Светлана Осински

ШИАНГ-МАЙ.
(Chiang-Mei)

Примечание издателя: Уже довольно давно Светлана Осински живет в Германии, поэтому иногда ее русский язык оказывается заключенным в весьма своеобразные синтаксические формы, которые, на наш взгляд, не только не мешают восприятию текста, но и, наоборот, придают ему особую выразительность. Таким образом мы ограничились здесь минимальной редакторской правкой.

Глава первая. ПОЕЗД

         В конце концов, это только слезливая немецкая история, и хорошо бы когда-нибудь забыть, что ты - немец. Хороший немец, или ублюдочный кельнский немец, которым являюсь я, но все-таки немец. Впрочем, генеалогия моего города спорна. У меня были две персональные выставки в сентябре, и я даже удостоился статьи в "Шпигель", и собирался задержаться в Кельне еще на месяц, когда где-то в районе Валлрафф-платца, где помещалась одна из маленьких галерей, я набрал номер Винклера, и он сказал мне, что на мое имя пришла телеграмма из Шианг-май, и прочитал мне ее по телефону с этим характерным винклеровским смешком, в данном случае - не очень уместным. Sunit gestorben.
         И с этого момента можно было особенно не торопиться с отъездом, но на меня спустилось объёмное тупое омерзение от Кельна, от языка, на котором я устал думать, и, не заезжая домой, я взял билет до Бангкока, выбрав сингапурскую авиалинию, что стоило мне почти суточного ожидания во Франкфурте. От Lufthansa я отказался по мотивам, которые я не мог достаточно четко объяснить билетному агенту, и ограничился неопределенным жестом полусексуального толка, который он одобрил. Жест этот значил, что, не будь на свете Хинтериндии, я, может быть, и имел бы какое-нибудь мнение европеянках, в частности, о германках, но - увы. И, скорее всего, кроме моих расистских взглядов, меня страховал еще панический страх, потому что только в цветном кресле, чувствуя дыхание стюардессы в саронге, я мог до конца обнажить свою сущность: принадлежность к братству германских жидов с голубыми мутными глазами негерманского выражения, к которым я себя отношу, дополненную темной прядью волос на фоне свалявшейся соломы, которую "Шпигель" принял за живописную проекцию хардрока, а на деле являющейся не более чем артефактом кельнской природы. Mutant. Если определенное количество часов я не могу сейчас с достаточной ясностью восстановить в памяти, то это только внешне было связано с бесплатными напитками, которые разносят в сингапурских самолетах, и бутылкой тикийи, привезенной Винклером по моей просьбе из Мехико-сити, а по сути своей было сменой дыхания, что всегда предшествует моей смерти человека-европейца, и по сторонам моей души и тела начинают выползать и заново открываться позеленевшие от бездействия жаберные пары, феномен, о котором догадывался Винклер. Вручая мне тикийу, он не удержался от намеков на туманный блеск будущего, которое только формально будущее, а фактически уже настоящее, скрепленное разумностью жизни, которую я, по его мнению, веду. И мой полет в Бангкок он назвал бы преступным рецидивом печальных семидесятых, известно чем закончившихся. ("И сейчас", "и давно пора", Bloedsinn, "когда он", "глупо подвергать".) Хоть, в общем-то я никогда не был настоящим аддиктом, скорее это было просто частью моей философии, и не одному компьютеру на свете так и не удалось зафиксировать мое антигерманское пристрастие.
         Когда по прошествии лет вы начинаете считать на часы и пытаетесь поместить себя в худший момент своей жизни, то сначала вы вдруг находите себя во втором классе поезда. И в одной из рук у вас зажаты казначейские билеты с напомаженным Бумиколем в неизменных идиотских очках, с неизменно вежливо-идиотским выражением лица. Это второй король в моей жизни, о котором я могу сказать, что он реально существует в плоти. Король снялся вместе с толстой американизированной принцессой и королевой Зирикит с проспекта вселенских красавиц. Эта царственная троица изображена на фоне самой пустынной школы на свете: на косогоре за деревней племени Тайз. Единственного обращенного племени, с тяжелыми корейскими лицами, отказавшегося от мака и сеющего на маковых полях рис и цветную индейскую кукурузу.
         Я ночевал в этой школе. Это - продуваемый ветром каменный барак с врытыми партами, со снесенной дверью и подозрительно разглядывающей белых людей ушастой школьной крысой. Она давно уже не видела тут ни учеников, ни учителей, несмотря на поступательное движение прогресса и царские увещания. Flieg gen Norden, mien Herz. К границе золотого макового треугольника, при упоминании которого начинает тревожно колотиться сердце германской матери. Цивилизация летит тут в золотой карете, запряжённой миссионерами и фирмой "Coca- Cola". Но дальше на север, за гоминдановские деревни, мимо сонных деревень племени Лизу, дальше проводником прогресса шел только "коук". Вплоть до племени Мео - племени странных дел, мертвые которого превращаются в тигров. А во что превращались женщины страны моей Сиама, во что превратилась принцесса моя Сунит, мне только предстояло выяснить. У неё была восьмая часть королевской крови и пушистое выражение лица. Она пела мне в постели мои любимые песни в шелковой индокитайской интерпретации сколько просишь раз подряд. У неё были мягкие круглые локти и аромат, в который можно зарыться и в нем жить. Leben der Zukunft, rufe aus, ich vernehme dich nicht. Во что превращаются женщины, которых нельзя спрашивать о будущем и о прошлом, которых нельзя удерживать за запястье, чтобы тебя не принимали за извращенного насильника, во что превращаются женщины, выбрасывающиеся дважды в неделю из старенького американского самолета - пятьсот бахт прыжок. Что такое, собственно, любовь? Если отвлечься от классических определений, вырубленных лютеранскими Библиями, то где эта степень идеальности твоей женщины, которая не знала Бога, и была просто женщиной на земле. Бывшая школьница, которой платили по пять сотен за прыжок. У неё даже на школьной блузке был нестершийся личный номер. Когда вы помещаете себя в прошлое, то сначала вам мерещится женщина вашей жизни, которую вы поливаете водой из тяжелого бронзового ковша, и она сидит на изваянных корточках, касаясь коленями снисходительно блестящей скальной ванны, и в воздухе застыли мириады брызг. Каждую каплю вы знаете в лицо.
         И вас обжигает наплывающими волнами сиамской кожи, душистой смеси гянджи и неведомого плода, плода, повисшего в нигде, потому что никаких аналогий в вашей жизни не было, и сравнивать вам не с чем.
         Только с цветными снами, которые она любит пересказывать на ухо. Damals halt, nun ist sie tot.
         Прижавшись смуглой грудью с нестершимся школьным номером. Ich glaube nicht an ihren Tod.
         В смерть женщины, плывущей кругом твоего тела плавными движениями матовой дикой кошки, зарабатывающей на жизнь почти так же, как я - кистью на свежем папирусе бамбуковых зонтов. Пружиня кистью на декоративном шелке, детским маслом, густыми цветами скрытой мощи, которые потом вспыхнут под дождем в руках красавиц и депигментированных гормональных уродов, вылезающих из карликовых экскурсионных автобусов.
         Вы помещаете себя в прошлое, и на затылке у вас свободные руки женщины, у которой необыкновенно гнутся кисти и пальцы, женщины, видевшей снег.
         Знаете, не много женщин в Таиланде видело во время нашей жизни снег.
         И когда вы пытаетесь не ошибиться и отвалиться от сквозной трубы времени более или менее точно в свою жизнь, спотыкаясь об одичавшие докитайские цивилизации, различая век от века по цветам шаманов, то… То вы бьетесь плашмя о стену леса, где кончаются дороги и начинается Шай Юнайтед Форсис, где начинается другой, настоящий король - Крунг-сан, отделивший мак от Бирмы, где пропадают и не возвращаются крепкие мальчики из Си-Ай-Эй, или Раушгифтдицеа-ната, открывшего, наконец, свою собственную контору с застекленными окнами на окраине Бангкока. Безукоризненные татуированные хиппи, но их выдает апперкласс тай, Thai, das in Geheimdiensten gelernt wird, на таком языке обычно иностранцы не разговаривают.
         А разговаривают сирены и духи гор, и, отчасти, забывшиеся полуденным опиумным счастьем свайные деревни, окруженные мертвой зоной страха. И, чтобы тебя не приняли за чужого, ты невпопад, еще в самолете, громко смеешься, с треском ломишься сквозь кусты, успокаиваешь лохматых собак, и перед тобою не выдергивают бревен с выдолбленными ступенями, и на уровне губ любимая ступня в резиновых сандалиях, пальцы и ногти, и ее зовут Сунит. So hiess sie.
         Когда вы возвращаетесь в прошлое, вы находитесь в Шианг-май. Городе смерти. Днем Шианг-май - это рай. Это самый зеленый город на свете, пьяницы которого склоняют голову над бутылкой меконг виски и грустят. Это заспанный плоский город, и его девушки всегда только что проснулись. Ночью Шианг-май - это Шианг-май. Когда я полностью очнулся, посмотрел по сторонам и поджал под себя ноги, я ехал вторым ночным классом из Бангкока в Шианг-май, в ладони у меня был дареный цыпленок, таинственным образом туда перешедший, и память о том, что поезда реже грабят. Я прошел в туалет и осмотрел себя - я достаточно точно поместил себя во времени, хоть изображение все-таки немного двоилось и плыло в зеркале. Может быть, это были такие зеркала. Поезд остановился. Продавцы жареных цыплят рассеянно выкатились на платформу и по неслышному мне призыву мотнули головами в сторону встречного состава, который повезет остаток цыплят обратно на юг.
         Впереди была еще вся ночь. Der dunkle Mantel der Nacht senkt sich herab.
         Это очень долго - ночь. В приглушенном зеленоватом цвете. В кресле передо мною шелохнулась спящая девочка, и я начал смотреть на нее и возвращаться к реальности. Трудно до конца поверить, что в наше время кто-то может умереть от горлового кровотечения. Возможность погибнуть от туберкулеза казалась мне неправдоподобной и смешной, и я потеребил в сознании ее голос, приглушенный зеленоватый голос. Она сказала:          - Не могла понять людей в Швейцарии, так богаты и так несчастны...
         Конечно, если вы родились в Таиланде и вам может нравиться немецкая Швейцария, то с вами что-то не в порядке. Но трудно быть обрученным с женщиной, которая живет в воде и дышит воздухом другого состава, и единственное условие неизменно - что вы можете быть вместе только в Таиланде. Точнее, только на севере, потому что даже в Бангкоке она жить наотрез отказывалась. Там была тайна, которой нельзя касаться. В этом невозможность и прелесть жизни с сиамкой, что кругом вас зарытые тайны, о которых не спрашивают. Geheimniss. И можно только гадать, какие хрустальные узы могут быть с разбившейся на твоих глазах двоюродной сестрой, когда ты еще полную минуту должна демонстрировать стадиону свое искусство, а она летит под тобою, скользит, уходит вниз камнем. Verdammte Siamesinnenromantik. Все, что я с невероятным трудом смог узнать, был достоверный факт, что мистическая двадцатилетняя кузина уходила камнем вниз, в никогда, вдребезги пьяной.
         Когда ты со своей тевтонской настойчивостью докапываешься до дна, то в руках остается фотография двух прогнувшихся в воздухе сестер с нестерпимыми лиловыми надкрыльями.
         Боже, как страшно, как темно, как пусто в Таиланде ночью. Слишком много звезд, и навсегда уходит солнце. Поезд отсчитывал мили моей жизни без женщины, которая была моей точеной тенью, невыездной из Сиама русалкой, видевшей белый снег.
         Я проснулся в седьмом часу утра. Поезд пришел в Шианг-май.

Глава вторая. МОЙ БРЕД

         Unsinn. Выходить из вагона был отчетливый лакейский страх. Женщина собирала впереди меня ребенка в арбузной мякоти, от чего у меня по памяти начала болеть голова. Не так болеть, но гореть, и пухла. Прошел маленький полицейский и оскалился. Я все-таки вышел, потому что нельзя оставаться в вагоне. Я не очень в вагоне понимал, что происходит, потому что вагон тогда отогнали, и была в голове сильная тяжесть. Я провел пальцами по волосам, потому что если смотрят, может быть, волосы не были в порядке. И пошел. А у локомотива все сидели, смотрели насквозь меня и смеялись. Где стоял локомотив из цветков. Не который локомотив от поезда, а на площади. Но сначала я обернулся и проверил назад - и светофор запылал в огне, а во мне что-то щелкнуло. Голова перестала болеть, но смотреть стало трудно, и я знал уже, что произошло, только не мог еще вспомнить. И этот звук. Я перешел там, где машины. Так бывает от светофора, когда включают. Я машину не брал - замки закроют, и там казнят. На глазах были стекла от солнца, но мне было их не сдернуть. Я поискал их на лице, но не мог на них напасть. Все было не в таком свете, как раньше, а размалевано красным, потому я думал, что очки. И этот звук. Мешало назло думать вперед. Я нашел рикшу. В Шианг. Deutsche Muetter, lasst ihre Soehne nicht hierhin. Пять в круге. Я привалился к сиденью. Из парчи. Не горячее. Не малярия. Не варят. Капал кислоту на прошлый год. Фляшь-бяк был со мной, если знаете. Откатка. Сколько лет нужно угробить на наркотический сон, чтобы так взлететь просто ступив на эту землю! Рикша пылил вперед, улица была красная и царапала, сухая, без ветра. Вся в кирпичных пятнах. В отеле администратор цены не заламывала. Но так же самое скалилась, ничего занимательного во мне не было, но они начали смеяться. А притворялись, что сначала улыбнутся. Я был совершенно голый, в одежде , но голый, у меня не было защиты от людей. Наверх был лифт без зеркал, и все ждали, а я не глядел, вниз глядел. В номере сказал, что зеркала завесить. Я положил вещи на кровать. На такую кушетку и снял туфли. Сидел в носках. На покрывале лежала пижама. Недорогой отель. Горячая пижамная куртка и брюки. Тогда я заметил бордовые лилии. Сунит писала лотосы удачно. Лилии. Я начал искать в чемодане пижаму, потому чтобы без лилий. А на занавеси еще просвечивали ядовитые бордовые бабочки. И этот звук. Я перевернул чемодан на лицо и перестал искать, затем, что сразу устал. И пошел выйти через вход. Мальчишка там стоял с велосипедом. Я пошел по улице. Мальчишка тоже скалился, но боялся видеть. Еще потому ушел, что на креслах и вместо окна была сетка бабочек. Я тогда пошел по аллее. Nach meiner Lotte suchen. Где жили ее родные и дядя. А за этим в трех кварталах идти была мануфактура. Я потому пишу объяснение, что это была вблизи ее дома гостиница. Но дома их не было, и мануфактуры я не увидел. А вместо стоял ресторан. Не просто был как лавка, а было три зала. Но я знал, что здесь раньше стояла мануфактура Сунит. Потому что было рядом за углом. Не было никого, чтобы спросить. Хозяин был бирманец. Не говорил со мной. Я хотел вернуться, чтобы спросить. Но он за этим помотал головой. "Где я жил?" - спросил я. "Вы жили в "Римпинге". "Римпинг". Да, так называется отель, где я заплатил. Там были эти лилии, да, бордовые цветы на креслах. Цветные красные бабочки. Большие жирные красные шелкопряды-бабочки, как тупые пальцы, и красные. "Вернитесь в отель, там автобус", - сказал хозяин ресторанчика. Он был бирманец. Там много было из Бирмы в Шианг. Их можно сразу отличить, все были в красном. Я ничего не сказал ему. И пошел искать отель и взять в чемодане адрес. Отель "Римпинг". Я точно помнил это название имени. Но вслух я не говорил. Автобус стоял, и все на меня смотрели напрямик. Все ждали, что я сделаю. Я вошел сзади, чтобы они не смотрели. А за пультом кондуктора не было человека. Поэтому не ехали. Потом вошла кондуктор и дала мне на палочке ананас. Все стали смотреть. Он был с прожилками, и беспокоило, потому такой цвет. Но я насторожился, что она вошла в автобус и дала мне сразу и смеясь. Я тогда отдал ей и вышел. Пошел прямо по улице, но не так далеко, и опять поднялся в комнату искать адрес. Все еще на покрывале лежали пижама и чемодан. Но вне меня там кто-то был до. Это было явственно ощутимо, потому что были люди и до меня вслух смеялись. Я опять пошел по Басан, и дошел до дома ее дяди. Его не было. Даже дома не было. Ничего не было. Мануфактуры не было. Краем сознания я помнил, что идет фляшь-бяк. Flashback. Что я могу летать, но наверх идти поэтому нельзя. Когда начался, я не помнил, и не помнил, где мануфактура начала таять, я успел наступить на это видение ногой. И там ничего не осталось. Я вошел опять в ресторан и сказал ему, чтобы принес еду, потому что я хочу есть. Он стал тогда смеяться. Это было невежливо. Он объяснил, что бурый рис дадут в тюрьме. Hinterm Gitter. Он сказал "в тюрьме", но не сказал "мне". Но так смеялся, что было видно, что думает "мне". Я сел в углу зала ждать. Вся зала превратилась красной. Кислота мне не удовольствие. И не развлечение больше. Пока несет кверху, держит страх, что не вернусь. Фалда скатерти тоже была красной. Теперь нужно было, не торопясь, повернуть шею и посмотреть в зеркало, какое у меня лицо. Удивление, что был один угол и я сидел в него спиной. Там еще было кресло, но не было повернуться мне. Потому что этот мог принести есть, и вошло несколько красных девушек. Рубиновым ртом и красными мантиями как плащах. Брови были красной кровью, и на портьерах опять эти бордовые шелкопряды с зубами. Я тогда сел и не поднял головы. Стол был не так сильно красный, но красный. Еду принес красную. Красный соус и вилку. Я решил не есть. Если все так красное и уйти. Но не мог уйти, потому что надо было ждать, пока девушек нет в проходе. Надо было повернуть шею в зеркало, когда все не смотрят. Я сидел и смотрел на ногти, так как один начал выпадать, но не начисто. Так что до конца я не знал, но на границе, где рука - ноготь. Не про это я сначала думал, а где был двор мануфактуры, из стены свисала рука. А сейчас была красная трава, но не так живая. Попадание было высоким, но не пронзительным. Я смеялся оттого, что взлетаю бесплатно. Меня больше беспокоило, что все было так однообразно в цвете, и за тем не было лиц. Я увидел, что кто-то заглядывает в окно, и тогда пришел хозяин и сказал "Ну что?". А глаз красный. Краснее одежд. Я уже много месяцев был стрэйт, не курил и не кололся. Девушки развернули плащи, и подкладки стали так же красными, а верх исчез. Мне тогда пришла идея, что нужно самому позвать хозяина, но тогда у красной девушки стал расходиться шов на лбу, но не так страшно, потому что мы были в среде. Я всегда знал, что должен же иметься шов во лбу, и начал смотреть, что будет. Но они замахали руками и пылали как архангелы. И смотрели на меня. Если удастся мне проверить, то буду смотреть в зеркало, но он не шел. Я закрыл глаза и постучал по столу. Я их видел сквозь глаза. А он не мог заставить меня смотреть ему в красный глаз. Он тогда тихо спросил, чего мне надо. А я сказал безразлично "молоко". Чтобы не выдать свое внимание и что я проверяю. А я просто устал, и за этим закрыл глаза. Сейчас не выдать бы себя мне. Если молоко красное, то надо, чтобы меня никто не знал, и переодеться тоже с такими цветами, и никто совершенно невдомек понять, что все красно. Бирманец принес молоко и грохнул об стол. И чувство было, что он не ушел назад, а не знает до конца. Подозревать меня или нет. Но я все не решался раскрыть себе глаза. Девушки ушли. Одна, со лбом, самая первая ушла. Посмотрела на меня и ушла. Как предчувствие было не выходить из вагона. Но тогда не так было все краснеть подряд. Странно, что мануфактуры так не было. Я осторожно начал открывать глаза. Он меня очень выручил. Пелена со лба сошла, и я открыл глаза широко: все кругом налилось страшной солнечной красотой - толстые румяные девочки, белки хозяина, его шея, шелковый костюм и отвратительные тутовые шелкопряды на всех стенах. Я поднял глаза на всех, кто был на потолке и в комнате. Я боялся. Что-то соскочило, и я посмотрел на стакан с молоком. Приступ кончился. Молоко было белым.

Глава третья. DIE STADT VON MEINER SUNIT

         Разница между гашишем и героином такая же, как между яблоком и противотанковой гранатой. Я жил третий день подряд в Шианг-май, и мне казалось, что я безостановочно ем. Я вдруг с невероятной четкостью замечал, что моя рука повисла в воздухе, полная клейкой массы, и мне стоило усилий отделить руку от себя и не вспугнуть. Совершенно не помогало пить: я только все больше трезвел. И как специально не пьянел, а все закусывал пучками изумрудного свежего укропа. Никого я не нашел. Меня знали. Меня помнили сотни людей. Может быть, двести, двести разных людей, но я не мог найти никаких следов Сунит. Мне любезно улыбались. На меня вскидывали брови и спохватывались. Передо мною стояла стена. Сначала еще по инерции ждалось, что сейчас мне кто-нибудь возьмет и ответит. Но я снова возвращался в отель ни с чем. Не было Сунит. Не было ее родственников. Не было фирмы, в которой она служила. Была трава, две ветки. Вчера я нашел решетку с чугунным драконом и сказал себе "ага". Но за ночь дракон тоже успел вскинуть брови и спохватиться. У дракона был обломан язык, и по нему я дракона узнал. Пора было и мне чего-нибудь вскинуть или тоже спохватиться и спросить себя, чем я тут занимаюсь в Шианг-май. И таким образом подвести черту своим поискам. Чего я, собственно, хотел? Начать отсчет. Что сколько ни закусывай укропом, но нас теперь один, а не два. В конце концов, об этом не говорят мужчины. Мужчины как я.
         Что какая-то прозрачная девочка, с осанкой балованной принцессы, с узкими бедрами и плоским теплым тазом, вдруг умерла и разрушила меня до конца. Gestorben. Такого натворила. И эти безумные улицы кругом. Полные таких принцесс. Да не таких. Говорят мне: "Хау ду ю ду, мистер".
         У нее были вертикальные буддийские уши. В форме храма. И просыпалась как не спала. Открывала глаза, и, знаете, в них сразу было столько много жизни. Садилась как километровый желтый суслик удивленно в постели, или даже не садилась, а просто открывала глаза, в которых сразу был весь мир. Наверное, Бог взял мою королевну за полчаса до сна. И никто не знает, никто. Мокрый какой город Шианг, какой ужасно мокрый. Вы, наверное, не слышали о Шианг-май, чтобы понимать, как оплавляются среди неба, среди этой тени, среда оранжевых монашеских рас, среди потного солнца оплавляются мои, меня, мой, воля моя и мозг.
         Интереса к жизни, вот чего мне стало недоставать. Ее королевской крови и ее самой нет следа. Умерла. Навсегда, наверное. Не знаю. Боюсь знать. Взяла и умерла. Такая живая была, что я не мог думать, как это не дождаться меня и от этого умереть. Это еще счастье, что я идеально владею собой. Трезвый. В сознании. Только потный. Все время утираю лоб и вытираю его салфеткой. Одна беда: этот знак называется двоеточием. Двоеточие - это значит, что вы меня застали посреди горя, о котором мужчины, как я, не говорят, да и я молчу. Я просто не успел взять себя в руки. Всё из-за девчонки с узким теплым тазом. Как жить теперь, прямо не знаю, как жить. Она даже детей не успела мне родить. Точка. Теперь я буду спать. Странно чтоб проснуться.

Глава четвертая. ОТКРЫТАЯ КНИГА

         Еще шел день. Знойный душный день над городом, когда ко мне начала подкрадываться душевная боль. У меня заныли две почки.
         Я идеально владею собой, но в Таиланде это выражение лица читают как открытую книгу. Ich hab' einen Affen. Горло сводило холодной судорогой, и я заставлял себя дышать. Я уже был мертв. Приехали.
         Наступила мне смертная тоска, которой нет спасения, и удержать меня было уже нельзя. А если вы даже прыщавый школьник, и не провели в этом бизнесе полных десять лет, то и то вы понимаете, что нет более опасного места, чем Шианг-май, для той торговой операции, которую мне было необходимо произвести. Потому что хаш не помогает от этой боли. А опиум был для меня единственной опцией, той, что для вас является таблетка аспирина. Мне жгло душу. Alles, was ich brauchte - Opium. Нужно быть таким прихотливым чудовищем, как я, чтобы иметь целые вены и такие дорогие пристрастия. Я даже когда-то выращивал плантацию мака над своей мастерской, но кельнское солнце - это бледное солнце. Немецкое солнце не предназначено для аккумуляции духа. Немцы прямо. Они уже много столетий идут прямо. Я - немец. Я несу в себе всю глубину этой непоколебимости германского духа. Антидегенератов, антицыган и антитурков. Anti-Geistes aller menschenwuerdigen Dinge der Welt.
         Турки все курят. Турецкие мусорщики колют морфий белокурым германским детям, ворвавшись в киндергартены.
         Нельзя объяснить людям, которые сбрасывают здесь с ног резиновые тапочки, что в Германии нет манго и элефантов. И уже шесть сотен лет ушло безвозвратно время, когда в Шварцвальде водились птички и стекали с холмов водопады без детергентов. Wir sind die Nation der schneeweissen Hemde. Что в Германии не начинают день с трубки - до завтрака или после завтрака или вместо завтрака, и что в немецком времени не сохранилось готических карманов. Все-таки мне было не достать опия. Только к ночи. Только на освещенном маскарадном базаре. Когда я, уже почти не скрываясь, бродил от лавки к лавке, толстый бирманец Напа, который вспомнил, что когда-то и я оказывал ему небольшие транспортные услуги, сказал мне твердо "Wait".
         Мир стал очень тяжелым местом для жизни. Даже Таиланд. Сегодня, если вы заговорите здесь о гяндже, любого сиамца бросает в дрожь. Похоже, что я ненавижу не только Германию, я перестаю любить Сиам. Я хочу освободиться от него. Я хочу убедиться в том, что я снова свободен и пуст. Что в моей жизни больше не будет женщин. И я уже час ждал у музыкальной стойки, лавки древностей. Шестидесятые годы цивилизации. Я пропитался всеми запахами Востока, я отражался блеском вееров, всеми на свете нерешительными проститутками с надутыми детскими лицами, китайскими шкатулками, наивной травой, закрепленной на папирусе и женской одеждой пятью слоями лака. Мне было нечего им предложить. Им было нечего мне предложить.
         Девять раз подряд я прослушал мистера Робинсона и Боксера. А бирманца Напы не было.
         Стоять дальше было бессмысленно. Уходить было поздно. Слонялись татуированные "джянкис" с обручами в гривах. Уходить было поздно.
         Отвратительнее всего, что ждал я всего лишь нечто, что не могло меня сделать ни счастливым, ни несчастным, а только наполнить меня ледяным теплом, когда ты превращаешься в остывающий труп, и интереса к себе или к миру в тебе нет. Я ждал нечто меняющее и вымораживающее вашу душу - и я хотел именно выстудить душу.
         Кругом шла торговля. Все предметы этого культа, алтари, дароносицы, иконы, застекленные сборщики мака, трехствольные красавицы-трубки, похожие на древние разбойничьи пистолеты. Я чувствовал всей шкурой, что за мной следят. Мне было не все равно - мне просто было не уйти. Я знал, что сегодня имелось чему-то быть. Но я не мог заставить себя уйти. Я плохо переношу монзун. Я плохо переношу бирманцев. И я так сильно не люблю героин. Да, время было вокруг уже не Эдгара По и не Бодлера, и от наезженных дорог до того, что меня по-настоящему интересовало в жизни, было еще три дневных перехода. Drei Tage unterwegs.
         До того последнего места, где кончается полиция, до того места, где женщина с хрупкими прямыми плечами, женщина, которую я всю любил до клеточки, влепила в листву наемный императорский джип, так что за ним захлопнулись ветки, и через месяц, когда мы за ним вернулись, так же резко вырулила к дороге и, улыбаясь, позвала меня по имени.

Глава пятая. ZEIGEN SIE MAL IHREN MUND

         За спиной меня кто-то звал по имени. Напа стоял, закрытый стойкой с плетеными шляпами, и очень нетерпеливо вращал мне пальцем. Боковым зрением я отметил: несколько вялых торговцев и пьяниц, и из-за поворота начал выруливать свободный синий рикша.
         Деньги были уже час зажаты у меня в ладони, уже вспотели, оставалось пройти мимо Напы и выхватить у него порошок. Нужно было секунду переждать, распрямиться и пройти мимо стойки со шляпами. Напа сильно нервничал, он даже не пересчитал деньги , сунул мне в пальцы флакон и пролаял сдавленным шепотом: "Ит из хот!". Вот так, значит, рядом полиция. Man hat mich beschissen. Рикша уже проехал первый ряд лавок и поравняйся с галереей, где мы стояли. Я метнулся к нему, прыгнул на ходу и погнал его в гостиницу. Первым инстинктивным движением пластиковый флакон я поместил за щеку. Никого за спиной на дороге не было. Напа сразу испарился и стал невидим. Проехали еще сорок метров - никого на дороге не было. За базаром сразу шел пустырь, и был до него последний освещенный базарный тупик, если оттуда не появится полицейская машина - значит, все обошлось.
         Пусто, пустая улица. Можно было вздохнуть. Я перевел дыхание.
         Мы ехали по пустой аллее без машин и оторвались уже метров на семьдесят от базара. Я назвал точный адрес отеля и поудобнее устроился на сиденье. Это было моей ошибкой.
         Я на одну секунду отвлекся от дороги, и, когда я распрямился и поднял голову, рикша уже встал. Мы проезжали небольшую палатку на дороге: навес - не навес, я видел его раньше и принимал за автобусную остановку. А встал рикша, затем, что на крыше палатки ярко вспыхнул прожектор, и с трех сторон нас обложили фонарями.
         Напа сволочь
         Я думал, что это он сам меня заложил. Ах ты, матушка моя, Mutter Anna. Уже ни от чего было не избавиться. Пока полицейские подходили к нам, я только и успел, что разгрызть стенку флакона и сглотнуть горечь. Рот был набит осколками. До полицейских было два неполных метра. Могли услышать скрежет. Меня вежливо ссадили с корабля и повели под навес. Двое полицейских и парень в гавайской рубашке, похожий на недоучившегося студента.
         Полицейские разделились - старший, в подбитых туфлях, кляцкающих по бетону, взял мою сумку, а двое повели меня к столу. В углу на скамеечке сидела трансвеститка. Я механически следовал за ними. Интересно, сколько я проглотил. Сговаривались с Напой на восемьсот бахт. Сколько же он там мог нагрузить. Двадцать доз.
         Все были на голову от плеча ниже меня, но кто-то еще в темном углу стоял с сигаретой. И я все время был освещен. Руки за головой. Ничего не выходило. В темноту и изрыгнуть как пес. Поздно. Надо так влететь. Приличные у них тюрьмы, не бьют. Проходишь год, шар за собой потаскаешь. Но не средние века, не Турция. Турки первым делом просят плюнуть на пол. Горе тебе, если у тебя сухой рот.
         Я не понимал, чего они от меня хотели. Я немецкий турист. Кельн. Турист. При чем тут руки? Они не раздражались. Студент с антенной "воки-токи" попросил меня засучить рукава и сказал, что хочет видеть вены. Я в жизни своей не кололся. Во всяком случае в вены. Я - немец. Я не так воспитан. Я все еще заметно не понимал, чего они от меня хотят, и руки держал за головой.
         - Вас видели вместе с Напой, о чем вы говорили?
         Мне засучили рукава.
         Может быть, и не Напа.
         Мы говорили про одежду. Я плохо его понимал.
         - Где вы остановились? Я ответил.
         Студент что-то передал по рации. Я снял куртку, и второй полицейский перетряхнул карманы. Пока меня обыскивали, я возмущался, но не перебарщивал. Соблюдал меру. Может быть, и не Напа. Туфли? Пожалуйста. В руках. В ногах. Минимум это год. Они выезжают на иностранцах. Если до этого не сдохнуть. Как героически умирает смаглер, когда у него в желудке лопается презерватив, набитый героином. Романтический идиот. Потерял всю осторожность. Ножные кандалы и на всю жизнь на ленте компьютера. Да еще за что! Я даже в своих глазах никогда не смогу оправдаться.
         - Так о чем вы говорили с Напой?
         - Про одежду.
         Мы действительно сначала говорили про джинсы. Потом мы говорили уже о совершенно другом. Он просил меня провезти до Бангкока партию героина. Я принципиально не могу возить героин. Это не из моего царства. Можно одеться? Мне холодно. Поменьше разговаривать. Очень шамкает голос. Любой немецкий кретин давно бы уже услышал. Они переглянулись и разрешили мне надеть брюки. Я стоял под навесом. Лампа светила довольно тускло. На фоне прожектора на крыше она еле светила.
         - Покажи рот.
         Я не понял. Рикша остановился в пяти метрах от навеса и терпеливо ждал, чем все кончится. Я говорил с каким-то невероятным осколочным акцентом. Я не понял про рот. Сколько же этого говна героина было во флаконе. Очень не соврал Напа, что "хот".
         - Покажи рот!
         Я открыл рот. Но криво и задрал голову. Чтобы им было виднее. Студент посветил снизу фонарем. И оглянулся. Я закрыл рот. Мир рушился. Мне было нечем гордиться. Я даже не мог сердиться на полицию. Картиночки по стенам. Я сел. В крови сейчас пик. Не проследить бы еще момента. Через нос я бы уже давно сдох. Полицейский в хаки начал что-то снимать с пояса. Gegessen. Интересный опыт потаскать за собой шар. В Турции это был бы червонец. Чего тут курят в тюрьмах?
         Полицейский снял лампу с крюка и принес ее на шнуре. Губы страшно горчили. Старший полицейский все еще копался в моих вещах. Там нечего копать. Там все перекопано. Студент подошел к нему, и они стали негромко совещаться. Второй полицейский подержал в руках лампу и снова повесил ее на крюк. Я начал молить Бога о жизни и о свободе. Если сейчас не умереть от того, что Напа мне насыпал, и они возьмут кровь, то это год. У меня абсолютно чистые вены. Но они все тут курят, это для сиамца естественно. И поэтому во мне они сразу все унюхивают, как коккер-спаниели. Так без цели пропасть. Даже не кандалы и не моя репутация, но Сиам - единственное место на земле, где мне было стыдно сидеть в тюрьме за героин. Я начал говорить. Полным бутылочным своим ртом: острые края у осколков, мне было не проглотить их. Медовый месяц в Сиаме. Время шло очень медленно. Старший полицейский сложил все вещи в свою сумку. Когда он двигался, его туфли царапали по бетонированному полу.
         - Ладно, - сказал студент. - Мы вам верим. Вы хороший человек.
         Двадцать минут меня ничему не научили. Был горячий душ и кончился. Иссяк.
         Я взял вещи и вышел. Ничего больше не говорил. Не прощался.
         Рикша мне приветливо улыбнулся. Рикша был рад, что меня отпустили. Я ему махнул рукой ехать в "Свит рум". А сам начал кашлять и отплевываться осколками. Рикша на меня покосился. Не окаменел, не стоунд. Ни даже близко. Слишком был глубокий шок. Блевать было поздно. Теперь все дело в дозе. Мы договаривались на восемьсот бахт. Они не профессионалы. Немцы бы никогда не совершили столько ошибок. Можно было не полениться и довезти меня до участка. Подумали, что я скинул героин по дороге. У них нет рвения. Они просто работают. Они не хотят делать лично ничего большего, чем работа. Даже не посмотрели мои документы. Я не знаю, о чем они думали. В Таиланде с любимой женщиной ты не знаешь, о чем она думает. Рикша приветлив. Я не знаю, о чем думает рикша. Рикша мог видеть, как Напа прилипал ко мне у лотка. Может быть, студент подумал, что я не умею по-человечески открывать рот.
         На повороте мы резко остановились, так что я чуть не вылетел. Я уже сплюнул все куски. От фонаря до фонаря было двести метров. Рикша прислушался.
         В Германии они не говорят про "хороших людей". Они говорят "о'кей", ничего не нашли, найдем в следующий раз. Если вы им приглянулись, они вас могут еще осмотреть километрах в двухстах от границы. Ничего не стоит.
         Еще было только семь часов. Очень странно горела кожа, и больше "ни-ни", ни намека. Очень важно, развит ли у тебя комплекс вины. Я знаю людей, которые курят восемьдесят лет и все восемьдесят лет чувствуют себя виноватыми.
         Тело притаилось. Я не понимал, чего от него ждать. Если вести себя дисциплинированно, то даже после семи трубок очень много энергии. Я возвращался из Амстердама...
         Мы выехали на хорошо освещенную улицу, и я заметно потяжелел.
         Я возвращался из Амстердама, и меня обыскивал старенький садист унтер с гноящимися глазами. Deutsch ist deutsch. Они тебе с головой влезут в задний проход, если я тебя длинные волосы или ты идешь босиком, но за день до рождества в рождественские свечи никто заглядывать не станет. Когда он первым делом взял в руки свечи и отложил их в сторону, я мог уже в каком-то смысле остыть. Немцы очень наивны. Полны разрушения и наивны. Они с удовольствием откроют фотокамеру и засветят тебе пленку или сломают глиняную статуэтку, но у немцев есть предел фантазии. В любой другой день в году везти наркотики в свече - это смертельная глупость. После меня на платформу вывели на обыск трех парней, и у одного из них в рюкзаке лежала горячая сосиска. И мне представилась возможность увидеть, как немецкий полицейский сердится на собаку. Коккер-спаниели не могут выдержать этого напряженного запаха горячей сосиски, и их песика понесло прямо к рюкзаку. После этого собака негодна для работы в течение нескольких суток. Большинство собак так до конца и не приходит в себя. Таким образом, разменивается полицейский, который ее готовил и с ней работает, и еще несколько тысяч марок, которые этот пес стоил. И все из-за одной Wurst с призывным запахом свиньи. Такая лохматая старушечья собачка. У них носы лучше, чем у овчарок. Эти носы могут стоить тебе пару лет свободы. Поэтому этих паршивых собачонок не жалко. Зачем я это все рассказываю? И это после Голландии. В Голландии, если ты куришь, к тебе относятся как к больному. А немцы начинают на тебя смотреть с ненавистью. И не привода тебе Бог попасться в Баварии. Регион нацистских свиней. Я слез и отдал рикше горсть денег. Он не сразу, но уехал. Ресторанчик, куда он меня привез, находился на окраине города и был еще почти пуст. Ночь только начиналась. За стойкой сидели две молоденькие проститутки и болтали. Сиамки серьезно относятся к этой профессии. Проститутка может даже влюбиться в своего клиента. Я прошел через зал и сел в отгороженном углу. Последняя страна осталась в мире.
         Я сказал девчонке, чтобы принесли мне полбутылки виски. Девчонка принесла, и я посадил ее посидеть рядом с собой. Она улыбнулась, но села.
         Они никогда не были колонией, девчонки в ресторанах не говорят на языках, но на них действует, что блондин. Официантка была очень хорошенькая, с тонкими губами. Официантки приезжают из деревень, потом их обратно не вернуть. Но их выдают руки. Я мог бы полюбить девочку с такими резкими руками. Пальчиками переплестись. Третье счастье. Она ничего не пила, только сидела и спокойно смотрела. Die sollte man nach Koeln bringen, этих жёлтых девочек, чтобы разбавить паршивую нацию, к которой я принадлежал.
         Слишком много немцев. Всюду слишком много немцев. Вот и все. Лекарство от любви подарил Бог. Двадцать минут кошмара. Я попросил, чтобы девчонка еще посидела, и пошел в мужскую комнату. Кажется, меня начало уносить. Такие резкие руки у девчонки. Она могла бы готовить мне трубки. Когда я входил в туалет, к ресторанчику подъехала машина и встала.
         Я услышал кляцканье по бетону, которое я ни с чем не мог спутать.
         Окно было закрыто, но оно легко вынималось. Я стоял еще и смотрел на свое лицо. И стал вынимать раму. Я был уже далеко. Каменный как гранит.
         - Почему ты меня не встречаешь? - спросила меня женщина почему-то по-немецки.

Глава шестая. ЭПИЛОГ

         - Почему ты меня не встречаешь у калитки? - спросила die deutsche Frau.
         Мне хватает четырех трубок, чтобы мир стал неосязаемым и ясным. Язык, на котором я пишу в эти часы, - это бесконечный язык и бесконечная проза. Но когда я прихожу в себя, у меня пропадает желание писать. И только с того момента, когда у меня начинает подсушивать рот, и до того момента... . Да, и до того момента…, только в этот трагический промежуток получается проза, у которой есть какой-то вкус. У девчонки в ресторане бутылочная грация и крестьянские руки.
         - Чем это пахнет? - спросила die duetsche Frau.
         - Хаш.
         - Кончай дурачиться.
         Der deutschen Frau мне всего этого не объяснить. Она представляет себе меня обвешанным кучей орущих детей, в скисшей берлоге среди кёльнских новостроек.
         - Знаешь, Марта, - проговорился я ей, - в Таиланде...
         - Кончай, ни в каком Таиланде ты не был, и больше никогда не будешь. Заруби это себе на носу!
         Она ничего не хочет слышать про Таиланд. Даже людей из моего прошлого ей встречать невероятно тяжело. Она не любит восточную музыку. Зато я не люблю мелодий, под которые опереточные мужики водят медведей. Марта нагибается надо мной, через плечо читает и касается меня грудью.
         - Ах, Марта, оставь все это, если бы ты знала, как это все нелепо, как меня сейчас глубоко не интересуют женщины!
         - Это интересно, но почему ты продолжаешь со мной жить?
         - Пока ты молчишь, ты всё-таки чем-то похожа на сиамку. Sprich doch nicht so laut.
         - Какой ты все же невероятный кретин. А она действительно раскрашивала зонтики?
         Нет, она работала в массажном кабинете. Девчонки сидят за непроницаемыми стеклами - ты их видишь, а они тебя нет. Представь себя, Марта, в массажном кабинете! Прохожий выбирает себе массажистку по номеру. По ошибке, я показал пальцем на тебя.
         Потом Марта сказала:
         - Перестань говорить в постели по-таиландски.

         Странный Борхес писал, что историй всего четыре: про оборону крепости - герои обороняются или нападают, про возвращение, про поиск, и про самоубийство Бога. И сколько бы нам ни осталось, мы будем возвращаться к одной из них.
         А у меня историй две: про жизнь и про смерть. И между ними мне никак не выбрать.

© Светлана Осински


Странно чтоб проснуться