинноногих пауков, которые, словно маленькие эфемерные луноходы, бегают по стенам дачных сортиров осенью или подолгу сидят у вашей головы, когда вы, едва согрев телом сырую дачную постель, читаете на ночь.
         В самом начале следующего урока в кабинет без стука вошел директор школы. Он был в пиджаке, с черными волосами, устроенными на прямой и широкий пробор, обнажавший бледную кожу головы. Лицо его было несколько на английский манер ухожено: черные усики, чистая кожа, ладные мешочки под глазами. Его мимика была мне непонятна. Он то выпучивал глаза, застывая без всякого выражения на лице, то как-то надменно щурился, потирая ус, то вдруг доброжелательно полуулыбался. Притом, что не произносил ни слова довольно подолгу.
         С этой его особенностью я столкнулся еще при моем зачислении на должность. Он пригласил меня в свой кабинет, оклеенный со всех сторон фотообоями с изображениями то березовой рощи, то какого-то сумрачного, туманного поля, то горной реки со сплавляющимися по ней байдарками. Потолок был разрисован под естественное продолжение облаков, объединяя три разных изображения единым куполом неба. Эта грубая попытка создать некий пространственный эффект вызвала бы мое сочувствие, когда бы не издевательски явный ландшафтный диссонанс, от которого у меня закружилась голова. Еще это безысходно зашторенное окно и освещение, мягкое и рассеянное... В общем, не удивительно, что мне показалось, будто поле с березами встает дыбом и переворачивается, а вывешенные на стене фотографии каких-то учеников с ленточками через все тело, по-видимому, медалистов, превратились в нелепые летающие объекты. В кабинете сильно пахло освежителем воздуха, меня начало мутить, ноги задрожали и я, как можно незаметней привалился плечом к стене.
         Директор сидел за столом с остекленевшим взглядом и такой прямой спиной, словно он все детство играл на виолончели. Его окружали перепачканные горшки с геранью и несколько благородно сверкавших бронзовых зайцев пресс-папье, в неуловимой гармонии расставленных на столе. Его доброжелательный лик довершали очки в изящной золотой оправе, блестевшие, как и зайцы. Я начал гадать, сколько бы оправ вышло из одного такого зверька. Эта головоломка принесла мне некоторое облегчение.
         - Вам у нас нравится? - первым делом поинтересовался директор. Я не понял, что он имеет в виду - школу или свой кабинет, и ответил "да".
         - А люди бегут, - превратив свое лицо в маску недоумения, директор засучил рукав и начал чесать вмятину на локте, оставленную углом столешницы. - Уже двух учительниц недосчитываемся. Вы, кстати, по математике как?
         - Не особенно, - с трудом ответил я.
         - Вот и я не ахти. Нет, но вы, хотя бы, уравнения решать можете?
         - Могу. Наверное. Я психолог, - добавил я и присел на стул, не дождавшись приглашения.
         Директор тут же сделал надменное лицо и посмотрел мне за спину. Я автоматически обернулся, повинуясь яростной направленности его взора. За моей спиной, на закрытой двери висело гигантское изображение девочки, угрюмо евшей что-то, лишенное внятных признаков каких бы то ни было знакомых мне продуктов. Фото, несмотря на размеры, было явно любительским, и отдавало чем-то ненормальным.
         - Дочь, - тихо прошептал директор и тут же отвернулся всем корпусом к маленькому розовому сейфу. Прикрывая плечом замок и свои действия с ним, он отпер дверцу и достал старенькую книжку. Я удивился, прочитав на потрепанной обложке: "Слово о полку Игореве".
         - По-древнерусски читаете? - сухо осведомился директор.
         - Нет, - ответил я и почесал нос. Обычно, если я начинаю чесать нос, то уже не могу остановиться, и потом чешусь весь как окаянный. Зная эту свою особенность, я очень испугался, что не понравлюсь директору.
         Тот убрал назад книжку, понюхал бронзового зайца, и, грохнув зайцем по столу, достал откуда-то снизу освежитель воздуха и начал пшикать им прямо на зайца. Тот безмолвно терпел, в силу собственной бронзовости. Я уже начинал бояться директора.
         Хорошенько опрыскав зверька, директор недоуменно поглядел на меня.
         - Что, хотите какао? - наконец сердито спросил он.
         - Нет, спасибо.
         - Считайте, что вы зачислены.
         Произнеся это, директор снял очки и начал дышать на них. Почему-то стекла не запотевали. Тогда директор просто хорошенько лизнул их. Торопясь выйти, я все же успел заметить мелкие белесые пупырышки и синеватые пятнышки на красном языке директора. В остальном Михаил Летович был, по-видимому, абсолютно здоров.

* * *

         - Вот вы интересуетесь, отчего это директор ест отдельно, в своем кабинете? То есть, иными словами, почему всем - все, а никому - ничего, правильно я понимаю?
         - Боюсь, что... нет.
         Михаил Летыч стоял передо мной в нелепо прямой, какой-то подотчетной позе, словно денщик. При этом лицо его было искажено надменностью, что придавало ему схожесть с пленным партизаном из дурного спектакля. Войдя ко мне, он тут же снял очки, будто готовился драться. Глаза его были разного цвета и чуть-чуть косили, самую малость.
         - У меня гастрит. У меня почти что язва. Я должен питаться совсем другой пищей, - говорил мне директор. Я понимающе кивал, думая в этот момент о той отстраненной девочке, что я видел сначала в раздевалке, а потом в столовой. Ее образ приносил покой и душевное равновесие.
         Неожиданно директор взял со стола опрометчиво оставленную мною на виду трубку и понюхал ее. Затем долго и как-то испытывающе посмотрел на меня, и произнес:
         - Не думал, что вновь услышу этот аромат.
         - Что вы имеете в виду?
         - Ваш табак. Ведь, если не ошибаюсь, это махорка с грушевым цветом?
         - Одно время, да, верно, я именно это и курил. Довольно долго. Родственники прислали, - сказал я.
         - И что же теперь?
         - Весь вышел.
         - Что, совсем? Весь-весь?
         - Весь, весь.
         Для убедительности я развел руками и сделал рот уголками вниз.
         - И что же вы курите сейчас?
         Я уже собирался врать чего-то, как вдруг кабинет стоматологички наполнился душераздирающим воплем. Мы оба вздрогнули. "Что за чертовщина?" - пробормотал директор и, нахмурившись задумчиво, подошел к окну.
         У окна он поскреб указательным пальцем по присохшей навеки капле белой краски. Размазанная и потертая кое-где, она напоминала мне старушку смерть с косой. После ногтя директора капля превратилась в искаженный контур Германии.
         - В каких вы отношениях с зубным врачом? - еле слышно спросил Михаил Летыч.
         - Да ни в каких, собственно, - ответил я. - По-моему, она не склонна заводить со мной знакомства.
         - Верно.
         Удовлетворенный, директор отошел от окна и направился к двери. Выходя, он обернулся и, поглядев на меня одним, чуть красноватым глазом, заявил:
         - А вы очень, очень проницательный человек. Вам палец в рот не клади.
         Насладившись моим недоумением, директор вышел, оставив после себя приторный аромат освежителя.
         Раздраженный, я сел за свой стол с твердой уверенностью больше не покидать кабинет, ни с кем не заводить лишних бесед и уж ни в коем случае ничего не спрашивать. Лучше я разыщу личное дело этой самой девчонки, решил я.
         Просмотрев все пятые классы, я ничего не нашел, кроме нескольких пугающе пухлых девочек, каждая из которых, сбросив вес, могла бы походить на мою незнакомку. В шестых классах были сплошные мальчики. Все они были похожи на юных поэтов и мореплавателей, с открытыми и красивыми лицами. Такие к психологам не ходят, по крайней мере, в детстве.
         Стук в дверь я пропустил мимо ушей. Когда дверь открылась, я не был во всеоружии. С ногами без ботинок на столе, с трубкой в зубах и с патологическим интересом в глазах, - таким я предстал перед долговязым, словно погнутым в лопатках молодым человеком, молча разглядывавшим меня некоторое время.
         - Здравствуйте! - наконец произнес он. Что-то в его голосе успокоило меня настолько быстро, что я даже не вздрогнул. Тем не менее, я позволил себе разыграть небольшой спектакль: вздернув в притворном ужасе брови, я резко поднял голову, и выронил давно потухшую трубку изо рта. Это было хорошим поводом спрятаться под столом, где я надел ботинки, зашнуровав их, отыскал трубку и еще немного посидел так, нагоняя таинственности. Паренек за это время устроился на стуле и обводил, наверняка скучающим взором, кабинет. Я рассмотрел его кеды - чистенькие, новенькие, не из тех, что лежат на рынках.
         - Здравствуйте! - появился я. Парень вежливо кивнул мне головой, изобразив улыбку. - С чем пожаловали?
         - Я принес вам целую плеяду проблем, - слово "плеяда" гость выделил особо. Сказав это, он набросил свои длинные, пепельно-русые волосы на лоб и виски, придав себе несколько байроновский вид. Тени вокруг глаз художественно подчеркивали его игровой трагизм.
         - Сперва давайте условимся об именах, - заметил я поспешно.
         - Ярослав. - Чуть помолчав, видимо, ожидая, что и я представлюсь, Ярослав продолжил:
         - Дело в том, что проблема не только у меня. Скажем, Пашке кажется, что он больше не заинтересован в девочках. А Илья... Илья хочет убивать.
         - Тэкс... - жгучий приступ энтузиазма я подавил с помощью ерзанья. Если так пойдет дальше, придется встать и задумчиво расхаживать по кабинету. - А твоя проблема в чем?
         - Мне не очень-то хочется жить, - сказал Ярослав.
         Я встал, как мне показалось, слишком поспешно и подготовлено. Затем, напустив на себя спокойствия, я подошел к окну. За окном порыв ветра терзал голые ветки отвратительных, влажных кленов.
         - Еще немного о вашей троице, - произнес я сдавленным голосом. Ярослав, откашлявшись, продолжил:
         - Ну, мы вообще давно дружим. С Пашей еще с детского сада, а Илья к нам в школу перешел в третьем, что ли. Мы как-то сразу сошлись, после прогулки на шлюзах. Той осенью... Прямо первого сентября, мы ушли из школы... Ну, сбежали. В общем, все обычно было... - как-то поспешно произнес в конце Ярослав. Мне показалось, что он недоговаривает чего-то. Еще меня еще чуть смутила манера Ярослава говорить, словно заученным текстом, или какой-то неизвестной мне цитатой...
         Это не совсем увязывалось с моими представлениями о той жизни, которой жили Ярослав и его компания, со всеми их компьютерными играми, тайными влюбленностями, редкими драками с двоечниками из параллельных классов, бестолковыми поездками в центр города, мрачными вечеринками у одноклассниц, где они, наверняка вместе впервые попробовали водку...
         - Все обычно было, и вот - неохотно, точно смущенно, пробормотал Ярослав.
         - И что, ты действительно не хочешь жить, Ярослав? - я попробовал свой самый задушевный тон. Раньше он у меня самого вызывал что-то вроде оскомины на душе. Сейчас голос мой играл на легкой акустике стекла и мне показался особенно глубоким. Оторвавшись от окна, я пристально посмотрел на Ярослава.
         Тот некоторое время молчал, сосредоточившись, затем устало провел рукой по лицу и вздохнул. Глаза его закрылись, руки были запущены в шевелюру; он сидел, откинувшись, нога на ногу. Затем он открыл глаза и, глядя мне в лицо, ответил:
         - Я не предпринимаю никаких специальных попыток прервать свою жизнь, но никогда не отказываюсь рисковать и... как бы вам объяснить? Не чувствую страха, что ли? Я делаю эти проклятые безумные штуки на крыше, на дороге, вообще там - и ничего не чувствую.
         - Ты осознаешь грань между опасностью и безопасным, но сознательно нарушаешь ее, не преследуя особой цели - я правильно тебя понял?
         - Да, пожалуй...
         В образовавшуюся паузу вклинился рев двигателя с улицы. Печальный голубой грузовик привез школьные обеды.
         - Мне нужно идти, - устало сказал Ярослав. - Я отпросился в туалет и зашел к вам... Надо возвращаться.
         - Неужели это действительно важно? Урок, учитель, туалет - неужели тебя это волнует?
         Во взгляде, брошенном на меня Ярославом, было удивление.
         - Нет, - мягко улыбнулся он. - Ребята обидятся, если узнают, что я побывал у вас. Мы решили никому не говорить, хотели сами справиться... У вас есть интернет?
         Я написал Ярославу свой адрес на клочке, который оторвал от чьего-то личного дела. Он встал и, не глядя, положил его в карман джинсов. Затем, не прощаясь, вышел. Меня слегка смутил этот визит. Мальчишка, похоже, вел двойную игру. Я не верил в то, что он наговорил. Самое страшное, что могло произойти с этими голодранцами, так это что они навязали себе модели поведения, не столь органичные им на самом деле.
         Я вдруг испытал некую неприязнь к Ярославу, словно он был тревожным напоминанием об ответственности, которую я, хоть и почти неосознанно, но все же несу. Этого чувства я боялся и ненавидел всю жизнь.

* * *

         Из задумчивости меня вывел громкий стук в дверь. На пороге стояла стоматологичка.
         - У вас есть сигареты? - спросила она так, словно мы рассорились из-за пустяка на каком-то пикнике и теперь она снова наводит мосты.
         - Нет, - с сожалением ответил я. Мне действительно было жаль. Я обратил внимание, что женщина прихорашивалась. Утром глаза и губы ее показались мне более блеклыми. - Может, хотите табаку? Вишневый, импортный, я сверну вам сигаретку. А?!
         Наверно, для нее я был эталоном комической услужливости. С простительным для дантиста высокомерием она усмехнулась и сделала равнодушный жест, типа "с паршивой овцы хоть шерсти клок". Я, тоже жестом, пригласил ее сесть, но она не обратила на это внимания и подошла к окну. Сворачивая ей щедрую самокрутку, я заметил как можно более равнодушно:
         - Знаете, на вашем месте мне было бы трудно не прибегнуть к практике со стороны. Я имею в виду вашу профессию.
         Презрительный смешок был мне ответом. Я начал нервно анализировать свою фразу, повторяя ее про себя. Фраза стала казаться мне настолько тупой и двусмысленной, что я невольно разозлился на стоматологичку. За кого она меня принимает, что совершенно без внимания оставляет такие заявления с моей стороны? Или она вообще не слушает меня?
         Стоматолог полусидела на подоконнике, скрестив руки на груди. Ее халат был чист, она была стройна и всей фигурой своей будто бы нацелена вверх; черные, кажется, подкрашенные волосы ниспадали, мягко завиваясь, огибали плечи, довольно широкие и худые. В этой ее устремленности вверх был не взлет, а скорее длительный подъем с глубины. В ней присутствовала отчужденная, самодостаточная и оттого неразвитая искусственно красота, а также неуместная в стенах моей каморки с клизмами величавость.
         - Как вам удается поддерживать халат в чистоте при вашей работе? - ехидно спросил я.
         - У меня два халата, - ответила она холодно. Я протянул ей сигаретку, положительно не зная, что еще сказать. Я думал, она тут же уйдет, однако не тут-то было. Щелкнув тонкой дамской зажигалкой, она нервно затянулась, и прикрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям.
         - Ничего... - наконец одобрительно произнесла она. Я с волнением ждал приговора моему табаку. - Действительно, отдает вишней...
         - Конечно, отдает! А что вы обычно курите? - спросил я. Господи, кажется, я робею перед ней.
         - Что полегче...
         Мучительно выискивая тему для дальнейшего разговора, я чесал ногу. От волнения я часто чешусь, я уже говорил.
         Неожиданно она сама прервала молчание:
         - В конце недели школа собирается отправиться в поход. Только старшие классы, куда-то в ближнее Подмосковье...
         - Вы поедете?
         - Медработники обязательно.
         - Интересно, и мне обязательно?
         Она равнодушно пожала плечами. Я знал, что поеду.
         - Это вообще традиция школы или нововведение какое-то? - спросил я несколько, наверное, брюзгливо. Она усмехнулась, обронив:
         - Скорее, традиция.
         Она затягивалась, и я слышал слабое шуршание тлеющего табака.
         - Знаете, мне в детстве зубы мама выбивала щелчком.
         Стоматологичка напряженно посмотрела на меня, будто опасаясь, что я хочу обследоваться на халяву.
         - Иногда я обрывал их об яблоки. Помню, куснул, а он так и остался там торчать, такой неожиданно маленький, желтый, с устрашающим трубчатым корневищем. Молочный. А однажды было так: молочные еще не выпали, а коренные уже проросли, торчат откуда-то из десен. Я так перепугался, вообще... До сих пор иногда с опаской смотрю на свой открытый рот... - Я выпалил все это совершенно бездумно, словно обвалился внутри меня целый балкон, нагруженный всякой рухлядью.
         - Да?... - в голосе ее, будто в весеннем потоке, мелькнуло сочувствие, но захлебнулось, уйдя на мутное, ледяное дно.
         - А меня в детстве преследовал сосед по подъезду. Обещал мартышку показать, а показал нечто совершенно иное. Да еще и с кольцом. А в другой раз я с дворником в лифте застряла. Он такой большой был, пахнул псиной... Стал мне рассказывать, откуда люди берутся.
         - С чего это вдруг?
         - Я его спросила.
         - М-да?.. И что он рассказал?
         - Не помню. Что-то забавное, но потом как-то слишком долго меня по голове гладил. Помню, так стыдно было, когда лифт пустили и мы приехали на мой этаж а там мама меня ждала... Так она посмотрела на этого дворника...
         - А на лифте вы после этого случая без удовольствия, небось, ездили?
         - Боялась лифта, да, - с легким удивлением заметила она. - Пешком ходила.
         - И на какой этаж?
         - На восьмой...
         - Это полезно.
         - Полезно, что в рот полезло.
         - Может, вы... - начал, было, я, но осекся. Не хватало еще показаться недоумком, спрашивающим с затаенным свечением в глазах: "Может, вы и дворников теперь недолюбливаете?"
         - Что "может я"?
         - Действительно, что может Я? - сказал я и усмехнулся, однако моя попытка обратить все в шутку потерпела крах. Стоматологичка смотрела на меня с цепким выжиданием, готовясь вытянуть потонувший в сомнениях вопрос любой ценой. Проклятое любопытство симпатичных идиоток - неужели оно ей свойственно?
         - Вы хотели что-то спросить? Спрашивайте...
         - Это пустое. Профессиональный интерес, - криво усмехнулся я, чувствуя, как растет ее презрение ко мне, заполняя кабинет, вырываясь из окон и растворяясь в слабом, весеннем мире.
         Я мучительно соображал, как бы отвертеться от унылого спрашивания. Стоматологичка снисходительно подернув бровями, отвернулась к окну.
         Сигарета кончалась спасительно быстро. Разговора не получалось, я казался себе неуклюжим и скучным. Впрочем, если она еще не замужем, то я - единственное, на что она может обратить свое внимание в этой школе. Если, конечно, у нее нет влечения к старшеклассникам. Впрочем, даже если и есть, это не может быть серьезным.
         - Это пятно на окне напоминает мне смерть, - вдруг сказала она. Голос ее в этой фразе был глубок и нежен.
         - Странно. Мне оно тоже напоминало смерть, но до того, как его подправил ногтем Михаил Летович, - произнес я ужасно буднично, просто мертвяще, хотя и был удивлен этим совпадением. Я боялся обернуться и посмотреть на нее.
         - До встречи на обеде, - холодно произнесла она и вышла, унеся с собой затушенный, крошечный, жадно докуренный окурок.
         - Хотите, я сверну вам еще? - крикнул я ей вслед. Она обернулась на какой-то миг, только чтобы усмехнуться, криво и как-то диковато.
         "Неужели это то самое, что обычно приходит осторожно и издалека?" - подумал я, начиная бережно играть с образом этой женщины. Какое-то предчувствие разочарования не давало мне быть полностью счастливым. Я сам все всегда себе портил.

* * *

         Хаотичное, шумное движение детей было кое-как оформлено в направлении столовой, излучавшей тяжелый, паралитический запах жареной рыбы. Я в растерянности стоял около стены, на которой была изображена элегичная картина в приглушенных красках: какие-то гуси, река, камыши, мельница и тропинка, уходящая к самому горизонту. Погружаясь в эту приятную атмосферу, я почти забыл о том, что нахожусь на большой перемене и должен посетить столовую, чтобы не вызывать подозрений в учителях, с нетерпением ждущих меня. Из задумчивой созерцательности меня вывела завуч, мягко, но решительно, подхватив меня, как подхватывает щепка покрупнее маленькую спичку в весеннем, бешеном ручейке.
         - Это наш сторож рисовал, - заметила горделиво завуч, проходя между уважительно игнорировавших ее детей.
         - Талантливо, - вежливо заметил я. Иногда я ничего не могу поделать с собственной иронией. - В столовой тоже его работа?
         - Конечно. Алан Анатольевич - наш незаменимый оформитель, - шутливо произнесла завуч.
         - Знаете, если очистить картину в столовой от нелепых героев и заполнить хотя бы этими же утками и валунами, то получится очень... недурно. Композиционно, - произнес я.
         - Да, вы правы, - вздохнула завуч. - Но дело в том, что Алан Анатольевич рисует под руководством своей внучки...
         - Внучки?
         Завуч кивнула.
         - Ну, а как вам у нас в целом? - спросила завуч, ведя меня по коридору.
         - Пока хорошо. Вернее... - я никак не мог сконцентрироваться на собственной работе, и решил отмолчаться. Благо, дети, баловавшиеся с кранами, в изобилии установленными вдоль стены, отвлекли завуча. Я не стал дожидаться ее и юркнул внутрь, в заполненную криками, смехом и смрадом столовую. На какое-то мгновение мне показалось, что я попал в огромную нору, в которой происходит трапеза множества маленьких сказочных уродцев.
         Состав учителей был несколько другим: объявилась стоматологичка, несколько учительниц младших классов - миниатюрных, напоминающих советских куколок - и еще какой-то призрачный мужчина в военном свитере, сосредоточенно поглощавший принесенные с собой мюсли. Мюсли он методично заливал кефиром из мягкого пакетика. Его бакенбарды и рыжеватая, редеющая шевелюра придавали ему вид человека, не имеющего никакого отношения к воспитательному процессу.
         Я сел напротив физрука, уже поевшего и как-то жадненько поглядывавшего на мою порцию. Я бы с удовольствием отдал ему небольшой плевок картофельного пюре и шершаво-рыжие рыбные палочки, если бы его непоколебимая самодостаточность не внушала мне такой ненависти. Марина Анатольевна, женщина в кофточке, которая якобы посылала Сашу сказать мне, что любит физрука, сидела, подпирая рукой щеку, и болтала вилкой в бледном, полупрозрачном компоте. За столом была тишина.
         Подошла завуч, села, и, оглянув всех миролюбиво, произнесла:
         - Хороши! Прямо мертвые души какие-то!
         Никто не отреагировал как-то особенно, с помощью реплики или хотя бы усмешки. Литературша вскинула брови и беспомощно обернулась на завуча, которая тут же начала бодро есть, не избежав некоторой демонстративности. Мужчина в свитере стал кашлять. Многие обернулись к нему, в том числе и физрук, на бледном лице которого застыла непроизвольная брезгливость. Мне захотелось воткнуть в физрука вилку, куда-нибудь в голову, в лицо, например. Стоматолог пережидала приступ кашля стоически, как ждут, когда проедет поезд или прекратят долбить асфальт. Затем и она скромно откашлялась.
         Гвалт, стоящий в столовой, соответствовал ноте, на которой, возможно, испускает дух какое-нибудь большое животное, слон или медведь. Каким-то образом взгляд мой снова уперся в серьезную девочку. Она сидела за столом несколько в стороне от всех, в поле недосягаемости от других детей. Присмотревшись, можно было понять, что у нее нет друзей и возможно, она является изгоем.
         У меня началось обычное для этого времени суток дежа вю, протекавшее слабо и слишком осознанно. Заполненное детьми пространство перестало казаться мне новым и странным, позы учителей стали понятными и знакомыми, но окончательно со своим положением человека, участвующим в общей трапезе учителей, я не смирился. Мне показалось, что когда-то я уже слышал следующие слова, произнесенные Мариной Анатольевной:
         - Знаете, я сегодня раздавила мышь ногой. До сих пор не могу оправиться.
         Слова прозвучали беззащитно, жалко. Многие брезгливо вскинулись, особенно литераторша. Завуч застыла с вилкой у рта, физрук равнодушно пожимал плечами устало, ожидая продолжения. Стоматологичка, казалось, не замечала ничего вокруг, лишь время от времени сверля меня глазами, голубыми и холодными. Неожиданно для себя, я сказал:
         - Это должно свидетельствовать о вашей ловкости, Марина Анатольевна. Мышь - очень быстрый зверек.
         - Ловкости, - равнодушно повторила она. - Да нет, она сонная была, наверное, пшеном отравилась. А вот с точки зрения психологии мышь - не является ли каким-нибудь символом?
         - С точки зрения психологии мышь, безусловно, является неким барьером. Отсюда и частые фобии, связанные с видом мыши. Особенно у городских мужчин, - произнес я как можно проще.
         - Я думала, мышей бояться только женщины, - удивленно заметила завуч.
         - Мышей бояться люди с разветвленной духовностью, - сказал я так, чтобы положить конец этой беседе.
         - Кстати, - после некоторой паузы произнесла завуч. - На пикнике нам потребуется как можно больше мужчин.
         При этих словах она окинула нас с физруком и призрачного мужчину туманным взглядом. Физрук нахмурился, человек в свитере болезненно скривился. Я понял, что от них можно ожидать чего угодно.
         - Мужчин, - как-то неоднозначно повторила завуч. - Нужен костер, нужно разбить палатки, может быть, поиграть на гитаре, ну, вы понимаете... Это в лесу, у нас дети... Да мало ли что!
         Все продолжали мрачно жевать.
         - У меня обстоятельства, - бесцветным голосом обронил, ни к кому в особенности не обращаясь, мужчина в свитере.
         - Нет, ну мы никого не заставляем. Как говориться, колхоз - одно из самых добровольных предприятий, - пошутила завуч, пожалуй, чересчур тонко. Я чуть сдавленно рассмеялся, как мне показалось, очень приятно. Учитывая набитый картошкой рот.
         - По-моему, это глупая и никчемная затея, - произнесла вдруг стоматологичка, чуть ли не с детской злорадностью.
         - А по-моему, здорово! - хлопая огромными глазами заметила учительница младших классов, миниатюрная и смуглая. - Картошечки испечем, на природе посидим. А то все этот город, телевизор...
         Мне вдруг показалось, что тишина, возникшая за учительским столом, является чем-то вроде камня, стоящего посреди гудящей столовой. Мне очень захотелось вскочить на стол, и заорать что-нибудь дикое, чтобы все дети смолкли и удивленно уставились на меня. Но это было бы гибелью моей репутации. Вместо этого я произнес:
         - Нет, поход - великолепная идея! Я возьму свое ружье, и мы настреляем уток, или гагар, правда? - обращался я по преимуществу к физруку, который глядел на меня со злобным непониманием. - А вы любите стрелять из ружья, Марина Анатольевна?
         - Не знаю, - напряженно произнесла Марина Анатольевна.
         - У вас правда есть ружье? - заинтересовалась еще одна куколка-училка, светленькая и улыбчивая.
         - Нет, к сожаленью, ружья у меня нет. Зато у меня, есть палка, которой можно убить зайца. Еще я могу достать силки - настоящие, деревенские силки. В них можно поймать даже лису.
         - Нет, ну что вы! Не надо никакой охоты - там же будут дети, - взволнованно заметила литераторша.
         - Детям не повредит, - заметил я невинно. - Детей мы научим делать луки, и тоже пускай охотятся.
         Я представил себе шумную толпу школьников, несущую смерть по всему замызганному, не проснувшемуся еще толком подмосковному лесу. Это вызвало скептическую улыбку во мне, которую все приняли, наверное, за свидетельство пугающе высокого энтузиазма.
         Стоматологичка вдруг встала из-за стола, и, глядя мне в глаза с легким презреньем, сказала:
         - Для шутки, все, произнесенное вами, слишком плоско и двулично. Для действительного предложения подобного рода вы мне кажетесь все же недостаточно ненормальным человеком.
         - Ну, зачем вы так?! - с наигранным изумлением заметила литераторша.
         - Ольга Вениаминовна у нас воплощает вечно недовольное меньшинство! - несколько язвительно заметила завуч. Мне показалось, я увидел некое дерево раздора между этими женщинами, корнями уходящее в прошлое.
         Стоматологичка, вскинув брови и выдержав паузу, казавшуюся ей победной, ушла, не удостоив никого взглядом. Как по сигналу, все стали расходиться, смешно держа свои тарелки в руках. Укоризна и непонимание - вот, кажется, и все, чего я добился. Только завуч заговорщецки улыбнулась мне, да мужчина в свитере как-то смущенно, без ненависти покашлял перед попыткой сказать мне что-то, не увенчавшейся, впрочем, успехом.
         Оставшись один, я еще больше повеселел, почувствовав себя чуть ли не бунтарем. Но, заметив краем глаза Ярослава, о чем-то рассеянно говорившего с таким же длинноволосым, как он сам, парнем, мрачно глядевшим на все поверх компота, я вновь ощутил себя беспомощным симулянтом.

* * *

         Несколько дней прошли как-то бессмысленно, легко. Вторник и среда были абсолютно пусты: стоматологический кабинет закрыт, завуч уехала на какой-то совет старших учителей в подмосковный санаторий, и даже спокойная девочка перестала попадаться мне на глаза. Ко мне заходили странные дети, жаловались на учителей, заходили странные учителя, жаловались на детей. Все считали друг дружку психами, да и во мне тревожно высматривали примитивные, знакомые по книгам и фильмам симптомы. Я отделывался от детей банальными тестами и увещеваниями, убеждал смириться и взывал к терпению учителей. Они смотрели на меня как на ничтожество. Как-то пришлось рассказать одному мальчонке длинную, на ходу выдуманную и нескладную сказку о пеликане-неудачнике, спасшем жизнь рыбаку, одиноко дрейфующему на льдине. Мальчик носил очки с безнадежно толстыми линзами, в пестрой, перламутровой оправе и все время плакал. Пришел в слезах, жалуясь на одноклассников, и ушел с глазами на мокром месте, сочувствуя успеху скромной, затюканной птицы, принесшей, в конце концов, пользу. Раз как-то зашел Саша и долго перебирал какие-то дурацкие кружочки с картинками из японских мультиков, сопя и показывая мне того или иного героя, значительно и отрывисто именуя каждого, словно готовя меня к экзамену по истории пустоты. Затем вдруг пустился в долгий рассказ о контрольной по математике, которую он всю решил в уме, но ничего не записал и получил "два".
         - А почему не записал?
         - Я ручку Голубевой отдал. Она дома забыла.
         - А у тебя запасная была?
         Саша отрицательно покачал головой. На вопрос о его подружке и прогулках по тонкому льду, о которых мне поведала повариха, Саша промолчал, затем, подражая, наверное, какому-то фантастическому животному, зашипел и, спрыгнув со стула, пятясь задом вышел из кабинета. "Ну и плевать на тебя", - подумал я беззлобно, и включил радио. Да, кстати, я принес в кабинет свой старый приемник.
         Ярослав и компания затихли, получив мою отповедь их психозам. Несколько раз я видел их, сидящими на перилах на третьем этаже, над зияющей бетонной пропастью лестничного пролета. Подумаешь, рисковые какие. Я внимательно посмотрел на его друзей, один из них действительно был весьма женоподобен, но, возможно из-за своих дурацких длинных волос, расчесанных и чистых, и целой кучи нелепых, пестрых нитяных браслетов и цепочек с полушаманскими талисманчиками. Колоритная компания посмотрела мне вслед с насмешливым недоумением, за моей спиной издеваясь над моими постоянными посещениями самого чистого и душистого девичьего туалета в школе.
         В общем, я привыкал к школе, настраивался на ее суетный, бессмысленный лад, покорялся режиму питания и заново учился не бояться детей. Иногда я ощущал себя неким призраком, замечаемым немногими, лишь особо одаренными детьми. Для остальных же я был не примечательней пыльного солнечного луча, сквозь который проходишь по коридору, или жвачки, приклеенной к нижней крышке стола.

* * *

         Наступил пасмурный, сырой четверг. Дорога к школе далась с трудом. Я наблюдал не выходящее за рамки обыденности пробуждение спального района, тонувшего и всплывающего уродливыми гудронными крышами домов над многочисленными холмами, обледенелыми и серыми от еще не стаявшего до конца снега. Машины, уютно окружавшие невысокие, в желтоватых потеках оттепели, дома, пускали неохотный дым, тихо шелестели прогревавшиеся двигатели, люди в машинах проводили сладкие мгновенья полузабытья, лишившись недавней необходимости стряхивать с машин снег.
         По пути, глядя на торжественный, прибранный ряд зеленых помойных контейнеров, я вдруг вспомнил сегодняшний сон. Мне приснилось, что какой-то мальчик решил покончить с собой прямо в школе. Он взобрался под темный, ребристый потолок спортзала по затроганному сотнями детских рук канату, у самого потолка хранившему еще белизну, и отстегнул его от монументального крюка, на котором тот висел. Этот способ явно не был придуман мною во сне, я, кажется, видел нечто подобное в каком-то кино, чуть ли не советском... Канат упал, словно поверженный змий, а мальчик остался висеть под потолком, держась одной рукой, без движенья, с туповатой выжидательностью. Потом мне снилось, что я сижу в своем кабинете, набиваю трубку, и туда вбегает повариха и зовет меня в спортзал. Я во сне, хоть и прекрасно знал, что стряслось, но все же почему-то стал предполагать, что с физруком случился удар от водки. "Нет!", - решительно отвечала женщина. "Скорее! Нужна ваша помощь!"
         Мы ужасно долго брели в спортзал, просто чудовищно; я уже начал (почему-то, со смехом) говорить, что физрук помер, а мальчик давно упал и лежит сейчас, плача и держась за вывихнутую лодыжку, проклиная себя и весь мир, а девочки в коротких синих шортах смущенно переглядываются и хихикают...
         Однако повариха продолжала вести меня по немыслимым коридорам, мимо открытых дверей, за которыми шли занятия в классах. Детей в кабинетах было ужасно много, и это были не отдельные кабинеты, а некий гигантский общий ангар объединенный разными входами.
         Наконец мы пришли в спортзал. Он оказался без стен, словно платформа. Две бетонные плоскости потолка и пола соединялись тонкими, изящными колоннами, и эта небывалая конструкция как бы парила над школой, тяжело покачиваясь, словно паром, привязанный стальным канатом. Весь зал был наполнен детьми, а вокруг места теоретического падения мальчика образовался скромный кружок, в котором стояли учителя. Над толпой гулял слабый ветерок, теребя безжизненные волосы молодых потаскушек. Физрук держал в руках оторванный мальчиком канат, рассеянно поглаживая железную петлю крепления. У физрука были заплаканные глаза, и похож он был на индейца - такое же статичное, невыразительное лицо, не лицо, а маска всепонимания. Когда я вошел, толпа воззрилась на меня и загалдела. В глазах у завуча стояла невыносимая надежда. Все почему-то рассчитывали на меня, что именно я спасу мальчика. Литераторша почтительно протянула мне увеличительное стекло, я направил его на мальчика, висящего под потолком, и мне показалось, что это Ярослав, хотя и гораздо моложе, в возрасте Саши. Благодаря увеличительному стеклу я не только увидел, но и почувствовал вдруг неимоверную, болезненную усталость мальчика. Далее, я окончательно перестал контролировать свой образ и превратился в наблюдателя внутри себя. Я понял, что лезу по соседнему канату вверх, к мальчику, что лезть тяжело и как-то скользко. Канат смазан каким-то салом, чтобы детям труднее было лазить. Сделав несколько неудачных попыток, я понимаю, что не смогу залезть. Бессильная ярость охватывает меня, я кричу, чтобы все выметались из зала. Все почему-то слушаются и потихоньку выходят. Пока все выходят, я раскачиваюсь на канате, и напеваю какую-то заунывную песню.
         - Ну, что, может, слезешь, пока никто не видит? - спрашиваю я мальчика, когда мы остаемся одни.
         - Да как? - раздраженно отвечает он. - Нужно канат надеть обратно...
         - Да, проблема... - равнодушно говорю я. Ветер плутает меж колонн со странным гулом, легким и сухим на звук, падает нарезанный мрамором солнечный свет, рисуя прямоугольники на пыльном, терпком полу спортзала. Во мне растет раздражение против мальчишки, я вдруг понимаю, что никакой опасности нет. Я перестаю раскачиваться на канате, и любуюсь бабочкой, пролетающей сквозь тяжелый, солнечный и пыльный воздух спортзала. Я не заметил, в какой момент исчезли колонны и зал снова стал обыкновенным.
         - Вы не подадите мне канат? - вежливо спрашивает мальчишка.
         - Я бы с радостью, мой мальчик, да только вот не дотянуться мне.
         - Может, можно... добросить?
         Я понимаю, что прекрасно контролирую слова мальчика. И вообще, скорее всего это я сам болтаюсь под потолком, в одном из своих детских пароксизмов самоотрицания.
         Меня вдруг охватывает скукой и безысходностью. Я чувствую, что мальчика не спасти, но он и не погибнет, а только испытает боль при падении, и эта боль передастся и мне. Мне уже снился этот сон, снилась эта боль падения, после которой мне в детстве было страшно лазить на канат. Это был мой детский сон, и сейчас я получил возможность рассмотреть его с точки зрения взрослого человека.
         Сон не выдержал этого понимания и лопнул, вытолкнув меня назад. Я проснулся с ощущением ожидания.

* * *

         Школа таилась, окруженная мертвыми голыми деревьями. Ее недавно выкрашенные бордовым цветом стены словно символизировали какую-то переспелость. Вокруг была тишина, уроки уже начались, и я, опрометчиво забыв, что виден из двадцати с лишним окон, пошел на пространный школьный двор. Это было огромное футбольное поле, идеально ровное, в мелкой буро-коричневой траве и черных вытоптанных проплешинах возле ворот, потускневшее, гулкое железо которых было выкрашено черно-белыми секторами. По краям поля уцелела известковая разметка, а за его границами блекло-разноцветными призраками стояли турники, лесенки и прочие стальные изобретения для сворачивания детских шей, напоминавшие остов крошечного сказочного мирка.
         Я пробежался по полю, представив мяч и некую цель для удара этим мячом, и понял, что с удовольствием погонял бы в футбол именно на этом поле, по-весеннему грязном, но жестком и утоптанном. Я дошел до турников, где дал полу атрофировавшимся своим мышцам когда-то привычное задание. С удовлетворением я отметил, что еще не бесповоротно отяжелел, но выход на две дался мне с таким трудом, что стало противно. Я мстительно насиловал себя упражнениями, пока в глазах не помутнело, и не забегали яркие черно-белые жуки. Тогда тяжело дыша и трогая сердце с идиотским удивлением - бьется- то как! - я уселся посреди песочницы для прыжков в длину, с темным, сырым песком и окурками.
         Довольно долго я сидел, тоскуя по ограниченным и ярким чувствам, испытанным мною во сне. Я пытался вспомнить, видел ли я себя взрослого, когда мне в детстве снился этот сон. Тогда я висел под потолком, и не мог отпустить руку и упасть, потому что все на меня смотрели. Поэтому сегодня я и прогнал оттуда всех, испытывая ужас: вдруг никто не послушает и жадные до смерти дети останутся тупо стоять в зале, шурша и лопаясь жвачными пузырями... Но я все же позволил себе упасть - это падение я помню - в ту ночь я впервые в жизни проснулся с рассветом и долго удивленно пялился на казавшуюся мне сверхъестественной кроваво-розовую облачную красоту.
         Я с удовольствием курил трубку, пока паническая мысль о том, каким идиотом я выгляжу для недоумков-детей и скептических настроенных к новичку учительниц не отравила мне отдых. Выбив трубку о подошву и смешав теплый, рассыпчатый пепел с влажным, прилипчивым песком, я поспешил в школу, ощущая себя чуть ли не оплеванным актером.
         Входная дверь тяжело захлопнулась за мной, меня встретил уютный запах то ли пищи, то ли пота, огромные белые часы с агрессивным безликим циферблатом и бледная, сводчатая перспектива стеклянного коридора. Я проследовал по тихому холлу первого этажа к двери своего кабинета. В раздевалке, между немыми рядами одежд в каком-то замкнутом поиске шествовала нянечка, развешивая шарфы и варежки по местам. Она что-то тихо завывала, или бормотала, и посмотрела сквозь меня, когда я слабо поклонился ей. Пока я возился со своим замком, я прислушивался к нервическому перешептыванию двух девочек, дежурных по этажам, а также с некоторым даже удовлетворением отметил, что из кабинета стоматологии доносились ноющие и сверлящие звуки.
         Мой кабинет был нем и пуст, воздух в нем как-то странно отравился. Комната имела вид застрявшей во времени декорации, места, которое нельзя привести в движение, обжить. Принесенные мной кое-какие книги, приемник, чайник и тапочки выглядели не смягчающими обстоятельствами безликого кабинетного естества, а лишь нервичным, жалостливым дерганьем испуганного человека. Я начал панически соображать, как еще оживить свое рабочее пространство, автоматически раздеваясь до носков и напяливая тапочки. По полу тянуло холодком, я задрал ноги на стол и рассеянно взял в руки оставленные давеча на столе картотеки. Вчера мне удалось найти Сашино дело: мальчик и впрямь был очень странным. Во-первых, он был не так мал - пятый класс, но совсем не развит физически. В первом и втором классах его считали чуть ли не гением, так что даже перекинули на класс вперед, после чего мальчик потерял интерес к учебе, перестал расти, и, кажется, стал проявлять признаки чрезмерной замкнутости. Конечно, причина где-то в семье, так что, как я ни ненавижу это, а придется выходить на контакт с родителями Саши.
         Мне кажется, стук в дверь родился из моего предчувствия стука. Иногда, во всяких таких мелочах, меня преследует какая-то дурацкая сверхпроницательность. Или, может, это обыкновенное мысленное притягивание неприятностей, не знаю. Я никогда не гоню тяжелые мысли. Они облепляют меня, как мухи, и питаются какой-то душевной слизью, принадлежащей мне.
         Тем не менее, вошел мальчик лет десяти, с какой-то нелепой улыбочкой, худощавый, подвижный и явно лишенный сдерживающих факторов поведения. Все его знания о типовом пиетете к старшим ограничились скомканным, придурковатым "здрасьте". В этом было что-то отвратительное, я мигом представил, как этот щенок капризничает за обедом или поливает грязью какого-нибудь тихого, заторможенного одноклассника.
         - Здравствуйте, молодой человек, - произнес я. Безусловно, это было худшим приветствием. - С чем пожаловали?
         - Мы пожаловали с тем, что Клавдия Дмитриевна нас послала сюда. Иди, говорит, Петя, и пока с тобой психиатр не поговорит, не возвращайся.
         - А вы что же, прямо так и пошли, как честный мальчик?
         - А я и есть честный мальчик.
         Мальчишка почесал свою светловолосую голову. Первоначальный мой шок прошел, я анализировал свою ненависть к мальчику. Действительной причины найти не удалось, я чувствовал себя слишком неуверенно на зыбкой почве его шутовства.
         - Что же, присаживайтесь, честный человек.
         Не знаю, что заставляло меня поддерживать этот шутейный тон.
         - Спасибо, - он чуть ли не заискивающе улыбнулся и сел, как-то сгорбившись, и стал похож на карикатурного китайца. Он все время почесывался, я узнал в этом некоторый родственный мне нервический жест. Положительно, маленький психопат начинал мне нравиться.
         - Ну, что там у вас с Клавдией Дмитриевной?
         - Да ерунда какая-то.
         - Наверное, если б это было ерундой, она бы не посылала тебя ко мне...
         - Да это у нее еще старинная идея, меня к психиатру направить... Даже родителям советовали, только мама обиделась и чуть ее саму не послала... А теперь вот вы появились.
         - Но что-то же послужило поводом, не правда ли?
         - Да, она юмора не понимает.
         - Наверное, она просто не принимает.
         - Чего не принимает?
         - Юмора! Чего ж еще? На уроках не терпит веселья. Что за предмет?
         - География...
         Я представил себе несколько блеклых карт, скучную таблицу роста численности граждан КНР за 1989 год на странице учебника и усталую, молодую пышногрудую училку, брюнетку с подведенными глазами.
         - Тебе скучно на ее уроках?
         - Ну, в общем, да.
         - И что ты делаешь, что бы развлечься?
         - Ну, так... Рисую, пою, болтаю, вспоминаю...
         - Что вспоминаешь-то?
         - Один день. Мне как-то приснился голос, который сказал, что я умру в следующую субботу. И вот я пытаюсь вспомнить, что я делал в тот день, когда ждал что умру...
         - Это когда было?
         - Да осенью этой.
         - Хочешь, я тебя загипнотизирую? - неожиданно произнес я.
         - Это зачем? Чтобы я как зомби стал?
         - Ну, не совсем. Просто ты вроде как уснешь, и будешь путешествовать во времени. Может, вспомнишь тот день...
         - Давайте, - равнодушно произнес он.
         - Хорошо. Садись поудобнее, расслабься... Или лучше вот что - ложись-ка на эту кушетку.
         Пока шалопай передвигал свои ленивые ноги, я лихорадочно пытался вспомнить фрагмент из какого-нибудь фильма, посвященный гипнозу. Я, к сожалению, не имел ни малейшего представления о том, как это делается. Ученик, наконец, взобрался на жесткую, обитую клеенкой кровать, не удосужившись даже разуться. Впрочем, тем, возможно, и лучше.
         - Итак... Погоди, а как Клавдия Дмитриевна поймет, что ты был у меня?
         - Не знаю, как она поймет. Я вчера пришел просто так, говорю: "Был я у вашего псих-доктора, поговорили, хороший мужик, только курит много", а она: "Рябинин, из класса долой! К психиатру шагом арш!" Не поверила, представляете?
         - М-да... А твое имя...
         - Петя.
         - Ага... Значит, курит много? - машинально переспросил я, пытаясь вспомнить учительское общество в столовой и догадаться, кто была эта проницательная Клавдия Дмитриевна.
         - Ну да. Пол коридора табачищем вашим провоняло, - безапелляционность, с которой Петя выговаривал все это, лежа на спине, держа руки как-то закрепощено, по швам, была мне каким-то странным образом приятна. Я понял, что вся беда этого мальчишки в том, что он не умеет держать язык за зубами и выговаривает все, что удачно ложится наперекор общему мнению. Может быть, он часто и порой удачно - по мнению одноклассников - острит, может обращает слишком много внимания на девчонок в классе... Наверное, способен хамить учителю, но вряд ли злоупотребляет этим.
         - Гм, - пробурчал я. - Не знаю. У меня хороший табак, не то, что вы на переменах курите... Ладно, это пустое все. Ты лучше-ка расслабься, закрой глаза... Так, полностью расслабься, дыши глубоко и медленно, вдох, выдох... Как волны на море - вдо-о-ох, вы-ы-ы-дох, вдо-о-о-о-х, вы-ы-ы-дох... На море-то был?
         - Угу, - пробурчал неохотно Петя, будто сосредоточившись на чем-то.
         - Дыши, тело расслабленно, руки неподъемны, тебя сковывает тяжесть, чувствуешь, ты словно исчезаешь, твое тело есть море, оно растекается и собирается, вдох, выдох, растеклось, собралось... Думай о том, что ты ни о чем не думаешь, повторяй про себя: "Я ни о чем не думаю, я ни о чем не думаю", так, продолжай...
         Говоря все это, я глядел в окно, на замершие в весенней истоме клены. Посреди собственной фразы я начал ощущать какой-то непоправимый разлад внутри себя, мне даже вдруг показалось, что я вспомнил тот день, тот миг, то обстоятельство, при котором какая-то важная частица души покинула меня... Петя подозрительно затих на кушетке. Лицо его было несколько тревожно нахмурено, руки слабо подрагивали. Рот был искривлен, словно в плачущей гримасе, только слабо, будто это слабый отголосок его плача во сне, едва дошедшая до тела подсознательная эмоция.
         - Я ни о чем не думаю я ни о чем не думаю я ни о чем не думаю... - вдруг затараторил мальчишка. Я обеспокоено глянул на него: уж не делает ли он вид, что и впрямь впал в какой-то транс? Это было бы удивительно...
         - Ни о чем не думаю ни о чем не думаю...
         - Суббота, - сказал я не то что бы тихо, но равнодушно. Петя притих ненадолго, затем заулыбался. - Ты умрешь в эту субботу. Припомни-ка...
         Улыбка сползла с его лица.
         - Выпал снег с утра... Я хотел долго поспать, но проснулся раньше всех. Засыпал когда, забыл, но проснулся и сразу вспомнил...
         Петя говорил тревожно и в то же время отстранено. Было довольно жутко, учитывая безжизненный солнечный свет, лившийся от окна, из затерянной тишины заднего школьного двора, на который выходило окно кабинета. Я весь напрягся и как-то затосковал особенно, почти как в детстве, перед самой отправкой в летний санаторий.
         - Все спят, вставать не за чем... Ничего не хочется, лежать невозможно, в кровати какие-то крошки дурацкие... За окном небо серое, низкое, я смотрю, как в некоторых местах оно сливается с цветом балкона... Тишина, соседи спят... Я вспоминаю, как они долго вчера ссорились, а затем ночью меня разбудил какой-то стон... Так и не понял, отчего стонали и кто, кажется соседка... Ночь рваная вышла вся, ходил в туалет в темноте, звуки страшные свет такой яркий... Тяжело стоять... Я вспоминаю про голос, думаю, что надо весь день пролежать в кровати, тогда смерть не заметит меня... Начинаю ждать смерть.
         Мне чудятся шаги в коридоре. Это папа. Мне страшно, папа заглядывает в мою комнату, у него вздутое заспанное лицо... Я притворяюсь спящим, он закрывает дверь в мою комнату. Теперь я отрезан от квартиры, я должен сидеть в комнате... В комнате тесно, пыльно... Я иду на балкон. Прохладно, свежо. Я хочу открыть балконное окно, но оконная рама защелкнута на верхний шпингалет... Приставляю стремянку, открываю верхний замок... Окно не открывается, оно как-то застряло, словно село или искривилось от сырости... Вчера весь день шел дождь, и ночью, кажется... Я толкаю окно, не поддается, толкаю сильней, оно распахивается, я теряю опору и равновесие, я па-а!..
         Петин голос оборвался коротким вскриком, после чего он весь как-то вытянулся и напрягся, судорожно и слепо перебирая руками в воздухе. Глаза его были сомкнуты, и удивительно напоминали пуповины, все лицо искривлено гримасой отчаяния и боли. Мне показалось, что ребенок вот-вот взорвется или сойдет с ума. Я, охваченный паникой, судорожно и неумело натягивал ботинки, чтобы бежать куда угодно, подальше отсюда. Я видел, что в кабинет заглянула стоматологичка, ощутимо вздрогнула, увидев скорченного Петю, и выскочила. Я все пытался напялить ботинки, из которых будто бы исчезло внутреннее пространство, как если бы это были ботинки, принадлежавшие статуе. Я понял, что уже около минуты ощущаю себя статуей, и только моя душа, ошпаренная ужасом, мечется в расширенном от стресса пространстве моего тела.
         - Петя, проснись! - вдруг заорал я. Влетела стоматологичка, начала совать какой-то пузырек под нос мальчику. Тот, продолжая слабо подрагивать всем телом, открыл глаза, озираясь вокруг с каким-то пустым спокойствием, слегка удивленно, будто впервые осознав наличие предметов и вообще внешней жизни.
         - Вот, так, тихо, спокойно, тихо-тихо-тихо... - стоматологичка буквально ворковала над приходящим в себя мальчишкой. Я как был в одном ботинке, вышел вон из кабинета, прихватив второй с собою.
         На крыльце басистые старшеклассники обменивались тяжеловесными анекдотами. Их хохот показался мне вымученным, рожденным в раскаленных горнилах страха перед одиночеством и желания казаться пригодным к основным событиям подростковой жизни.
         Напялив, в конце концов, непослушный ботинок, я стал исследовать свои карманы, обнаруживая со злобой, что забыл трубку в кабинете. Вернуться туда сейчас казалось мне невозможным.
         - Господа, не угостите ли папиросой? - спросил я, после нескольких секунд нелепой борьбы с собой.
         С лестной поспешностью я был одарен белым цилиндриком. Сигарета показалась мне какой-то ватной на ощупь, я растерянно теребил ее в руках, не замечая пламени зажигалки, выставленного на максимум и полыхающего, как вечный огонь, возле моего лица.
         - Прикуривайте, - произнес подросток. Я мельком глянул на его блестящее, угреватое лицо, со странным кофейным оттенком вокруг низко посаженных, будто подслеповатых глаз. По всему лицу его в каком-то удивительном хаосе были растыканы требовательные, чернявые волосенки. Я прикурил, подавив тошноту и закрыв глаза, чтобы не видеть мясистых пальцев с утопленными в сырой, желто-розовой плоти ногтями.
         - Спасибо, - выдавил я. Мне нужно было тут же, прямо сейчас уйти, но я сделал опрометчивый вялый жест головой и как-то неохотно стал отходить, так, что последовал вопрос:
         - А это вы психолог?
         - Да-а... - протянул я.
         Молодежь понятливо притихла, жадно куря и давясь в уме недооформленными восклицаниями интереса и восторженной симпатией ко мне. Я решил не дожидаться очередной бестактности и спросил сам:
         - Говорят, на какой-то пикник за город поедем? Вы-то как?
         Они засмеялись, переглядываясь с таким видом, будто я спросил, кто из них уже переспал с девчонкой.
         - Пикник, да - как-то неоднозначно промямлил наконец тот, что дал мне прикурить. - Высадка на пересеченной местности...
         Они опять загадочно заржали. По-видимому, это была аллюзия на какой-нибудь армейский анекдот, только что рассказанный. Я выдавил смешок, с ужасом чувствуя, как разум податливо склоняется к бессмысленной вежливости. Надо было курить скорее, но сигарета не лезла в меня, я мучительно подавлял кашель, недоумевая, что за дрянь они курят.
         - А вы уже это... Ну, выявили это... психа какого-нибудь? - спросил вдруг самый рослый детина, долго топча окурок ногой.
         - Да.
         - Из какого класса?
         - Не из какого. Не из класса, - поправился я устало. Мне было лень доводить эту шутку до конца.
         - А откуда?
         - Просто из жизни.
         - И где он?
         - Перед вами.
         Некоторое время они молчали, недоуменно переглядываясь, пытаясь понять, не имею ли я кого-нибудь из них в виду. Затем начали смущенно прыскать задавленными смешками. В их глазах теплилось пренебрежение. Вялого веселья хватило, все же, чтобы раздалась очередная глупость:
         - А скажите, это очень... ну, плохо, что мне не снятся эротические сны? - Спросивший парень смотрел на меня как-то слишком весело. Я угадал за насмешкой настоящую тревогу пополам с гордостью, и мне стало вдруг значительно легче, как- то прояснилось и обеззлобилось на душе, словно я получил какие-то легкие деньги или помог женщине затащить коляску по лестнице в подъезд.
         - Это прекрасно, - как-то даже выспренно произнес я. - Это просто здорово.
         Молодые питекантропы недоуменно, с затаенными во взглядах ухмылками переглядывались.
         - Ладно, я пошел, - заявил, наконец, самый рослый детина. Все побросали окурки и начал спускаться по заплеванной лестнице. Задавший вопрос юноша замешкался, и, смущенно обратив ко мне беззащитное, все в каком-то белесом пушке и рытвинах от выдавленных прыщей лицо, спросил:
         - А нормально, когда ты умираешь во сне?
         Я смотрел на мелкие волоски, в дружном обилии росшие на кончике его носа, и меня пробирала жажда насилия. Собраться с мыслями мне было не так уж просто.
         - Ну, в принципе нормально. Да... Но если тебя это беспокоит, и ты хочешь обсудить это подробней, заходи ко мне в кабинет.
         - Хорошо.
         Он еще посмотрел на меня пару секунд как-то излишне внимательно, словно пытаясь вообразить себе нашу следующую встречу, а затем оставил меня одного, среди прихваченных весенним морозцем плевков и окурков, катаемых весело ветром. Некоторое время я наслаждался одиночеством, пока несколько маленьких, серьезных девочек не вышли из школы. Я замерз, пока глядел, как они размеренным, бодрым шагом шли через футбольное поле.

* * *

         - Что это за бесчеловечные опыты вы тут проводите? - со снисходительным любопытством спросила меня стоматологичка, когда я, замерзший, потирающий руки и плечи, вошел в кабинет. Пети не было. Стоматологичка встала с кушетки и, засунув руки в карманы, отошла к окну. Я не мог ей ничего ответить, размышляя, какова будет ее реакция, если я вдруг скажу, что люблю ее. Устало вздохнув, я молча сел на кушетку.
         - Вы собираетесь отвечать? - в ее голосе была карательная внимательность.
         - Да-да.
         Она скептически покивала головой и отвернулась к окну.
         - Я вроде как загипнотизировал его. Он разве не сказал вам?
         - Он не помнит.
         - Чего не помнит?
         - Да ничего, фактически. Помнит, что пришел к вам, что наврал чего-то про тетю Клаву, а потом очнулся на этой больничной кушетке...
         - Да, глупо вышло...
         - Глупо?
         - Уверяю вас, ничего страшного с ним бы не произошло, - сухо выдавил я.
         - Теперь легко говорить.
         - Да и говорить не о чем. Просто неожиданная реакция, возможно, следствие какой-то детской травмы...
         - А что же вы сбежали отсюда, как истеричка?
         - Отлично. Слово найдено.
         Она усмехнулась, затем грациозно отвернулась от окна ко мне лицом и, со странной, оценивающей усмешкой глянув на меня, вдруг, плюхнулась в мое кресло и положила ноги на стол, скинув двумя легкими движениями свои туфли. Обнажились ее изящно скомканные тесной обувью ступни, худые, с длинными, смешными трапециевидными пальцами. Затем она сделала вид, что затягивается трубкой, и, изобразив на лице тяжелую задумчивость, начала медленно листать мою картотеку. Она что-то беззвучно шептала, возвращалась от страницы к странице, хмурясь и изредка похохатывая. Я с ужасом узнал свои безумные ужимки. Особенно когда стоматологичка запустила руку под майку и шумно почесалась. Это было оскорбительным и в то же время захватывающим зрелищем...
         Стоматологичка вдруг вскинула брови и посмотрела на меня испуганно.
         - С чем пожаловали, молодой человек?
         Я стоял в смятении, лишь вздыхая и улыбаясь бессмысленно, не в силах участвовать в спектакле, затеянном стоматологичкой.
         Стоматологичка нервно побарабанила пальцами столу, затем улыбнулась глупо и пробормотала:
         - Ну, что же вы молчите? Давайте я хоть вас загипнотизирую?.. Делать-то все равно нечего...
         Я вдруг понял всю ужасающую, глобальную мощь своего позора. Я представил себе, как стоматологичка через какую-то потайную щель наблюдала за мной все эти дни из своего пропахшего детскими ртами убежища, заполняя собственные тоскливые будни зрелищем нового диковинного зверька. С холодным, равнодушным любопытством, без интереса, с легкой брезгливостью, от нечего делать... Мне подумалось, что возможно так же она смотрела бы на меня, если б я упал с корабля в воду и она, единственный свидетель этого, медлила бы бросить мне спасательный круг. Просто стояла бы и любовалась моими неловкими действиями в темной, медленно разделяющей нас воде.
         - Как прикажете понимать это лицедейство? - вдруг надменно выпалил я. Стоматологичка в голос расхохоталась, но паясничать перестала и встала из-за стола.
         - Ах, как угодно... - с жеманной усталостью ответила она, запрокинув голову и вскинув руку ко лбу в бессильном жесте. - Мне все равно. Я пойду, пожалуй. Вы тут не шалите без меня, никого не гипнотизируйте! - она игриво погрозила мне пальчиком и действительно вышла.
         Я уселся на кушетку, растерянный и разбитый. Какое-то сонливое оцепенение завладело мной, словно вдруг я очутился в солнечный полдень на даче, в жужжащем и жарко дышащем ароматным теплом саду. Такое чудное, тягучее чувство, толком ни сна, ни яви нет, все словно расплывается и уходит на дальний план и любое человеческое действие кажется подвигом воли против аморфной мощи жары и покоя.
         Из этого можно выйти лишь чудом, неожиданным чаепитием, сном, необходимостью делать что-то тупое и изматывающее, как, например, распутывать лески, ковыряться с велосипедным колесом или варить обед.
         Меня спас телефонный звонок, неожиданно раздавшийся в моем кабинете. Он исходил откуда-то из-под стола, приглушенный и почти нереальный. Словно повинуясь какому-то чутью, я открыл один из ящиков стола. Старый, дисковый аппарат уютно гнездился в пустом, пахнущем древесной пылью ящике, и трезвонил, негромко и мелодично. Не понимаю, кто спрятал это ласковое существо в этом темном, тупом месте?
         - Привет.
         Голос был мужской, неуловимо знакомый. За мгновение в памяти промелькнуло несколько лиц.
         - Привет, - я решил не выказывать собственного смятения.
         - Как дела?
         - Очень хорошо.
         - Да? Геморрой прошел?
         - Что? Какой геморрой?
         - Никакой.
         Голос приобрел механические нотки, какое-то отстраненное равнодушное звучание, точно говоривший отвлекся или задумался.
         - Какой, на фиг геморрой? Кто это вообще? -раздраженно вскричал я.
         - Никто. Вася Пупкин из третьего "Б".
         - Господи, ты что ль, Павел?
         - Наконец-то...
         - Ну, ты даешь... Мистификатор хренов. Нашел время, я тут сижу замороченный весь...
         - А что ты такой замороченный?
         - Да тут вообще творится. Всякое.
         - Ты в горниле, что ли, бед разнообразнейших? Табак дедушкин кончился, что ли?
         - Какой ты примитивный...
         Я улыбался так сильно, что начали дергаться губы. Волна сентиментальной радости охватила меня, даже глаза предательски заслезились. Не знаю, чего меня так развезло, но я почувствовал, будто Павел - персонаж совершенно иного мира, такого знакомого и близкого мне, но сейчас именно почему-то недоступного, ушедшего навсегда, невозобновимого.
         - Ну, как твои инфантилы латентные поживают?
         - Хорошо поживают... Слушай, может, встретимся сегодня?
         - Встретимся? Ну, давай...
         Минут через пять мы окончательно договорились у меня дома, так как ни один обычных наших кабаков не показался нам по карману. Пашка работал доставщиком пиццы. Работа не пыльная, оставляет место для тяжелых раздумий. Так он обычно характеризовал ее, немного смущаясь.
         Повесив трубку, я в замешательстве прошелся по кабинету, не находя себе места. Что-то гнало меня прочь отсюда, какая-то выталкивающая сила. Недолго думая, я вышел из кабинета и, постояв в нерешительности возле дверей стоматологички, пошел в столовую купить булок. Я заметил, что пристрастился к ним, и, пожалуй, слишком быстро.
         По пути в столовую меня догнала стоматологичка.
         - Послушайте, вы не обиделись?
         - Да нет, с чего бы это?
         - Ну, мне просто показалось так...
         - Вовсе нет, - соврал я еще менее убедительно.
         - Может сходим в парк, погуляем? Знаете, тут есть один замечательный парк... Недалеко.
         - Прямо сейчас?
         - Ну, зачем прямо сейчас? После школы.
         Я представил, как мы будем бродить по голым, бесцветным аллеям, беззвучно и безмолвно, силясь нарушить давящую тишину деревьев, ища слова, достаточно нейтральные и безобидные, чтобы не начинать разговор, способный завести нас слишком далеко.
         - Ко мне друг сегодня собирался приехать, - пробормотал я уже возле дверей столовой.
         - А, ну ладно, - произнесла она с готовностью, чуть ли не облегченно. - Тогда до встречи на пикнике. Десять ноль- ноль, "Белорусская". Не обижайтесь на меня, ладно?
         - Да все в порядке...
         Внутрь столовой я вошел уже один, жалея, что никак не смягчил обстоятельства отказа, и вообще, был обиженно черств, как забытый на полке сухарь, в своем стремительном и тупом движении в столовую.
         Ладно, на пикнике все образуется. Я ощутил это даже с некоторым сожалением, как будто имела какое-то значение моя уверенность в том, что прорвется наконец эта томительная пелена неопределенности и эксцентричной, недосказанной натянутости между нами. Или будто тот факт, что она прорвется, действительно расстраивает меня, будто мне мила эта наша чудная, молчаливая прелюдия, неохотно, что ли, или как-то безысходно, словно у нас нет выбора, разыгрываемая нами.

* * *

         Пятницу я встретил с легким похмельем, даже, скорее, с недосыпом, вызывающим схожее с похмельем чувство. В квартире царил отталкивающий запах долгой ночной посиделки, стол в комнате обиженно застыл, умертвив на себе остатки пива, свернувшийся и затвердевший сыр, несколько иссохших оливок. Лужицы, разводы и хлебные крошки, раздавленное печенье на ковре. Неподъемная, давящая статичность бардака, оставленная тремя нетрезвыми, невеселыми людьми. И какой черт дернул Павла прийти с этой странной девицей?
         Умывшись с усилием, я прошел на прокуренную кухню, автоматически вытряхнув переполненную табаком и окурками пепельницу в переполненное ведро. Половина содержимого пепельницы весело, вызывающе раскинулось по полу, заставив меня устало, обреченно чертыхнуться. Пока шумел нагнетаемый электричеством чайник, я прибирался на кухне, притащив из комнаты и утилизовав объедки.
         События вчерашнего вечера тихо отмирали в памяти, уступая место требовательному желанию вспомнить сегодняшний сон. Что-то такое снилось интересное...
         Павел пришел часам к семи, сразу сказал, что ненадолго, чем не расстроил, так как почему-то привел какую-то девицу. Сперва я испуганно принял ее за проститутку. Она развязно смеялась, оба были чуть навеселе, в общем, настроение мне испортили. Я успел сделать несколько торопливых, беспокойных затяжек на лестничной клетке, пока они раздевались и осваивались.
         Оказалось, что девушка - менеджер, старший сотрудник и почти начальник Павла, то есть их ситуация была еще хуже. Павел поправился, как-то заматерел скоропостижно; мне он сказал, что я выгляжу замороченным придурком и все по-прежнему слушаю дурацкую музыку. Музыку мы выключили, сели пить чай, который обернулся вином и пивом. Вино было у меня, а пиво Павел принес с собой.
         Целый вечер они испытывали меня, рассказывая о своей работе и порываясь расспросить меня о моей, однако, лишь только я начинал отвечать на их нелепые вопросы, девица начинала скучать и хватать разные книги. Особенно меня смущало ее частое повторение слов типа "порнография" и "копец". Достоевский - "порно", Миллер - "копец, порно". А это что за музыка? "Копец, вообще".
         Наконец мы с Павлом зарядили ей какой-то идиотский фильм, забытый у меня одной из старинных приятельниц, и ушли на кухню, курить и разговаривать. Но она и туда пришла, сказав, что смотрела этот мрачный фильм. Покурила с нами и начала нести бред про своего первого парня, который был морским десантником, и в день десантника выпил четырнадцать бутылок пива, после чего отнял у мента лошадь и ускакал в неизвестном направлении. В общем, вместо того, чтобы излить душу, я вчера излил только желчь, проблевавшись хорошенько после их ухода. Это было часа в два ночи, после настойчивого стука в пол соседей снизу, нервной пары стариков, извращенно любящих тишину.

* * *

         Электричка подходила к платформе медленно, с какой-то измученной предопределенностью. Пыльная, вылинявшая, она появлялась из черноты тоннеля, словно из мрачного прошлого. Я успел заметить машиниста, тот рассеянно оглядывал детей, красочными пятнами рассеянных по бесцветному перрону.
         Дети галдели, навевая уныние и страх перед будущим. Паршивцы из старших классов явно раздобыли где-то спиртное - я понял это по бессмысленным смешкам и перемигиваниям, которые сперва принял за обычный кретинизм. Нескольких особенно буйных, сыпавших отборными пошлостями учеников я был бы не прочь скинуть под надвигающийся поезд. Впрочем, я пытался успокоить себя тем, что и сам когда-то был школьником и вся эта агрессивная скованность общего веселья и для меня когда- то была воплощением полной жизни.
         Стоматологичка стояла, сонно облокотившись на низкую ограду перрона, покрытую, словно глазурью, толстым слоем блеклой зеленой краски. Рядом с ней стояла серьезная девочка-изгой, оказавшаяся дочерью стоматологички, Катей. Этой странной новостью я был слегка придавлен в самом начале нашей сумбурной встречи, в центре зала мрачной "Белорусской". Стоматолог держала девочку за руку и что-то мечтательно говорила ей, другой рукою поправляя ее светлые волосы. Та равнодушно кивала словам матери, разглядывая людей на станции. В основном это были накрашенные пенсионерки, сдобные и сморщенные, с угловатым величием толкающие перед собой свои скрипящие коляски; их невзрачные старики бессмысленно косились на школьников, втайне мечтая задать им трепку, или навести на них скуку своим невнятным ворчаньем.
         Переборов свой шок, я все же старался держаться поближе к ним обеим, теша себя иллюзией нашей со стоматологичкой общности, однако та упорно не замечала этого. Сдержанно представив меня своей дочери, вежливо и натянуто улыбнувшейся, глядя на мой подбородок, стоматологичка на дальнейшие мои попытки завести светскую беседу неохотно отвечала дежурными вежливостями. Однако, когда я решил было отвязаться от нее, обратилась сама. Попросила сигарету и кивнула на целующихся в каком-то влажном, грязном бетонном углу нищих.
         - Повсюду любовь, - с глупой ухмылкой заметил я. Она отвернулась с таким видом, словно совсем иное имела в виду.
         В вагоне электрички мы сели все-таки рядом. Основной учительский состав набился в первый вагон, наверное, ближе к очагу возможного крушения поезда. Я поймал на себе несколько призывных взглядов завуча и заметил пасмурный интерес в глазах физрука, когда учителя, веселой, неловкой гурьбой садились, демонстративно держась вместе, в вагон. Мужчина в военном свитере тоже произвел несколько растерянных пассов руками в воздухе, приглашая меня к взрослому, ответственному походному авангарду. Однако я отмолчался, тупо улыбаясь, предпочитая уединится в невнятной близости со стоматологичкой. Она в свою очередь не замечала людей вообще, и сразу по приходе в вагон, с обреченностью какой-то, уткнулась в книгу. Катя тоже рассеянно листала дурацкий, пестрый девичий журнал. Я с тоской подумал о забытой мною книге. Вспомнил, как мучительно долго собирался, проснувшись в последний момент, и обычным образом пожертвовал легким завтраком ради лишних минут приторного, тяжелого утреннего сна. Снилось мне черт знает что, даже женщины, совсем уж под утро. Какое-то яркое томленье влюбленности, принесенное сном, цепко засело во мне.
         Я обвел блеклое, измученное людьми нутро вагона, как-то неубедительно, фальшиво наполненное детьми. Шум, издаваемый ими, казался мне абсолютно невыносимым, не только плотным, режущим ухо отдельными похотливыми выкриками, но и каким-то бездушным, как скрежет заводского цеха. Прочитав пару строк из книжки стоматологички я понял, что вряд ли смог бы читать своего тихого, призрачного Шмелева в этом вертепе, и решил выйти в тамбур. Катя бросила на меня машинальный, безучастный взгляд, стоматологичка, реагируя на образовавшуюся пустоту на месте меня, достала из мутного пакета огромный, требовательно спелый персик и заложила ногу на ногу. В ее худощавых ногах тоже была какая-то требовательность, флегматичная и тяжелая призывность.
         Я вышел в тамбур с омерзеньем. Не уверен, что не выскочил бы из поезда, не закройся двери перед самым моим носом. Это было классическим пресечением попыток к бегству. Поезд захлопнулся и не трогался, в этом была особенная напряженность бездействия. Дети продолжали галдеть, уже натянуто, томясь стоянкой и ожидая прилива сил с началом движения состава. Я тоже замер в странно напряженном ожидании отправки. Слабое солнце, пробиваясь сквозь пыльные стекла, приятно нагревало щеку. Другая щека мерзла.
         - Будете персик? - толкнула меня как-то по-студенчески в бок невесть откуда взявшаяся стоматологичка. Поезд дернулся, тупая звонкая волна прошла по всему составу, как нервный сигнал внутри некоего древнего, продрогшего в ледяных скалах чудовища. Стоматологичка с неожиданной, показавшейся мне лживой пассивностью пала на мою грудь, не столь широкую и твердую для такого экстравагантного испытания. Я тупо привалился к стене, давшись крепко копчиком о ледяную трубку стоп- крана.
         - Простите, - с достоверным смущением пробормотала вкусно пахнувшая сознательной, контролируемой женственностью стоматологичка, глядя вбок и держа мелко покусанный персик в худой, легкой руке.
         - Ничего, продолжайте, - нарочито пошло пошутил я.
         Поезд набирал ход, двигалась унылая картина привокзального перепутья, просторного и безликого. Это мерное движение, постоянное слияние и отмежевание стальных, тускло мерцающих параллелей словно заменяло нам диалог, по крайней мере я поймал себя на том, что мысленно проговариваю некие фразы, обращенные к стоматологичке. Однако это был такой вздор, который вечно копошится в голове, но на язык дается крайне неохотно, и потому я молчал, демонстрируя стоматологичке свой дурацкий профиль и играя желваками. Впрочем, совершенно напрасно - та тоже глядела в окно.
         Я повернулся к ней и невольно залюбовался сумеречной, гладкой простотой ее бледного лица. Затем осторожно наклонился к ее плечу, вернее, к персику, все еще зажатому в руке, и несколько самонадеянно куснул, как-то забывшись, расслабившись. Стоматологичка удивленно глянула, но не выразила недовольства. Персик был суховат, видимо, перезрел. Либо какие-нибудь параноидальные нитраты, не знаю.
         - Вы курить будете? - спросил я, достав свой бумажный пакет с табаком и без удовольствия жуя.
         - Разумеется, - с мягкой кокетливостью ответила стоматологичка.
         - Бросать не пробовали? - Я произнес это равнодушно, рассеянно.
         - Зачем? - спросила стоматологичка.
         - Ну, так... Избавиться от лишней зацепки.
         - За что зацепки-то?
         - Ну... За бренность жизненной инициативы, я не знаю. Просто, зависимость лишняя. Не знаю... - Она посмотрела на меня тревожно и взыскательно, как если бы ей вдруг показалось, что у меня накрашены губы или мелькнула под мышкой потертая кожаная кобура с мрачной, кичливо торчащей черной рукояткой.
         - Ничего-то вы не знаете, - в едва ли не бабьей, простоватой манере вздохнула стоматологичка. Настал мой черед тревожно взглянуть на нее. Уж не пропустил ли я каких-нибудь тревожных симптомов недалекости? Нет, нет, просто проклятый женский артистизм.
         Какое-то разговорное томление набирало во мне свои обороты, прорываясь в бессмысленных ошметках фраз и рождая рахитичные, недееспособные идеи вроде той, что я воплотил в следующем вопросе:
         - Вы, как медицинский работник, наверняка имеете некий опыт по, так сказать... Ну, грубо говоря, расширению сознания, что ли... Ну, насколько я знаю, в медицинских институтах, среди молодежи процветают интересы к познанию некоторых экстремальных, пограничных, что ли, состояний психики. А вы не производите впечатления человека, стоявшего в стороне от основного маятника событий.
         - Что, простите?
         Ее удивление было настолько искренним, что я смутился.
         - Простите. Просто я вдруг вспомнил свою юность, и как-то поостыло все внутри, свело что-то... Мы же с вами одного примерно поколения...
         Мне казалась симпатичной ее манера делать лицо, казавшееся ей самой непроницаемым.
         - Да? И какого же?
         - Ну, уж не потерянного.
         - Это почему же?
         - Потому что... нам негде было потеряться.
         - А-а...
         Мы чуть помолчали, ощущая никчемность разговора. Она выпускала дым легко, как-то незаметно, скромно, что ли.
         - А что вы читаете? - зачем-то спросил я.
         - Примерно то же, что и все...
         - Так, так... А поконкретней?
         - Боже, да какая разница? Евангелие.
         Пейзаж московских окраин за окном, вымученный, усталый, лишенный снежного облагораживающего покроя, замер в какой-то застывшей, декоративной хаотичности со всем своим железным ломом, скамейками, хламными прудиками, неровными тропами и запущенными, пыльными газонами со слежавшейся прошлогодней травой. Даже школьники притихли, пребывая по большей части в искренней созерцательности. Я видел их сонные, сосредоточенные неизвестно на чем лица сквозь железно-стеклянную, бестолково танцующую на ходу дверь, разделяющую салон и тамбур. Еще я видел расслабленно бредущую по вагону Катю, взросло зевающую в ладную, гибкую ладонь.
         Окно в тамбуре было разбито. Гулял холодный ветер. Я порадовался, что никто из детей еще не обнаружил такой замечательной возможности бросаться бутылками, плеваться и орать на редких людей, неуверенной походкой бредущих вдоль рельсов. Я закурил и высунулся в окно, ожидая момента, когда мне захочется подавить желание выскочить из поезда, однако не дождался, и на всякий случай отошел от окна. Стоматологичка зябко трогала себя и жмурилась, глядя на меня привычно, без интереса. "Что, уже?" - мучительно подумал я.
         Катя вошла в тамбур и сразу, игнорируя нас, подошла к выбитому окну и высунулась, да так далеко, что я невольно вздрогнул и промычал что-то, означающее предостережение. Ветер играл ее волосами, светлыми и густыми, она закрыла глаза, уверенно подставляя лицо, могущее впоследствии стать прекрасным, потокам холодного воздуха. Я невольно засмотрелся и не заметил, как стоматологичка, с нелепой для нее нервной поспешностью, бросилась к девочке и вырвала ее из объятий воздушного потока.
         - Катя! - торжественно и гневно произнесла стоматологичка. Катя, как ни в чем не бывало, посмотрела на нее, а затем обняла, уткнувшись лицом в ее пальто. Не уверен, но, кажется, она слабо улыбалась в этот момент. Стоматологичка, закрыв глаза, гладила ее по голове.
         - А вы что же? - равнодушно спросила она, затягиваясь. "А че я-то?" - чуть не переспросил я, однако вовремя спохватился. Не известно, за кого бы меня приняли. В любом случае, это было бы перебором по примитивизму.
         - М-да, я как раз собирался, э-э-э... вмешаться, - произнес я неуверенно.
         - Мама, не ругай его. Он же психолог! - подняла голову Катя. С нее слетел налет сонной задумчивости, она стала похожа на простую девочку с недостатком общения. Стоматологичка хмыкнула, как мне показалось, презрительно, и закрыла глаза, прислонясь к стене. Я впитывал в себя картину уравновешенной безысходности, светлой и простой, которую являли мать и дочь в этом пропитанном вонью железном ящике, тряска, сквозняк и грохот которого, казалось, не касались их.
         Однако это не могло продолжаться действительно долго. Я тихо вернулся в вагон и честно попытался заснуть под всепоглощающий шум железного хода состава, имея альтернативой только пойти проведать учителей в соседнем вагоне. Однако это бы дало старикам ощущение моей никчемности тут, рядом с "вечно недовольной Ольгой Вениаминовной". Хмыкнув в полусне, я кажется, отключился.

* * *

         - Больше не могу тащить этот дурацкий котелок, - взмолилась Марина Анатольевна. Физрук мрачно обернулся на нее и, не слова не говоря, протянул руку. Передав ему котелок, Марина Анатольевна рассеянно улыбнулась.
         Мне не в чем было упрекнуть физрука. Он тащил огромный рюкзак, набитый несусветным провиантом. Похоже, этой поездкой столовая хотела избавиться от всего продовольственного старья, залежавшегося на изъеденных мышами полках.
         Мужчина в военном свитере оказался учителем ОБЖ, каким-нибудь полковником, списанным за абсолютной безвредностью. Он тащил сумки с призрачно мерцавшим арсеналом шампуров. Восемь сумок мяса несли учительницы.
         Мне досталась палатка и сундучок с медикаментами. Свое раздражение я гасил, разглядывая безжизненный лесной пейзаж. Время от времени я ловил взглядом красный шарф стоматологички. Она шла демонстративно прямо, поглядывая по сторонам и словно не замечая огромной сумки в своих руках, бившей ей по ногам.
         Лес казался полной фикцией. Ни снега, ни листьев на деревьях, ни травы под ногами. Только полусгнившие остатки предыдущей осени и черные голые деревья. Своим шумным караваном мы вклинились в какую-то молчаливую паузу лесной жизни, в момент, похожий на тот, когда человек вдруг просыпается за несколько минут до звонка будильника.
         Дети разбредались по лесу неохотно. Они были смущены бессмысленностью природы и негромко разговаривали друг с другом. Я захотел с кем-нибудь поговорить. Лучше всего было бы просто нести какую-нибудь околесицу какому-нибудь понимающему человеку, но здесь этот номер не прошел бы даром. И без того на вокзале физрук с кривой усмешкой спросил меня, где мой пулемет или палица. Он так и сказал - палица. Признаться, я был удивлен. Я уже забыл, о чем вещал в столовой накануне поездки, поэтому в ответ удивленно и неприязненно хмыкнул. Для всех я выглядел как настоящее трепло.
         - Вам не кажется, что дети очень посерьезнели в лесу? - догнав завуча, обратился я к ней. - Думаю, это положительный результат, оказываемый биотоками пробуждающейся природы.
         Произнеся это, я невольно почувствовал себя подлизой, предателем собственной инфантильности.
         - Что вы, конечно! Вот если б мы могли зимой в Крым поехать! - мечтательно протянула завуч. Она была одета в фиолетовое спортивное трико, облегавшее ее, исполненное поздней женственности, тело. Я думаю, люди чувствуют себя как-то по особенному в подобных одеждах.
         - Почему же зимой? - удивился я.
         - Увы, лето - не лучшее время для детского совместного отдыха в принципе, и потом - жара...
         Я задумался, почему лето не лучшее время для детского совместного отдыха. В голову лезли теплые метафоры пытливой половозрелости, но не хотелось бы спрашивать напрямик об этом, и выглядеть недоумком в глазах завуча, женщины решительной и спокойной.
         Дорога в лесу становилась все хуже и хуже. Заходили мы в лес по наезженной автомобилями колее. Сейчас, спустя минут двадцать ходьбы, дорога начала портиться, стали попадаться раскуроченные участки, с торчащими из подсыхающей жирной лесной глины бревнами и ветками елей. Мне нравились эти памятники тревожной водительской энергетики.
         - А вы читали Паустовского? - вдруг спросила меня литераторша, с трудом поспевающая за основной процессией. Ей выдали хоть и легкие, но объемистые полиэтиленовые пакеты с салфетками.
         - Ну, так, в масштабе, отведенном школьной программой, и то не все. А что?
         - Нет, нет, ничего. Просто это его места, здесь он нередко бывал, охотился и прогуливался по лесу...
         Литературша высказывала все это сдержанно, как-то грустно.
         - Мне почему-то кажется, что детям чуждо глубокое, полное восприятие ландшафта. Это приходит с возрастом, я думаю, когда расширяются и другие психологические рамки личности, - заметил я, по возможности, невзначай.
         - Вы находите? Что ж... Странно. Многие ребята пишут очень глубокие сочинения о природе. В творчестве, например Тургенева...
         - М-да? Это интересно. Я в детстве ненавидел такие темы, и всегда выбирал что-нибудь аналитическое.
         - И каков, так сказать, был ваш средний бал?
         - Не помню... - соврал я. - Не думаю, что высок. Вряд ли мои сочинения были глубоки или как-то особенно удачны. Наверное, просто бессмысленные нападки на положительных героев, попытки оправдать отрицательных...
         - Какой здесь воздух особенный... - вздохнула счастливо завуч.
         - Да, это - очень особенное место! - поспешил согласиться я. И тут же выпалил: - А что же Михаил Летович с нами не отправился?
         Уже предчувствуя холодную стену раздраженного молчания, я инстинктивно вжал голову в плечи.
         - Он очень хотел пойти, но в последний момент у него изменились планы, - поспешно и почему-то даже доброжелательно произнесла завуч. - Что-то в семье, кажется, у его жены булимия... Ему пришлось везти ее в больницу.
         - Да, да, я слышала что-то подобное, - вставила литераторша. - Только по-моему, у нее не булимия, а рак.
         - Что вы говорите? - сухо удивилась завуч и тут же окликнула физрука: - Семен Андреич, вы уверены, что мы правильно идем?
         Физрук как-то затравленно обернулся и улыбнулся одним ртом, сделав слабый кивок головой. Кажется, он удивился вопросу.
         Обдумывая услышанное, я любовался темными, заплаканными соснами, изредка попадавшимися среди аутичных берез и елей. С усилием я представил себе Михаила Летыча, угрюмо торопящегося домой, к жене, зажатого в автобусе крепкими старухами, с портфелем в одной и кефиром в другой руке. Что должен чувствовать директор обыкновенной школы, сидя в своем кабинете, поедая свою теплую квашенную капусту или засматриваясь, в преддверии надвигающегося вдовства на дородную повариху? Я силился понять это, до тех пор, пока наша цветастая процессия не достигла заветной поляны.
         Место было странное, ограниченное с трех сторон плотным сосновым лесом, а с четвертой - узенькой, но быстрой речушкой, делающей сквозь поляну плавный изгиб. Старая, мертвая трава на поле напоминала шубу, провалявшуюся всю зиму под московским соленым снегом. Где-то посредине поля лежал огромный черный камень, на котором сидел ворон. Потревоженный нами, ворон тяжело сорвался с камня и улетел. Будто душа камня покинула свою монументальную обитель.
         Я стоял возле самой поляны, в месте, где лесная дорога плавно переходила в шершавую равнину поля. Этот пустынный уголок казался мне кульминацией унылой умиротворенности, исходившей от всей сегодняшней поездки. Я заметил, что не один стою в некотором замешательстве: завуч, учитель ОБЖ и еще несколько учительниц стояли группкой, сложив сумки, глядя вокруг с тихим пытливым восторгом, словно пришли в собственный дачный сад после зимнего городского перерыва.
         Из созерцания меня вывел нарочито бездушный, обязательный оклик физрука. Он просил принести и помочь установить палатки.

* * *

         - Хотите пирожок? - спросила меня завуч. Я внутренне напрягся. Удивительно, когда кто-то предлагает вам еду.
         - Ну, в общем-то, да... Признаться, палатка порядочно утомила меня.
         - Это ничаво! - произнесла она весело. - Это с непривычки. Нате.
         Я принял из пухлых, домашних рук завуча глянцевый, с трещиной пирожок. Это был последний, измятый экземпляр; сквозь рваное тесто было видно скорбное, черное нутро.
         Палатка внушительным шатром высилась за моей спиной. Все руки были в пыли и особом налете, который появляется от возни с дурным металлом. Я неуверенно посмотрел на свои руки.
         - Об палатку изгадился, - пролепетал я. - Сходить, помыть, что ли...
         - Ну, вы съешьте, и помоете? - брови завуча просительно взметнулись на четверть высокого лба. Ровно легли на лоб аккуратные морщины.
         - Мария Андреевна, а еще есть?
         С этими словами к нам подскочил расхлябанный, скворчащий соплями мальчик. Подмышкой его был зажат трехлитровый термос, с какою-то адскою орхидеей на алюминиевом боку.
         - Нет, Павел, - просто сказала завуч. - Больше пирожков нет.
         Мальчик стоял, словно информация не коснулась не то, что мозга, но даже и ушей. Он напомнил мне моего пса, который напыщенно, со строго выпяченной костистой грудью и с блаженной улыбкой на черной, украшенной забавным гребешком губ пасти, частенько выпрашивает у меня лишний кусок вареной говядины. Повинуясь давательному рефлексу, выработанному у меня моим добропорядочным сеттером, я протянул пирожок мальчишке.
         - Павел! - строго произнесла завуч. - Человек устал, палатку для вас ставил, умаялся... Его надо поддержать калорийно. Ты пойди к Марии Анатольевне, у ней должны быть бутерброды с повидлом и пряники.
         - Не хочу я пряников! - обиженно пробубнил мальчик и, как-то дергано, ушел, не взяв моего пирожка.
         - Отчего вы так, Мария Андреевна? Пусть бы его съел, я б обошелся... - сказал я, с удовольствием вгрызаясь в прохладную двоичность пирожка.
         - Конечно бы, обошлись, - улыбнувшись добро и слегка пожав мне локоть, завуч удалилась. Стоит ли вообще говорить о моем недоумении?
         Я пошел к речке, глядя под ноги, любуясь желто-бурым рисунком мертво слежавшейся, но не запыленной, как на городских пустырях, травы, неряшливые пучки которой покрывали частые кочки, словно макушки неких вкопанных по самые уши в землю великанов. Дети как-то бесшумно, сдержанно, но с интересом, играли большим, синим мячом в вышибалы. Я обратил внимание, что никто не старался кинуть сильнее и попасть точнее, никто не бегал с пеной у рта - все словно разыгрывали обыкновенный детский досуг. Несколько светлых детских голов склонилось над шахматной доской, пестревшей черным и желтым. Доска с резными фигурами казалась некой концентрацией, очагом напряжения рассеянных в скромной палитре этого поля красок.
         Кто-то пытался в прохладном безветрии запустить цветастого воздушного змея. Это показалось мне перебором, змей не взлетал, топорно врезаясь в сонную, печальную землю, словно роскошная, но не проснувшаяся до конца бабочка. Я изредка ловил на себе цепкие взгляды разукрашенных курящих девиц. Эта жуть притягивала мое внимание, и я не без страха отводил взгляд от наглых, густо прокрашенных щелей их бессмысленных глаз. С преимущественно высветленными волосами, одетые во что-то одинаково уродливое, девочки странно молчали, пока я проходил мимо, сверля меня своими глазами, похожими на черные бойницы на неприятно румяных, пухлых лицах.
         Другие девочки продолжали свое, начатое еще в электричке, отстраненное чтение, расположившись умиротворенным, самодостаточным островком, возле самого камня. Я мгновенно влюбился в их тщательно расправленные, застиранные пледы, бережно и будто даже композиционно разложенные, в их блестящие фольгой и бутылочными горлышками завтраки, в их вымученные осанки и досадливые ухмылки, направленные на шумных сверстников. Я представил себе худого, бледного, словно измученного опиумом Льюиса Кэролла, сидящего в их молчаливом сообществе. Я невольно позавидовал количеству любви, которое получил бы апатичный гений, иронично сталкивающий доверчивых, юных граций в свой ласковый, иррациональный мирок.
         Недалеко от камня зарождался будущий костер. Физрук исступленно долбил топором по изящной, со светлыми чешуйками полупрозрачной кожицы, сосне, стоящей на самой опушке. "Почему бы ему не пойти подальше в лес и не найти какую-нибудь высохшую рухлядь?" - с тоской подумал я.
         Река текла уютным полумесяцем, уходя в коряжистую лесную топь, омывая симпатичный песчаный островок, добраться до которого можно было бы, закатав штаны до колен. Мне захотелось на островок, такой желтый, чистый, не истоптанный. Я снял ботинки, пошевелив теплыми пальцами ног в воздухе, подставляя свои нежные, городские пятки слабому весеннему ветерку. Сделал несколько неуверенных шагов по спящей, ледяной земле, по сухой траве, оказавшейся на удивление приятной, мягкой на ощупь. Быстрая мутная вода мгновенно обожгла ноги холодом, отдавшимся во всем теле нервным, болезненным спазмом. Дно было мягким, песчаным, с редкими камнями, зализанными течением. Ступни будто исчезли, я перестал их чувствовать и уже с уверенностью не мог сказать, иду ли я по дну или по воде. Невольно я даже посмотрел себе под ноги, чтобы прояснить эту ситуацию.
         Добравшись до островка, я долго растирал и приводил в чувство ноги, сидя на холодном песке, рассыпчатом и мягком, но не как летом, а как-то по-другому, безжизненно, что ли. На общем берегу появилась стоматологичка. Держа руки в карманах и чуть сутулясь от легкого, по сути теплого, но здесь, возле быстрой реки, более холодного ветра, она долго смотрела на мои нелепые действия.
         - Не угостите сигареткой? - спросила она, когда я уже зашнуровал ботинки и наслаждался прилившим к ногам теплом. Я хотел ответить "нет", но почему-то не смог. Вместо этого я поднял значительно палец, выдерживая паузу, а затем, как ни в чем не бывало, скинул боты и пошел по воде. Не знаю, зачем мне был нужен этот дешевый трюк. Стоматологичка неторопливо присела и протянула руку, когда я подобрался, опять не чувствуя ног.
         - Зажигалки у вас нет? Я свою в сумке оставила... - рассеянно пробормотала стоматологичка. Я начал судорожно рыться в карманах, стараясь не выдать своей паники. Пальцы почему-то плохо слушались, я чуть не уронил свою потертую, бензиновую красавицу-зажигалку в воду. Найти б ее стало проблемой в буроватом, несшем мелкий лесной мусор течении.
         - Как водичка?
         - Недурственно. Освежает голеностоп. Улучшает кровообращение. Сводит с ума. Лишает сна и аппетита.
         Мы постояли немного, я понял, что начинаю привыкать к температуре, но вместо гордости ощутил страх.
         - Смотрите, не простудитесь.
         - Разве вы позволите мне заболеть?
         - Конечно, нет.
         Она продолжала спокойно курить. Я чуть помялся, но когда мне показалось, что я теряю сознание, я двинулся обратно, к сиротливо дожидавшимся меня ботинкам. На середине пути меня окликнула стоматологичка.
         - А как же я? Я тоже хочу на тот берег.
         Это был отчасти игровой садизм, не лишенный, впрочем, дурацкой соблазнительности.
         - Ну, так извольте...
         Я сделал недвусмысленный жест, приглашающий стоматологичку в воду. Она улыбнулась, склонив голову и сделав руками такой полудетский зовущий жест, одними ладонями протянутых ко мне рук. Я вдруг почувствовал себя неким большим, тупым животным, развернулся и пошел к ней, преодолевая течение, норовившее, казалось, подкосить и снести меня.
         - Давайте на закорках, я боюсь, вы меня не выдержите! - со скрытым возбуждением произнесла стоматологичка в ответ на мои распростертые объятия. Я скривился, но спорить не стал.
         - На закорках как-то по-уродски, - почти прошипел я, не чувствуя уже не только ног, но и ничего вообще, кроме нервического напряжения холода.
         - Что? Что вы там говорите?
         - Забирайтесь скорее, - раздраженно сказал я, поворачиваясь спиной.
         Стоматологичка почему-то не заставила себя ждать, оказавшись довольно легкой и даже нежной. Сигарету она не бросила, вежливо предложив мне затянуться. Вернее, просто впихнув ее между моими натужно изогнутыми губами. Может быть, это было неосознанной попыткой как-то утешить себя, но мне показалось, что я почувствовал приятную плотность ее грудей, всегда казавшихся мне небольшими. Впрочем, сомнительно, через два-то пальто...
         Оказавшись на том берегу без сил и без ног, я устало повалился на песок и начал усиленно растирать ноги. Стоматологичка заинтересованно прохаживалась по песку, ковыряя носком сапога камни и сталкивая в воду какие-то грязные бумажки и прутики, зимовавшие здесь. Река бездумно подхватывала уродливые дары.
         - Выпейте, вам сейчас нужно.
         Фляжка, строгая, стальная, с долго отвинчивающимся маленьким колпачком, шершаво напиленным по широкой грани, хранила коньяк. Я сделал рекордный для себя глоток этого тяжелого, напряженного зелья. Однако прошло без обычного рвотного позыва, а уж разошлось внутри волной такого приятного тепла, что я глотнул еще.
         - Пейте, пейте. Это шотландский коньяк, настоян на желудях.
         - Мне это, к сожалению, ни о чем не говорит.
         - Я вам говорю, и не "ни о чем", а о коньяке.
         - Забавная лексическая игра, - заметил я, подняв взгляд на стоматологичку. Та смотрела на меня, как мне показалась, влюбленными глазами. Мне очень часто кажется, что женщины смотрят на меня влюбленными глазами. Наверно, я что-то путаю, какое-то другое чувство. Да, скорее, всего...
         Коньяк начал действовать, знакомясь с ранее прибывшим пирожком в моем животе. Я представил их деловую, унылую беседу в застенках моего еще пока здорового желудка. Стоматологичка сделала глоток, и вернула мне фляжку. Я тоже глотнул. Ощущение приторной и в то же время безвкусной, какой-то активной затхлости, на мой взгляд, свойственное коньякам, возвращалось, но я уже выпил слишком много, чтобы обращать на это внимание. Впрочем, пока еще коньяк лез в меня, и я чувствовал, как тяжелый, черный камень оживает внутри, готовясь вскоре сорваться с нежно пригревшей его души. Мне, как и юности, все еще не нужно много зелья...
         - Нравятся мне такие фляги, - произнес я, тупо разглядывая матовую, в узоре мелких, бессмысленных царапин поверхность фляги.
         - Обычная двухсотграммовка. Голландия...
         - Да вы опытный штурман, как я погляжу... Не даром я подкатывал к вам с этим дурацким вопросом в электричке.
         - С каким?
         - Ну, с этим... Да, черт с ним. Лучше скажите, каким образом вы заливаете туда коньяк? А? Горлышко к горлышку, или через воронку? Проливаете мимо, небось? Я бы над тазиком делал...
         - Над тазиком, - задумчиво повторила стоматологичка. И с некоторой долей зависти добавила:
         - А немного вам надо...
         - Звезд с неба не хватаем!
         Я залил себе в рот остатки, чуть не поперхнувшись, пустив прохладную, чайного цвета струйку по подбородку. Ну и мерзкое зрелище, должно быть... Бедная стоматологичка.
         - Шнурки-то завяжите. И флягу давайте.
         - Быстро он как-то действует, - пробормотал я, неловкими руками переплетая шнурки.
         - Свое дело знает.
         Я с блаженной улыбкой оглядывал желтый простор нашего островка. На той стороне реки длились скромные события пикника. По-чаячьи кричали дети, взмыл в небо наконец-то змей, (видать, мальчишка попроворней взялся за дело) - высилась убогая, кривоватая башня будущего костра. Сделанная из серых, залежавшихся под снегом поленьев, вперемешку со свежесрубленными, узловатыми стволами сосенок, эта постройка была устрашающа, словно деревянная аллегория бури, застывшая в гибельном танце посреди поляны, уходящей вдаль маленькими, опрятными кочками. Кривое, щепастое, сучковатое, высилось молчаливое тело будущего костра, будучи уже огромным, в рост человека. От него исходила демоническая, тупая сила.
         - Ого! Кого они собираются испечь? Или будут через огонь с шестом прыгать?
         Стоматологичка хмыкнула чему-то своему, не моей шутке.
         - В прошлом году был еще больше. Дядя Сема изощряется.
         - Физрук?
         - Угу.
         - Чувствуется присущая неудачникам и спортсменам тяга к монументальной, увековеченной сиюминутности.
         - Да перестаньте вы. Он неплохой мужик, простой такой. Очень детей любит.
         Я показался себе брюхастым, лысеющим энергетическим вампиром со своей убогой ненавистью к этому простому, беззлобному парню, физруку дяде Семе. А все моя ревность, конечно же...
         - А что у вас с завучем?
         - Ничего.
         - Ишь ты, ничего! А мне показалось, у вас с ней давняя распря...
         - Что давнее?
         - Недоразумение. Конфликт. Я подумал, может, вы хотели провести реформу в образовательном процессе? Наверное, ратовали за введение школьной формы и за ограничение нормы сладкого для детских полдников, а так же за одноразовые шприцы для медсестер и аппараты, торгующие презервативами в учительских туалетах...
         Стоматологичка тревожно глядела на меня, не пытаясь даже улыбнуться.
         - Я не пьян, не пугайтесь.
         Особенно нелепым, я чувствую себя, когда отрицаю свое опьянение.
         - Чего мне бояться?
         "Меня", - ответил, было, я, но передумал. Вместо этого я с приятной усталостью тяжело повалился на песок, глядя в изменчивый серо-голубой небесный ландшафт.
         - Почему природа красивая? - проговорил я бессмысленно в небо. Под затылком тихо хрустел песок, набиваясь в волосы, но мне было плевать. - Она же рациональна. Она же устроена, чтобы просто жить, не жертвовать собой и не мыслить, не любить и не каяться...
         Я осекся, поймав себя на безотчетной лирической ноте.
         Помолчав, стоматологичка произнесла:
         - Я должна что-то ответить?
         - Нет-нет, что вы. Это я так... А что у физрука... Дяди Семы с этой, молоденькой... Мариной Анатольевной, да? - я приподнялся на локте, вытряхивая из волос маленькую песчаную бурю.
         - Это у вас профессиональный интерес?
         - Сугубо.
         - Да ничего. Пара абортов.
         - Эхе... У нас ведь не будет ничего такого?
         - Верните меня обратно, на тот берег.
         - Простите, я пошутил глупо.
         - Думайте, что говорите.
         - Впредь... Думайте что говорите впредь, - с бестолковой задумчивостью твердил я. Стоматологичка вздохнула тяжело. Я ощутил волну усталости и скуки и испуганно посмотрел на нее. Она сидела, откинувшись телом назад и опираясь на руки, вытянув скрещенные ноги. Уютное, скраденное облаками солнце ровно высвечивало ее красивое лицо. Изящной маской показался мне ее горделивый, утонченный профиль.
         Я резко поднялся, нарочно пытаясь вызвать головокружение, и, не зная, что предпринять, стал тупо всматриваться в песчаные узоры, пытаясь выплеснуть хоть что-нибудь из ходящей ходуном, взволнованной души. Меня раздражала моя статичность, какая-то, возможно, мною же и вымышленная, сутуловатость, и то, что я чуть пошатывался, словно безвольно колеблясь на ветру. Мне хотелось преобразиться в ловкого, крепко сбитого и уверенного в себе человека. Это все алкоголь. Еще пару лет назад в подобном настроении я забирался на крыши домов, на деревья, норовил выпрыгнуть из окна, если попойка происходила в невысоко расположенной квартире или дачном домике. Нес околесицу, танцевал и норовил обниматься со всеми подряд, излагая мысли настолько сиюминутные и случайные, что они казались подноготной моей души. Сейчас же меня хватило лишь на унылое, неправдоподобное двустишие:
         - Я трогать руками хочу песок, обнимать корявые сосны. И еще я хочу прострелить висок, потому что вы так несносны...
         Я был на подъеме, искусственном и недолговечном.
         Стоматологичка молчала, все так же глядя куда-то вдаль. Лишь по странной улыбке, застывшей на ее лице, я догадался, что она слышит меня. Вдруг она словно ожила и помахала рукой, улыбнувшись еще шире. На той стороне стояла Катя, как-то хитро и доброжелательно глядя на нас.
         - Как это вы? - крикнула она, сложив руки рупором. Это было ни к чему, и так слышно было.
         Я предоставил стоматологичке ответить, но та, видно понадеялась на мою словоохотливость. Промолчав неестественно долго, ожидая, что другой ответит, мы в итоге заговорили вместе.
         - По воде, Катенька, по воде аки посуху! - заорал я.
         - Перепрыгнули, помнишь, как в кино? - закричала стоматологичка, тоже сложив руки рупором. Возглас вышел из нее как-то замедленно, будто ее голосу пришлось проделать дополнительный путь внутри тела, прежде чем выйти наружу. В этом было что-то трогательное.
         - А к вам-то можно? - спросила Катя.
         Я понял, что это вопрос преимущественно ко мне. Еще я заметил завуча, шедшую под руку с Мариной Анатольевной. За ними, насупившись и кусая пряник, шел физрук. Они остановились возле Кати.
         - Так вот вы где? А что это вы спрятались?
         В миролюбивом тоне завуча слышались стальные нотки тупого любопытства. Марина Анатольевна смотрела то на меня, то на стоматологичку, словно ища на наших лицах скрытый смысл нашей уединенности. Физрук же вообще не обращал на нас внимания, спустясь к реке и оттирая песком и водой свои руки.
         - Все ясно, - как-то неприятно произнесла Марина Анатольевна.
         - Мы не прятались... - только и смог ответить я.
         - Не прятались, но нашлись, - улыбнулась завуч. - А мы хотели позвать вас в карты поиграть.
         - Или в вышибалы, - добавила Марина Анатольевна.
         - Или за шашлычком поглядеть, - как бы между делом, не поднимая головы, пробубнил физрук. Я даже скорей не услышал, а почувствовал, как он сказал это.
         - Шашлык это дело, - неохотно пробурчал я. Не хотелось возиться со скользким, холодным мясом...
         - Ну что вы, есть, кому заняться шашлыком, - величественно произнесла завуч. - А вот вами, по видимому, некому, - она шутливо погрозила мне пальцем и улыбнулась.
         - А давайте все сюда, к нам? Я перенесу, а? - предложил я экзальтированно, даже страстно. Мне вдруг вправду захотелось перетащить их всех на этот островок. Я представил себе нашу странную, уютно расположившуюся на песке компанию. Наверное, мы бы лениво перебрасывались шутливыми, галантными подначиваниями, женщины бы мелодично смеялись, а мужчины старались хлестко, громко хлопнуть картами по выровненной песчаной площадке. А Катя бы сидела рядом с нами и читала книжку, не обращая на нас внимания...
         - Нет, уж лучше вы к нам, - произнес физрук, как ему показалось, довольно удачно. Он сам рассмеялся, несколько грубо, но не без мелодики, и посмотрел в поисках одобрения на Марину Анатольевну. Та одарила физрука недолгим взглядом, улыбнувшись подчеркнуто, и вновь вернулась к пристальному разглядыванию стоматологички.
         - Да уж, Семен Андреич абсолютно прав. Мы вас у палатки ждем. Между прочим, там и вино у нас имеется, - как-то многозначительно глянув на меня, словно заметив мое опьянение, завуч чинно поклонилась. Взяв безвольный локоть физрука под руку, завуч стала уходить. Марина Анатольевна замешкалась, отдавшись осознанию тонкой грани, разделявшей учителей на "стариков" и "еще вроде нет", осознанию, только-только родившемуся в ее загадочной скрытной душе.
         Катя тем временем невозмутимо расшнуровывала свои высокие ботинки, сидя на самом краю невысокого, но крутого обрыва.
         - Ты что, Катенька, на тот берег собралась? - как-то тревожно, нежно, но и с какой-то направленной на нас со стоматологичкой провокацией спросила Марина Анатольевна.
         - Да, Марина Анатольевна, - вежливо ответила Катя.
         Я бездействовал, ожидая, по меньшей мере, просьбы хоть от кого-нибудь из женщин, окружавших меня, перенести Катю на этот берег. Стоматологичка молчала с каким-то бесящим меня спокойствием, точно это моя обязанность перетаскивать всех подряд через весеннюю речку. Марина Анатольевна жалостливо смотрела на нас, оценивая свои шансы быть причастной к нашему скромному кружку вечно недовольных и молодых новичков. Катя, сняв ботинки и засучив штанины, шевелила смешными, коротким пальцами ног, держа их на весу, стоя на самом краю берега. Ботинки она, не долго думая, перебросила прямо через реку. Те упали недалеко от меня и от реки, чуть не угодив в воду.
         - Я иду! - крикнула победоносно Катя и стала неловко спускаться на руках, ногами щупая глинистую стенку обрыва. Когда нога ее коснулась жгучего холода реки, с лица мгновенно исчезла решимость и веселость. Она удивленно и даже сердито ойкнула, но подняться вверх сил у нее не было. Оставалось одно - опускаться обеими ногами в жадную, бессонную воду ручья.
         - Ну, как? - злорадно спросил я.
         - Н-нормалек, - произнесла натянуто Катя, стараясь как можно скорее перейти на наш берег, неуверенно пошатываясь, словно идя по скрытому под водой канату. Лицо ее было сосредоточенно и хмуро. Я сочувствовал ей и в то же время никак не мог отделаться от злорадного довольства. "А всего только надо было попросить меня..." - думал я, ужасаясь своей бездушности.
         Марина Анатольевна с мучением на лице смотрела на Катю. Стоматологичка же беззаботно, и как мне показалось, даже с нарочитой беззаботностью, протягивала к Кате руки, шутливо готовясь принять ее в свои объятья.
         - Ой, мам-моч-ки, - по слогам, сквозь сведенные судорогой зубы пробубнила Катя, неловко выбегая из воды и прячась в объятьях стоматологички. Я с запоздалой услужливостью поднес и положил рядом с ними Катины ботинки. Этот жест остался без внимания. Мне впору было вообще уйти с этого острова, оставив парочку ни в чем не нуждающихся девушек одних. Что я и сделал, перескочив топкий, узкий перешеек, отделявший островок от совсем уж другого, свободного берега. Там я остался в полном одиночестве, и побрел в сторону не многоцветно пестревшего голыми деревьями леса. С того берега печальной вестью доносился детский гомон. Здесь был лучше слышен приятный, ритмичный звон разных птиц, носящихся в спокойном, пустом и прохладном воздухе. Я шел и шел, глядя себе под ноги, ожидая ласкового окрика сзади, всматриваясь в загадочные мелкие частицы полевой флоры, похожие на сложные инопланетные постройки, живущие своим смыслом, сложным, независимым и даже незаметным для нас, таких больших и ранимых, людей.

* * *

         Некоторое время я бродил вдоль опушки леса, подобно очнувшемуся от весенней спячки медведю или внезапно вышедшему из запоя леснику, растерянно оглядывая тихие, пустые, готовящиеся к весеннему преображению леса. Я вспоминал времена, когда мы с институтскими друзьями навещали осенние поля, так же растерянно, беспомощно расхаживали по холмам, тронутым осенней сонливой прохладою. Ближе к вечеру мы обычно устраивали пикник со скудной, принесенной из города снедью, неумело разводили костер, устало обсуждали бурные, восторженные, нередко мрачные наши подмосковные мистерии. Иногда подобные разговоры заканчивались сладкой трясиной сплетен или нелепой, постепенно втягивающей в себя всех участников ссорой. Помню, однажды, возомнив себя всеми оскорбленным, я ушел от товарищей и долго прозябал, один на один со внезапно появляющимися в светлом, вечернем небе звездами и шорохами отходящего ко сну полевого мирка, казавшегося мне бездонной пропастью загадочных событий. В этом податливом, замкнутом мирке я казался себе воплощением некого незримого ока властителя; разгребая густое сплетение травы, я наблюдал загадочный, торопливый ход насекомых по черной, теплой и влажной земле.
         Я самовлюбленно довольствовался невмешательством в их почти незримый, беззащитный мирок, краем уха слыша приближающиеся окрики ищущих меня друзей. Их раздраженные голоса возвращали меня к обычной жизни. Помимо потаенной признательности и любви к ним, я испытывал тень сожаления о невозможности полного, вечного одиночества тут, в сыреющей, торопливо отдающей последние запахи траве.

* * *

         Сухая трава горела в ранних сумерках.
         План физрука был прост: сначала выжечь всю поляну, пока смеркается, а затем подпалить свое чудовищное детище, стоящее посреди поляны и являющееся третьим по величине объектом, после палатки и камня. Хотя, возможно, кто-то из учеников поджег траву, или она сама загорелась от неаккуратного обращения с окурками.
         Я как раз закончил шнуровку своих ботинок, после того, как вернул на "большую землю" стоматологичку и ее сонную дочь. Они позвали меня спустя где-то час после моего ухода, слишком долго, по-моему, оставляя без внимания мои праздные, одинокие шатания.
         Зато стоматологичка была отменно мила и даже зачем-то чмокнула меня в щеку, уже на берегу, когда я, стараясь казаться как можно менее измученным, осторожно поставил ее на землю. Я чувствовал себя манекеном, пособием по отработке благодарности. Хотя стоматологичка, похоже, была искренна: ее поцелуй был словно мотылек, нежно и вскользь коснувшийся щеки во время неспешной велосипедной прогулки.
         Пахло шашлыком, приготовленным на отдельном, непрезентабельном костеришке, разведенным беззвучным и не суетящимся зря обэжистом. Угли еще теплились в специально вырытой земляной чаше, рядом с которой я понял, что на самом почти замерз. Да еще вдруг ветер принес откуда-то отголоски далекого дождя. Редкие, бессильные, но леденящие кожу капли загнали повизгивающих девочек под мой брезентовый шатер, где они шумно наслаждались мясом и обособленностью. Несколько особо терпеливых девочек остались держать над исходящей волнами тепла угольной ямой тонкие прутики с неумело натыканными толстыми кусками хлеба. Капли дождя коротко шипели, возникая черными точками на углях, сбивая нежную белесую труху.
         - Как рыбаки зимой, - кивнул я стоматологичке на жарящих хлеб учениц. Та усмехнулась, уж не знаю, не из вежливости ли отвлекшись на секунду от тревожного вглядывания в небо. Катя тут же присоединилась к девочкам, вместо прутика используя свободный шампур. Девочки с сомнением посмотрели на новшество.
         Юноши чинно, величественно трапезовали шашлыком под открытым небом, презрев капюшоны, болтавшиеся на спине почти у каждого из них. Многие ребята, словно в трансе, терпеливо бродили вслед за неспешно расползавшимися волнами огня.
         Учителя сидели чуть в стороне в блаженном, тихом пережевывании жареного мяса. Их кружок остался без существенных изменений, разве что жесткие скамейки столовой заменяли бледные, трухляво-сырые бревна.
         - Милости просим, - с набитым ртом заговорил дядя Сема, делая приглашающий жест. Мужчина с бакенбардами, одетый в мешковатый, не шедший его худощавой фигуре анорак, безмолвно метнулся к миске с шампурами и выхватил два, густо увешанных покрытыми запекшейся корочкой кусками.
         - Кто же умудрился такую прорву шашлыка наготовить? - поинтересовался я, торопливо откусывая сочное, горячее еще мясо.
         - Благодарите родительский комитет, - высокомерно произнесла какая-то женщина, бросив на меня изучающий, даже оценивающий взгляд. Она и еще несколько, мною доселе не виданных особ, должно быть, и представляли этот самый комитет. - И лично Семена Андреича. Это он с рынка двадцать килограммов свинины принес.
         - Да как это же вы донесли, Семен Андреич? - с какой-то издевкой изумился я.
         - На "жопере" своем докатил, - буркнул неохотно физрук. Лицо его было перепачкано соусом, в общую миску с которым он механично, густо макал свои обкусанные, недопережеванные куски. Простой такой, детей любит, не без раздраженья вспомнил я слова стоматологички.
         Импровизированный стол располагался на широкой клеенке, постеленной на землю. Зелень, помидорчики, шершавые луны лавашей, какие-то влажные, невзрачные салаты. Несколько консервов тушенки никчемно стояли друг на дружке, окруженные так же игнорируемыми яблоками. В пластиковых стаканах, еще полных, чернел "Ай-Серез", несколько бутылок которого горделиво высилось на импровизированном столе. Я вытащил еще пару стаканов из уже сильно укороченного цилиндра чистых стаканчиков. Так же безмолвно мужчина с бакенбардами налил нам со стоматологичкой. Все потянулись к стаканам, возникло приятное, сосредоточенное замешательство. Я, вежливо дав возможность кому угодно проявить инициативу, произнес, не дождавшись толком ничего:
         - Что ж, я бы выпил с удовольствием за вот эту горящую траву, за нас всех, собранных вместе подобно маленьким разноцветным квадратикам кубика-рубика, и особенно за нашу замечательную заведующую учебной частью! - я, к стыду своему, произнес это уродливое звание, взамен настоящего имени, потому что не помнил его.
         Как-то с сомнением переглядываясь, учителя и родители беззвучно, мягко сомкнули пластмассовые стаканчики. Продолжалась тихая, натянутая вечеринка с огненными ручьями вокруг, в дыму, среди медленных, бродящих словно тени, подростков, под вечереющим небом, серые облака которого налились сдержанной внутренней краснотой, а в редких, узловатых и расхристанных брешах, лучилось настоящее, алое солнечное сияние. Этот таинственный, величественный закат казался чересчур дорогой декорацией для нашего скромного ужина; мы, словно какие-то гримеры, билетеры и гардеробщики, пробравшиеся на сцену театра, пытались подражать актерам. Я почувствовал это, и мне стало грустно, но я продолжал жевать шашлык, почти не чувствуя вкуса, один за другим снимая куски, надежно прикопченные к теплому железу. Стоматологичка, как я заметил, делала то же самое, только не зубами, а вилкой сковыривая тугое мясо на картонную, неверную тарелку.
         - Хорошо-то как, - вырвалось вдруг у мужчины с бакенбардами.
         - Ну вот, - мстительно произнесла женщина из родительского совета. - А вы ехать не хотели.
         - Да почему не хотел? Я не мог...
         - Но в итоге смогли же?
         - В итоге смог, - обречено констатировал обэжист. Не знаю, каким досугом жертвовал этот покладистый, спокойный человек. Что-нибудь связанное с дачей, должно быть. Или возня с машиной в жестяной ракушке, с вяло дребезжащим радио, в мазуте и грязи по уши, под каким-нибудь "москвичом", или списанным вместе с ним из армии "уазиком".
         - Да и что бы мы сейчас в Москве делали? - риторически вопросила та же женщина. - Стирка, уборка, магазин, конфорка - вот и все. Да и муж еще - у кого есть! - она с горделивой значительностью покосилась куда-то в сторону, избегнув прямого взгляда, кажется, на стоматологичку.
         Все сдержанно поддержали женщину, так или иначе, констатируя бессмысленность своего досуга.
         - Вся жизнь - суета, - миролюбиво заметил физрук. Он сыто откинулся, сидя на земле, и облокачиваясь на крупные, с тонкими щиколотками ноги Марины Анатольевны. Та как-то жертвенно изогнулась на своем бревне, чтобы удобнее сиделось дяде Семе. Я мучительно представил себе ее затекшие, онемевшие ноги.
         - И погоня за ветром.
         Стоматологичка произнесла это, вытирая салфеткой уголки губ.
         - Это за каким таким ветром? - доброжелательно спросил физрук, поглаживая бледное, будто любопытно выглядывающее из под застиранной белой футболки пузо.
         - Ни за каким. Это образное выражение, - заметила литературша, откладывая в сторону свою тарелочку, вынимая платочек и грустно глядя на физрука. Затем она вдруг запела бархатным, старомодным, смягченным обильной трапезой голосом:
         - Каждый день под окошком, он заводит шарманку... Монотонно и сонно... он поет об одном...
         Она делала довольно странные акценты в словах, а в слове "об одном" ее голос сделал мягкий прыжок куда-то вглубь звучания, вызвав у меня мурашки. Даже лицо физрука с его заготовленной на случай застольной тоски печальной миной не смогло разозлить меня, вывести из глубокой, нездешней созерцательности и вернуть в мой обычный мирок. Я глянул мельком на стоматологичку: по ее лицу ничего понять было нельзя, она кормила остывшим шашлыком Катю, бочком прикорнувшую к ней и чуть слышно грызшую аппетитно зажаренный хлебец.
         После песни, доведенной до конца, все, не сговариваясь, точно это действие было рождено из естественной надобности, потянулись к стаканам. Физрук произнес тост, озорно поглядывая на обэжиста:
         - Ну, выпьем, за то, что бы от песен увлажнялись не только глаза женщин!
         Все подавленно молчали, глядя на физрука, который застрял на пол пути к первому глотку, в смятении поглядывая на учителей. Один я фальшиво хохотнул, чем вызвал презрительные, строгие взгляды отовсюду, даже от самого физрука.
         - Вам осталось только спеть, Семен Андреич, - наконец прощающим тоном произнесла завуч и чокнулась беззвучно с обэжистом, а затем и все облегченно зачокались. Один я замешкался, вытянув руку со стаканом недалеко, так, что вроде и поучаствовал, а никто не задел мой стакан.
         Впрочем, терпкий, пряный, тяжелый вкус сладкого, почти приторного вина отвлек меня от дурных мыслей. Запела завуч; ее голос был проще, выше и пронзительней, чем у литературши. Она запела "Соловья" Алябьева, этот старинный, навороченный певческий трюк. Я не хотел портить впечатления от неожиданной, странно прозвучавшей первой песни, и решил пройтись немного в округе, найти какой-нибудь свободную от детей полосу огня и последить за тем, как монотонно и сонно пожирает траву огонь.

* * *

         Я уже успел устать от собственной медитативности, пройдя несколько метров за огнем, то следуя по хрупкой, выжженной черноте, то перескакивая на мягкий, обреченный на скорое выгорание травяной ковер, когда ко мне вдруг присоединилась Катя. С новыми силами я продолжил свое созерцание, пытаясь одновременно представить мысли этой постоянно сосредоточенной девочки. Наконец она прервала тишину:
         - Огонь горит, дерево молчит. Дерево горит, огонь трещит. Что это?
         - Загадка.
         - Да... Ну, а отгадку знаете?
         - Лесной пожар?
         Катя молчала, точно не слышала моих слов. Тень досады скользнула по лицу и словно застряла в волосах - таким, чуть раздраженным, жестом она поправила их.
         - Есть три вещи, на которые можно смотреть вечно: как кто-то работает, как льется вода и как горит огонь, - наконец значительно произнесла она. Я поймал себя на желании как-то дополнить, обыграть, высмеять эту сентенцию, однако одумался.
         - Согласен. Но я еще люблю смотреть, как перематываются кассеты.
         - А я люблю смотреть, как тает снег.
         - Ну, это долго.
         - Да нет, не вообще снег, а маленький, снежок домой когда притащишь если...
         - Если что?
         - Если ничего. Если мамы нет дома.
         Катя нарочно пригибала мертвые, жесткие и хрупкие стволики высоких растений, поджечь которые огонь не всегда мог сам. Мне же нравилось та слепая избирательность, с которой огонь ронял, подточив снизу, одни растения и пропускал другие. Еще мне нравилось смотреть, как оседают, словно раненные воины, цепляясь за своих выстоявших собратьев, сожженные снизу растения.
         - А вы хотите собаку?
         - Какую?
         - Домашнюю. Бассет-хаунда?
         - А что, ты продаешь?
         - Нет, я тоже хочу. Мама сказала, купит, если перестану грызть... ногти.
         Катя, смутившись, видимо, что произнесла такую несерьезную мысль, изменившимся голосом заметила:
         - Не понимаю, кто разрешил эти костры на земле? Это же не экологично.
         Кого угодно она копировала, только не свою маму.
         - Что ты говоришь? - притворно удивился я.
         Она смотрела на мальчишек, со смехом топтавших огонь недалеко от нас. За учительским столом все докатилось до "Ой цветет калины", исполняемой дружным хором. Я знал, что так оно и будет.
         - Ну, как вы тут? - мелодично спросила стоматологичка.
         - Исследуем огневые пространства, - ответил я.
         - Хорошо. Мам, скажи, что огонь - это не экологично.
         - Конечно, милая.
         - Как я понял, мне, старому пироману, тут делать нечего?
         - Ну почему же? Наслаждайтесь...
         - Окей.
         - Мама, он тоже бассета хочет.
         - Не "он", а Максим Андреевич.
         Я невольно хмыкнул, с тревогой поймав себя на удовлетворении от словно на миллиметр подросшего чувства собственной значимости, пусть и иллюзорного. Но осекся - так совсем недалеко и до старческого маразма.
         Немного посмотрев на огонь, стоматологичка побрела в сторону леса. Я сначала машинально пошел за ней, затем встал. Она даже взглядом не позвала меня, чего я буду бегать, нервно подумал я и глянул на Катю, сосредоточенно занимавшуюся пламенем и не заметившую моего ухода. Я так и стоял в нерешительности, чувствуя себя идиотом, пока стоматологичка, словно смилостивившись, не помахала мне. Или это мне показалось в неверных, искрящихся сумерках?
         В лесу было уже почти темно, тихо и безветренно, лишь какое-то теплое сырое дуновение гуляло между толстых, черных стволов, тихо шелестя голыми ветками кустов или опавшей черной листвой. Мы углублялись в лес, наслаждаясь постепенно затихающим шумом поляны. Вскоре и вездесущий запах дыма пропал, и не слышно стало физруковского баска, самого, почему- то, живучего напоминания об обществе.
         - Почему вы такой молчаливый? Расскажите же что-нибудь, - вдруг капризно произнесла стоматологичка.
         Начинается, испуганно подумал я. Сам напросился.
         - Ну, разве что, какой-нибудь забавный случай из жизни знаменитых психологов...
         - Что ж, давайте...
         Она произнесла это так, словно ожидала чего-то другого, будто я должен был догадаться до чего-то. Глупость какая-то.
         Мы вдруг снова вышли к реке, к ее затерянному лесному руслу. Пахло водой, тихо журчавшей в ночи. До самой воды свисали ветки низкорослых, но крепеньких ив, призрачно мерцающих рядом с другими, совсем черными, деревьями.
         - Может, вам лучше рассказать историю своей жизни? Как вы очутились в нашей школе, мечтали вы об этом или нет? - спросила стоматологичка, не глядя на меня. Мы стояли у самой реки, она рассеянно трогала тонкие ветви ив.
         - Я боюсь наскучить вам.
         - А себе вы наскучить не боитесь? - невинно спросила она, обернувшись ко мне.
         - В каком смысле?
         - Без никакого. Не обращайте внимания.
         Да что с ней такое, раздраженно подумал я, чувствуя себя нелепым тупицей.
         - Вам рассказывать анекдот, или нет? - я старался игнорировать собственное замешательство, словно мне нипочем ее странные намеки.
         - Конечно, конечно.
         - Хорошо. Я расскажу вам душевную историю. Карл Густав Юнг, во время своего путешествия по России как-то сплавлялся по Волге на большом речном корабле. Он любовался необъятными просторами, церквями, в обилии стоящими вдоль реки, множеством богатых усадеб, махал рукой и улыбался весело улюлюкавшим с берега мальчишкам, которые казались ему одетыми в сарафаны карликами. Даже завязалось нечто вроде легкой корабельной любви между ним и скрытной, обычно мрачной дочерью купца Агеева, нелюдимой, и взбалмошной, любящей пороть лошадей и выманивать деньги из папиных приказчиков, но в присутствии этого статного, загадочного бородача, обладавшего столь учтивыми манерами и не говорившего по-русски, робевшей, смущавшейся, покрывавшейся неровным, психопатическим румянцем. И вот однажды...
         - Слышите? - вдруг перебила она меня, напряженно и даже испуганно вглядываясь в лесную темень, подняв палец вверх. - Кто-то идет!
         - М-да? - холодно переспросил я.
         - Да... Мне показалось.
         Я молчал, наблюдая, как умиление к ее испугу перебарывает во мне раздражение.
         - Простите, я, кажется, перебила вас, - обескураживающе нежно произнесла стоматологичка, обернувшись ко мне лицом и улыбнувшись.
         - Да ничего. Приятно и помолчать, послушать птичек.
         - Нет, вы продолжайте, очень интересно.
         Я поднял с земли палку и бросил в реку. Создав недолгие, сметенные течением круги, она, плавно крутясь, проплыла мимо нас.
         - Это кораблик, на котором плыл Юнг?
         - Отчасти. Юнгов ковчег.
         - А кого он взял с собой?
         - Фрейда, Боткина, Гитлера. Каждой твари по паре.
         - Занятно... Что же, пойдемте назад?
         - А чего там делать?
         - Темнеет уже. Скоро костер зажгут... - она, сделав такое заторможенное, задумчивое полутанцевальное па, что-то беззвучно пропев и будто отвлекшись ото всего (от меня, по крайне мере точно) добавила вдруг с забавной сухостью:
         - Мне было бы интересно посмотреть, как будет полыхать это дяди Семино чудище.
         - Да, любопытно.
         Я прислушивался. Теперь уж и я отчетливо слышал громкие шаги в лесу.
         - Мама! Максим Андреич! - послышался крик Кати.
         - Мы здесь! - крикнула стоматологичка в частую, узорчатую вязь кустов.
         Катя испуганно выбежала из темноты, затем, увидев нас, остановилась, и, переведя дух, уже спокойно приблизилась.
         - И вода ледяная ей нипочем, и по лесу одна бегает, как Тарзанка, - заметил я.
         - Тарзанка - это веревка такая, к дереву. Или шланг, - образумила меня Катя, беря маму за руку.
         - Что, деточка? - ласково проговорила стоматологичка.
         - Ничего. Пошли костер посмотрим.
         Мне вдруг стало так спокойно, так хорошо на душе именно от этих слов Кати. Глядя на них, я ощутил почти болезненную нежность, моя душа словно увеличилась, словно чуть-чуть вышла за мои пределы. Я буквально ощутил ее незримое, бесплотное вещество, словно не касаясь ни руками, ни телом ощутил шершавость деревьев, мягкость земли, простую прохладу воздуха, оглашаемую одиноким, нежным курлыканьем ворона.
         - Пойдем, конечно. И Максима Андреича с собой заберем, да?
         - Да, - просто согласилась Катя. - Заберем.

 

Август 2000-апрель 2002

© Станислав Бенецкий, 2003


В другую школу