Михаил Федотов

ИЕРУСАЛИМСКИЕ ХРОНИКИ

(фрагменты)

Часть первая

Глава первая. АНГЛИЧАНЕ

         Я хочу быть богатым.
         Хочу, чтоб из Москвы мне звонил Евтушенко и спрашивал, какая погода в Иерусалиме. Но мне никто не звонит. У меня даже нет телефона.
         Мне надоело ходить в туфлях на шурупах. Раньше рядом со мной жил лысый англичанин. Он носил пиджак с серебряными пуговицами. Перед своим отъездом он сказал мне по секрету, что нужно написать на бумаге "Я достоин богатства" - и самому в это поверить. Я спросил, а можно не писать, а просто сказать устно. Но лысый уверял, что обязательно следует писать, а то потом можно отказаться, особенно если никто не слышал. Надо писать десять дней подряд на любой бумаге, и еще читать это вслух. И уже будет не отнекаться. Я так раньше не пробовал. Я говорил только: "Господи, ты испытал меня бедностью, теперь попробуй испытать меня богатством". Но до дела никогда реально не доходило.
         Зашла "старуха под лестницей", попросила вернуть ей яйцо. Курд не должен никому насовсем давать яйца - может пропасть ребенок. А у нее оба сына в Америке, и оба невозвращенцы. Иногда от них приходит открытка.
         Иногда другая соседка, сверху, приносит перловую кашу и индюшачье жаркое. Она призналась мне, что родилась на окраине Парижа. Врет. Марокканка чистых кровей.
         По вечерам я стою возле окна и слежу за темным парадным напротив. Просто так. Я пробую всматриваться в будущее. Оно в густом тумане. Пустые бесконечные будни. Иногда мне снится женщина в шали, которая зовет меня по имени. Зимой мне снится страшный голый человек, идущий по шпалам. По серому снегу. У него тяжелый волосатый зад и необъятных размеров живот. Потом сны сливаются в один. Женщина шепчет мне - "не бойся, мы берем тебя с собой", - и я в ужасе просыпаюсь.
         Иногда я пью чай в пижаме, как пассажир поезда "Москва- Владивосток". Иногда начинаются дожди и зима, и я все время что-то пишу. Так идет год за годом. Так начинался мой последний год в Израиле - год "Иерусалимских хроник".
         Аркадий Ионович от холода заболел эпидидимитом. Утром он приходил за чаем в синей пижаме с печатями. Эстер-американка обещала сшить ему бандаж для больного яичка. Она говорит, что никогда такого не шила, но попробует. Я ему говорю: "Что Вы ходите в ворованной пижаме?" Он говорит: "Это больничная пижама. Разве я не больной? Кто же тогда должен ходить в больничных пижамах?" Вчера вечером он не выдержал и украл у "Стемацких" книгу - "Главные мировые сражения Палладина". Она стоит семьдесят четыре шекеля, но там есть все сражения, начиная с греков. Пока он воровал книгу, боль прошла, но потом, когда он уже свернул с Яффо на улицу Кинг Джордж, боль вернулась. Аркадий Ионович уже несколько дней не пьет. Зато его постоялец-поляк приходит домой "попивший". Денег нет ни у меня, ни у них. Я отослал поляку соленых огурцов. У меня стоит для него трехлитровая банка. Поляк говорит, что будем есть одни огурки. До конца мира есть одни огурки. В четверг Женя Арьев приглашал в ресторан на день рождение тещи. Было человек двадцать. Поговорили о художниках. Почему художникам могут удаваться ремесленные портреты, а ремесленных стихов хороших не написать. Арьев высморкался и сказал, что такие стихи мог писать каждый второй лицеист. А я сказал, что во всем Кюхельбекере нет и строчки поэзии. Тогда он взвился и обозвал меня малокультурным человеком.
          - В то время как Кюхельбекер в шестнадцать лет на семи мертвых языках проживал и нес всю историю мировой культуры, вы выдавливаете из себя триста страниц и в них десять строчек рассуждений. А вот вы возьмите Гессе! А? Понимаете?! У нас же самый лучший бытописатель, вроде современного Мамлеева, или Лескова, мир не строит, а описывает быт. В отличие от Аксенова, который строит новый мир, которого до него раньше не было. Правда, делает это плохо.
         Он прав. У меня нету склонности рассуждать. Еще Арьев сообщил мне по секрету, что он влюбился в англичанку. Я ее там видел. Выглядит как английская молочница. Но потом сверкнет глазом, оживляется, открывает рот, и видно, что в Англию стоит прокатиться за невестой. Потому что в бровях есть какая-то особенная независимость, которой во всем остальном мире не наблюдается. Но должен быть какой-то уравновешивающий эти брови боковой эффект. Типа - нет жопы. Потому что вряд ли это какая-то особенно полноценная генерация людей. Я сказал Арьеву, что серьезного секса в Англии тоже быть не может, а вместо этого какая- нибудь возня. Потому что в спальнях не топят и дикий холод. Он обиделся. Ну и черт с ним. Приглашают тебя в ресторан, и мало того, что заставляют самого платить, так еще требуют, чтобы взяли и первое, и второе. Вот тебе и Кюхельбекер.

Глава вторая. МИКРОСКОП

         Я проснулся от стука в дверь. По стуку было похоже, что еще рано и что это пьяный Аркадий Ионович. Он был полутрезв и привел с собой толстого художника из Хайфы, с которым они пили ночью в Неве-Яакове. Но их выгнали из дома, где они пили, потому что художник пугал маму. Тогда они доехали до Иерусалима на поливальной машине и пришли пешком ко мне. Я не люблю, когда ко мне приходят в семь утра опохмеляться, и я сказал с кушетки, чтоб их духа собачьего рядом с моей дверью в такую рань больше не было, что я лег в три часа и что я понимаю, что у Аркадия Ионовича нет света и живет польский граф и еще китаец Хаим, но я не могу по утрам поить чаем всех китайцев на свете. И я не хочу в доме никаких незнакомых алкоголиков и не желаю ни с кем знакомиться. Тогда Аркадий Ионович мстительно сказал, чтобы я ему вернул тридцать шекелей, которые я брал третьего дня, и они пойдут пить чай в "Таамон". Мне пришлось встать, подойди к двери и сказать, в трусах, чтобы приходили в десять. Если бы я пустил их пить чай, то день скорее всего прошел бы спокойнее.
         Аркадий Ионович живет от меня за углом. У него на первом этаже из тюрьмы вернулся хозяин, и из-за этого нет воды. А газовые баллоны Шнайдер еще в прошлом году продал арабам.
         Я пошел в банк, но по дороге я вспомнил, что ничего Аркадию Ионовичу отдать не смогу, потому что сегодня двадцать восьмое. Это последний день платить банковскую ссуду, и денег никаких не осталось, даже минус. Возвращаться домой мне не хотелось, но я подумал, что они не придут, и ошибся. Они уже торчали под дверью. И оба еще немного вмазали. Мне, конечно, следовало по-честному сказать, что в кармане нет ни одной копейки и отдать деньги я не могу, но я застеснялся, и вместо этого начал объяснять Аркадию Ионовичу, что в таком пьяном виде ему лучше долг не забирать, потому что все пропьет. Аркадий Ионович ничего не ответил, пожал плечами и немного от меня отстранился.
         И из-за его спины вылез этот толстый монстр в черном. Он взял меня за шею и начал руками душить. Это, наверное, оттого, что я не пустил их утром, или у него были свои понятия о справедливости, и он был недоволен, что не отдают тридцать шекелей. Меня никогда раньше не душили, но ничего особенного.
         Он меня подушил и сказал, что если я хочу жить, чтобы сразу отдал все деньги. А потом отпустил мою шею и ударил кулаком в нос. И у меня потекла кровь. Аркадий Ионович сказал художнику, что "не надо", а я начал бить его ногами и три раза попал в печень и два раза сильно по яйцам. У него в руках была бутылка коньяка за четыре двадцать с отбитым горлышком, и мне ничего больше не пришло в голову сделать, как его побить, потому что непонятно было, что он еще выкинет. Я бил его со всей силой, но он никак не реагировал и смотрел на меня с удивлением. Я видел такое раньше только в кино. У него был очень толстый живот, и нога там увязла. Я к нему не испытывал никакой злости, но было противно, что из носа течет кровь. Когда я кончил бить, он еще подождал секунду. Потом швырнул в меня бутылкой и попал.
         - Ты знаешь, сука, что я с тобой сделаю? - спросил он. - Попишу! Распрыгался шмок! Я же сто двадцать килограммов вешу. Я же, блядь, с Арбата!
          С этими словами он пошел животом вперед и больно прижал меня к лестнице.
         Но как-то мы все-таки расцепились, потому что за его спиной стала орать старуха-соседка, жена кукурузника с Агриппаса. И они ушли. Толстый художник обозвал старуху пиздой и шармутой, но она успела от него запереться. Он только подергал дверь так, что ее маленький одноэтажный домик заходил ходуном.
         Пора было Аркадию Ионовичу тоже отказать от дома, но у меня не получалось. Когда у него проходил запой, он оставался моим единственным нормальным собеседником. Но у него все воемя кто-то жил. Сначала жили Борис Федорович и Шнайдер и продали обстановку арабам. И Аркадий Ионович вынужден был их выгнать. Потом жил Мулерман, который подсматривал за проститутками. Вообще-то он был Сипягин, но он сделал пластическую операцию на носу и взял фамилию жены. И вот сейчас жил Хаим из Харбина и еще польский граф. Он напивался и кричал по-русски: "Сейчас буду тебе стрелить по морде!" Аркадий Ионович где-то находил их перед зимой, а затем постепенно переезжал ко мне, и мы совещались, что же делать дальше.
         А сейчас уже третью неделю у него жил еще и сам Шнайдер, которого выпустили из тюрьмы "Джамала" за то, что он украл в хасидской ешиве черный пиджак с долларами. Подумали на него, потому что он приходил в этот день просить у ковенцев на водку. Он там раньше учился, но Фишер его выгнал за то, что он продал арабам холодильник. У него была страсть все продавать арабам. Аркадий Ионович встретил Шнайдера во время прошлого запоя на базаре. И они пошли в бухарский садик, чтобы выпить за освобождение. Хоть это было абсолютно неудачное время освобождаться: никакого жилья у него не было, и больше одной-двух иерусалимских зим на улице ему было уже не выдержать. По утрам Шнайдер очень опухал, и у него стали болеть колени. Спать в трущобах действительно было холодно.
         После тюрьмы ему полагались какие-то льготы, но нужно было много ходить по социальным отделам, стоять в очередях. А он пил каждый день, кроме тех дней, когда сидел в тюрьме, и у него не хватало терпения. На работу без постоянного жилья тоже было никуда не устроиться. Да и смысла особенного не было: он выходил по утрам на Яффо и за полчаса мог настрелять шекелей двадцать. Шнайдер всем объяснял, что он бывший офицер Советской Армии, только что освободился из тюрьмы и ему нужно два шекеля на водку. Но чтобы дали адрес - он потом занесет. Ему все говорили, что не нужно заносить. Может быть, из двадцати - человека три только не давали. А работать за полтора шекеля в час сторожем он не мог настроиться.
         Когда они выпили за освобождение, Аркадий Ионович вежливо спросил:
          - Ты где жить устроился?
         А Шнайдер ему ответил:
         - Да у тебя!
          Но безо всякой издевки, не как Коровьев. Просто Аркадий Ионович несколько суток пил и домой не возвращался, а квартира у него стояла открытой. Там все равно нечего было брать после того, как все продали старьевщикам. Я один раз приладил ему замок на бронзовой цепи и еще купил старую настольную лампу, когда он целый месяц не пил, пока делал хронологическую таблицу ко второму тому истории Карамзина и дошел до сыновей Всеволода Большое Гнездо. Таблица получилась очень хорошей, не только с прямыми ветками, но и со всеми племянниками и с половцами, но он ее забыл в сорок восьмом автобусе, когда ездил поступать на курсы гостиничных работников, и квариру на цепь больше не закрывал.
         На этот раз Шнайдер вел себя очень хорошо, и его не за что было прогнать. Он даже украл Аркадию Ионовичу настоящую кожаную куртку с целой подкладкой и устроился на работу сторожем. Утром он шел на "прострел", потом покупал в Машбире хорошие продукты: колбасу, зельц, бирмингемский шоко- лад или копченую курицу и две бутылки водки. И его увозили на работу. У них была большая нехватка сторожей, а Шнайдер после тюрьмы очень поправился, и у него была бородка клинышком, а арабов на этот объект брать было нельзя. Из-за какой-то лаборатории, которую арабам сторожить не доверяли.
         Пока что я вымел осколки стекла с лестницы и смыл коньяк двумя ведрами воды. Все равно остался очень сильный коньячный дух, так что меня стало от него мутить. Я открыл двери и окна настежь - проветриться. И стал застирывать рубашки от крови индийским стиральным порошком "амбрелла", который мне отдала моя ученица перед отъездом в Америку. Она привезла в Израиль очень много этого порошка и за семь лет не смогла его истратить. И еще мне оставила восемнадцать пачек, но одна была неполной. А в Америку она решила его уже не брать.
         Когда я застирал рубашку и пошел ее вешать, они опять стояли в дверях. Я оглянулся, ища, что было под руками. Теперь этого толстого придется убивать, за что - непонятно, а другого выхода не было. У меня и так весь день был неприятный осадок, что я его так сильно колотил по яйцам, а он не падал. Но мои гости стояли перед дверью оба очень растроганные и смущенные. Толстого художника, оказалось, звали Беней. Он действительно оказался с Арбата. Очень там крепкие ребята, на Арбате, я этого раньше недооценивал. Беня сказал:
         - Слушай, мы, кажется, дрались, и ты меня так больно бил по яйцам. Нехорошо как.
         И мы с ним безо всяких задних мыслей расцеловались, и я обещал через десять минут придти к ним выпить. Но через десять минут у меня не получилось.
         Я вообще не очень собирался туда идти и тянул время. Часа через два за мной пришел Аркадий Ионович снова приглашать, сказав, что ребята все обижаются. И чтоб я принес кастрюлю с горячей водой для чая. Но когда Аркадий Ионович шел от меня обратно, то с работы возвратился кукурузник с Агриппаса, довольно крепкий курд лет шестидесяти пяти, и его уже подстерегал. Он торгует на углу Агриппаса и Кинг Джордж горячей кукурузой и каштанами, и возит каждый день, кроме шабата, туда и обратно тяжелую железную тележку, в которой он все это варит. Я два раза помогал ему толкать тележку домой, и она довольно увесистая. Если ее возить два раза в день, то в шестьдесят пять лет еще прекрасно чувствуешь себя мужчиной. Кукурузник встретил Аркадия Ионовича палкой с гвоздем и стал бить его за жену по голове. Аркадий Ионович сначала только защищался, но кукурузник вошел в раж и насквозь пробил гвоздем ворованную кожаную куртку, которой Аркадий Ионович очень гордился. Тогда Аркадий Ионович тоже дал ему два раза в зубы, так что кукурузник упал и побежал вызывать полицию.
         У Аркадия Ионовича, когда я пришел, выпивала целая компания. Был Шнайдер, и еще кто-то спал. С толстым художником Беней мы обменялись рукопожатиями, и он меня еще немного помял.
         А я стал, чтобы не молчать, противно советоваться, что делать, если ты спокойно приходишь в собственный дом и вдруг через три минуты получаешь по морде. Нужно на это отвечать, или нет? Почему-то меня потянуло на психологические вопросы. Толстый со Шнайдером задумались. Аркадий Ионович был уже очень сильно пьян и все время смеялся.
         - Слушай, монах, - сказал Шнайдер, - тебе не нужен микроскоп? Почти новый?
         Я редко ходил к ним на квартиру, чтобы Шнайдера не приваживать, но я знал, что вчера Шнайдер утащил из лаборатории, которую он сторожил, очень хороший цейсовский микроскоп и дипломатку с линзами. Кожаную куртку, в которой Аркадия Ионовича встретил кукурузник, он тоже утащил с работы, но раньше. Было довольно странно, что еще никто не хватился. Я представлял себе, что черт с ней, с курткой, но приходит кто-то утром на работу работать на цейсовском микроскопе, а его нет, его украл сторож. И человек, конечно, должен хватиться. Аркадий Ионович уже предлагал мне купить микроскоп у Шнайдера за двадцать пять шекелей, но у меня не было денег, и я решил не связываться с ворованным. Но мне тоже всегда хотелось иметь микроскоп, и я понимал, в принципе, почему Шнайдер его украл, потому что в деньгах у него никакой нужды не было. Мне налили бренди, и я с ним два раза выпил и поел маслин. Про микроскоп я ничего ответить не успел - как раз в этот момент в комнату вошли один за другим четверо полицейских. Все четверо были полные израильтяне, индекс двести. Один был поменьше ростом и в штатском.
         - Который Шнайдер? - спросил в штатском.
         - Ну я, - сказал Шнайдер, не обращая на них особенного внимания.
          Он в этот момент открывал пачку апельсиновых вафель. Это одни из самых лучших вафель в Израиле. Если вы когда-нибудь были в Ленинграде в конце пятидесятых годов, то должны помнить, что на Финляндском вокзале продавались треугольные вафли с невероятно похожим вкусом. Они назывались "школьные". Я еще раньше замечал, что у Шнайдера очень тонкий вкус на продукты. Если он что-нибудь покупал, то это был действительно первый сорт.
         - Вы арестованы, - сказал в штатском. - Где микроскоп?
          Если бы не спящий китаец Хаим, то мы были бы очень похожи на сцену из экранизации "Трех мушкетеров", которую я недавно посмотрел по иорданскому каналу: граф Рошфор приходит с тремя полицейскими, а Портос, тоже килограммов под сто двадцать, бьет его скамейкой, а потом д'Артаньян с графом Рошфором сражаются на льду и ругаются по-арабски. Я вообще раньше не помнил такой сцены у Дюма, но там точно не было никаких китайцев.
         - Какой микроскоп, - сказал пьяно Шнайдер, - я не знаю, какой микроскоп! Пузо, скажи им! - добавил он Портосу.
         - Обыщите этих людей и весь дом! - сказал в штатском. Собственно, обыскивать у Аркадия Ионовича можно было только: кровати, два метра кухня и шкаф.
         - Вы в шкафу посмотрите! - нагло сказал Портос. - Нету у него никаких микроскопов.
         Полицейский открыл шкаф и вытащил оттуда несколько скомканных детских курточек. Одну я узнал: несколько дней назад она пропала у соседки с веревки.
         - Скажи, Шнайдер, где цейсовский микроскоп?! - снова сказали штатском. - Хевре, забирайте его.
         Тогда Шнайдер сказал, что он не может ехать с полицейскими, что ему надо на работу, сторожить. Но в штатском ему ответил, чтобы он не беспокоился, что уже ничего сторожить не надо. Было слышно, как они на него орут на лестнице и заталкивают в машину. Аркадий Ионович и Портос вышли на лестницу, чтобы посмотреть, как Шнайдера увозят, но домой после этого они уже не возвращались: во двор навстречу полицейскому фургону со Шнайдером въехал еще один полицейский фургон, который вызвал кукурузник с Агриппаса. Портос сразу исчез. Он не стал дожидаться, пока машины обменяются приветствиями, спустился по лестнице и исчез.
         А Аркадия Ионовича и кукурузника с Агриппаса повезли на Русское подворье разбираться. Кукурузник очень не хотел ехать, а Аркадий Ионович не хотел ехать без кукурузника, и их обоих затащили в машину силой.
         Я допил бренди из чашки и съел еще несколько маслин. В комнате было темновато. Лежало несколько шабатных свечек, на которых Шнайдер пек яйца, если ему хотелось поесть горячего. За диваном, на котором все еще спал китаец, были сложены пустые бутылки с праздничными золотыми наклейками. Еще в комнате был одностворчатый шкаф "Шалом" и две железные сохнутовские кровати, еще очень хорошие. Детские вещи из шкафа полицейский бросил на пол, а сам шкаф "Шалом" стоял нараспашку, и я старался в него даже не смотреть: посреди всего мушкетерского хлама, в центре шкафа, на ворованных с веревок синтетических кофточках задумчиво стоял огромный западногерманский микроскоп с длинным беленьким тубусом. Полицейские его тоже видели. Его нельзя было не увидеть. Видимо, полицейские не знали точно, что они ищут, или им еще не приходилось в своей практике сталкиваться с кражами микроскопов.
         Я машинально ел маслины и думал, что с микроскопом нужно что-то делать. Если в полицейском управлении в конце концов разберутся, как выглядит микроскоп, то мало того, что Шнайдер снова получит свои полтора года, с которых ему скостят треть за примерное поведение, но еще и Аркадий Ионович, который точно обещал, что бросит пить и станет администратором гостиницы, получит какой-нибудь условный срок, а все из- за того, что я тут сижу, ем их ворованные маслины и не могу принять мужское решение.
         Я осторожно завернул микроскоп в два махровых полотенца и выглянул из квартиры на улицу. Около синагоги все еще стояла большая толпа возбужденных курдов, которым жена кукурузника что-то громко рассказывала. Я свернул в противоположную сторону и пошел переулочками кружным путем до дома. Я крался по самой стеночке, и меня, кажется, никто не заметил. Я решил спрятать его в диван, где у меня лежало ватное одеяло, которое уже наполовину сожрали мыши. Мне их было не переловить, потому что я не люблю кошек, а в мышеловку попадались только самые активные, а те, которые не попадались, очень быстро рожали новых, и они снова начинали грызть это одеяло.
         Но когда я стал распеленывать микроскоп, я вдруг со всей хрустальной ясностью понял, что я ошибся и забирать его не следовало. Полицейские его точно видели. Теперь, если они увидят его фотографию, то они его вспомнят. У Аркадия Ионовича есть стопроцентное алиби: он никак не мог перепрятать мик- роскоп, сидя у них в полиции. И взять его мог только я или спящий китаец, которого они даже не заметили среди бутылок. Надо было нести его обратно.
         Я снова завернул микроскоп в полотенца и понес его обратно, но внести его в квартиру Аркадия Ионовича было уже нельзя: еще внизу я услышал, что в его квартире кто-то громко разговаривает на иврите. Поздно.
         Оставалось его зарыть. Вокруг было полно таких домов, в которых можно зарыть. Эти дома скупает городское управление: заброшенные или после пожаров, в них иногда ночевал Шнайдер, когда у Аркадия Ионовича бывали приличные гости. Шнайдер хранил там матрац, который собственно и был его единственным достоянием, и я ему даже завидовал - сам я обязательно начинаю обрастать вещами, которые жалко выбросить. Еще у него было много мужских заграничных паспортов, которые он прятал в разные щели, я сам видел паспорт на имя Ван-Дейка, но ими совершенно нельзя было пользоваться, по- тому что когда Шнайдер предъявлял паспорт и кредитную карточку в любом, даже арабском, магазине, всем сразу же становилось понятно, что это не Ван-Дейк. Сам Шнайдер очень быстро забывал, где у него хранятся паспорта. Я вообще не видел в своей жизни второго такого человека, у которого настолько бы отсутствовала память. Я нисколько не сомневался, что он уже начисто забыл, куда он спрятал этот микроскоп.
         И вот в таком заброшенном дворе микроскоп можно было спрятать и забросать мусором.
         Надо было мне их утром впустить. Попили бы чаю, и ничего, я бы от этого не умер. Может быть, толстый художник не стал бы гоняться за женой кукурузника, не бей я его так больно по яйцам. У него на это могла быть реакция. Очень мне надо сидеть тут и копаться, как Раскольникову, в этом мусоре! Еще я ругал себя за то, что не заступился сейчас за Аркадия Ионовича и дал его увезти живым в тюрьму. Я уговаривал себя, что у него только начался запой и в участке его полечат, но на самом деле главной причиной было то, что иногда я страшно тщеславен, и мне не хотелось, чтобы сразу все соседские курды видели, как я якшаюсь с деклассированными элементами.
         Но скоро выяснилось, что я слишком драматизировал события: когда я вернулся домой, у меня на диване сидел довольный Аркадий Ионович и прямо светился от счастья.
         - Не будьте таким идиотом, - сказал он, когда услышал, что я спрятал микроскоп. - Теперь, когда эти балбесы меня отпустили, подозрения снова падают на меня! Кто вас вообще просил вмешиваться? Срочно отройте его обратно и отнесите ко мне. Никто там не разговаривает. Я только что оттуда. Это Шлема Рубинфайн вернулся из сумасшедшего дома на выходные.
         У нас такой район, что половина соседей откуда-нибудь вернулась.
         - Слушайте, а может быть микроскоп отнести Зафрану? - спросил я.
         - Он - астроном. Зачем ему микроскоп? Смотреть на звезды?
         - Шуре еще можно отнести. Они приличные люди. Работают в патентном бюро.
         - Не надо никому ничего носить. Отнесите микроскоп на место и постарайтесь разбудить китайца. Не нужно нам лишних свидетелей. Я узнал, что на Шнайдера поступило три заявления сточным перечнем всего, что он украл. Пусть его посадят, что вам за дело? Отдохнет от питья, а я хоть смогу помыть в квартире пол. Несите, несите. И закройте его какой-нибудь тряпочкой, чтобы его кто-нибудь по ошибке не украл. Я вернусь дней через пять, когда тут все уляжется. У вас действительно нет денег? Ладно, ладно, не кричите на меня.
         Аркадий Ионович ушел. А я прочитал про себя детскую считалочку, чтобы успокоиться, почему-то побрился, и снова через забор полез за микроскопом.

Глава третья. ИЗ БАКУ

         Дул пронизывающий ветер. Днем шел дождь со снегом и теперь на тротуарах хлюпала грязь. Я вышел на улицу и сразу зачерпнул полный ботинок. В магазине моего хозяина горел свет, и я прошел мимо, не оборачиваясь.
         Я весь день ничего не пил. Как-то все время не получалось. Ближе всего было зайти к Борису Федоровичу Усвяцову, если он в такой холод заночевал на Агриппас. У Бориса Федоровича было два места, где он сейчас мог находиться: в подвале старого Английского госпиталя или в развалинах за "Машбиром", где в разрушенном доме стояла комната с проволочной кроватью и было посветлее. С ним вместе сейчас жил Шиллер, парнишка из белорусского местечка, который сильно пил и вел полубродячий образ жизни. Я покричал снизу, но никто не откликнулся. Наверное, они спали мертвецким сном или еще не вернулись. Забрать Бориса Федоровича не могли: в зимние месяцы он мало бывал трезвым, его обыскивали прямо в машине и сразу отпускали, чтобы не возиться. Кажется, я стоял в воде. Если комнату в такой ливень залило, Борис Федорович мог увести Шиллера в госпиталь.
         Я нерешительно потоптался у развалин. Мне очень хотелось в забегаловку, которая называлась "Таамон" или "щель". Я еще раз порылся в карманах.
         У меня совершенно не было наличных денег, а в долг мне там давно не записывали. Я побрел наверх по Штрауса и за Национальной больницей свернул к Старому городу. В пятистах метрах оттуда собиралась небольшая компания верующих, в которую я ходил клянчить деньги, когда был трезвым.
         У больницы мне кто-то свистнул. Я удивленно поднял голову. Стояла черная баба в белом халате, ловила под дождем такси. Мне почудилось на ходу, что мир кончился, и я остался вдвоем на свете с этой промокшей черной медсестрой. У меня всегда мелькают такие мысли перед тем, как я захожу в цер- ковь. Дождь идет страшный. Сейчас она уедет в такси, и в пустом мире мне ее будет уже не отыскать. Обычная американка по лимиту, только с толстыми губами и черная. Пока я добирался до церкви, проповедь кончилась. Все уже помолились. В конце службы они танцевали джигу и накладывали друг на друга руки. Происходили эти приплясы в старой пресвитерианской церкви. Внутри было неплохо, светло и стоял рояль. Дочь пастора много лет бочком играла на нем гимны. Шли прощальные службы. Паства разъезжалась. Кто мог уезжал сам. У пастора виза была до осени и её уже не продлевали.
         У меня ужасно замерзли ноги.
          Оба ботинка протекали: в левом особенных дыр не было, но подошва стала совсем тонкой, я прожег ее на керосиновом тануре. Самое время было снять ботинки и посушить ноги, но я никак не мог решиться. Пастор ничего бы не сказал, но я знал, как ему неприятно это видеть.
         Пока я грелся, народу в церкви осталось очень мало. Пастор озабоченно подбежал ко мне и выслушал внимательно, но денег не дал.
          - Почему вы не работаете? - спросил он, покачав головой. - Вас же ни одна страна не примет!
         Я ему уже сто раз объяснял, почему я не работаю. Он мог бы уже и запомнить. Я уже сам запомнил. Я промолчал. Ничего не ответил, только постарался подальше вытащить палец из ботинка, чтобы его разжалобить.
         - У меня для вас сюрприз, - сообщил мне пастор, - вас ждет один русский верующий. Он говорит... слушайте, мне даже неловко повторять.
         - Верующий? - переспросил я с сомнением.
         - Русский еврей! Он жалуется, что за ним гоняется наемный убийца. Можете себе такое вообразить? Вы не могли бы оказать ему духовную поддержку? - пастор повел меня по проходу между скамьями. - Я плохо понимаю, чего он хочет.
         - Наверное, он тоже хочет денег, - прошипел я по-русски, - на хер ему духовная поддержка.
          Пастор оглянулся на меня подозрительно.
         На одной из задних лавок сидел мрачный человек. Но сначала я разглядел клеенчатую сумку и довольно приличный чемоданчик, и лишь затем азиата - уже небритого монстра в кожаной кепке и потертом пальто. Конец света! Я решил, что нахожусь на вокзале в Бологом. Не хватало только портрета Хрущева с бородавкой.
         - Ты что так поздно? - спросил он с сильным кавказским акцентом. С таким сильным, что я даже замялся.
          - Я вас не помню, мы точно ли знакомы?
         Он недовольно пожал плечами:
         - Я так, - хмыкнул он, - я кавказский человек. Да ладно ты, садись.
         - Вы обязательно должны ему помочь! Я думаю, что вы поймете друг друга. Он говорит, что в прошлом году его тайно крестили, - тараторил пастор, - поверьте, я глубоко озабочен его судьбой. И ничего не в состоянии понять. Может быть, он не совсем здоров. Вызовите хорошего врача!
         "Ага, разбежался!" - злобно подумал я.
         - Обязательно надо денег, - пробормотал мне грузин, - этот мудак ничего не дал. Тебе тоже не дал?
         На руке грузина была намотана тряпочка. Не бинт, а домашняя тряпочка с желтыми кофейными краями или йодом. Пастор не отходил. Делал вежливые щеки и ждал, чем вся эта история кончится.
         Пасторша с высоким блестящим лбом и красивыми чуть навыкате глазами начала грустно, по одной, выключать люстры в главной зале. Потолки были необыкновенно высокими. Как в настоящей церкви. Они меня раньше приглашали к себе обедать - хрусталь, печеный картофель, ванильное мороженое, и в этом духе. Я ходил даже не подкормиться, а из любопытства. Пастор был еще довольно энергичным миссионером и все время шутил. Пасторы спят со своими женами только в миссионерских позах. Черт знает что приходит в голову, когда думаешь о красивых пасторшах.
         - Я из Баку, - сказал мне грузин, - в плохую историю попал.
          Он почмокал. Потом сморщил нос и внимательно на меня взглянул. Казалось, что он прикидывает мне цену.
         - Слушай, - прибавил он светски, - у тебя нельзя пожить? Я тебе нормально заплачу. Домой нельзя придти - зарежут. Мамой клянусь.
         "Сволочь пастор, - подумал я, - денег не дал ни копейки и подсунул мне сумасшедшего грузина!"
         - Какой у вас индекс? - на всякий случай спросил я.
         - Девятнадцать, - неохотно сказал грузин.
          Я начал разглядывать громадные армейские ботинки на его ногах, и соображал, что ему ответить. Девятнадцать - это самый низкий индекс, который дают еврею, но все-таки с ним не высылают. Нужно набраться смелости, пока еще не поздно, и сказать, что со мной пожить нельзя! Я вообще не желаю, чтоб мне подсовывали таких типов! С одним зубом! Меня всегда раздражали люди, которые хотели со мной пожить. Потом его будет не выгнать. И он пах. Собственно, все симпатичные люди, которых я встречал за свою жизнь, не пахли. Или я мог в конце концов привыкнуть. А он пах так, что мне не привыкнуть.
         - Понимаете, - я старался говорить с ним самым задушевным голосом, - я принять вас не смогу. Я никого не могу к себе брать, я в этом году не аттестован. И еще я очень занят. Но я стараюсь устроить вас жить у одного своего знакомого. Вас никто не зарежет, не волнуйтесь. Приходите к нему завтра, я постараюсь договориться. Без удобств, но не выгонят.
         - А сегодня? - спросил он очень угрюмо. - Я не могу возвращаться домой за вещами! И у меня кот. - Он показал глазами на черную сумку.
         Пастор лобызался у дверей с последней английской парой. В день четвертый они навсегда отбывали в Лондон.
         - На сегодня попроситесь к пастору, - сказал я мстительно, - скажите, что точно знаете, что у него тут пустует комната в подвале. А насчет кота я спрошу.
         Я оставил ему адрес и вышел из церкви, не прощаясь.
         Дождь совсем кончился. Вода лилась по улицам откуда-то потоками. Целые реки спускались вниз по Яффо. Я поднялся по темным улицам прямо к рынку. На улицах не было ни единой души. Мне очень хотелось есть. У входа на крытый рынок несколько замерзших лимитных арабов разгружали грузовик с огурцами. Я взял один. Потер его носовым платком. И рассеянно прошел по пустому рынку. Я думал только о еде. О том, чтобы где-нибудь основательно нажраться. Кое-где еще работали ресторанчики и из полуоткрытых дверей доносился пронзительный запах паленого.
         По пути еще следовало зайти к Аркадию Ионовичу и предупредить его о новом постояльце. Моего соседа опять где-то носило. На курсы его уже почти взяли, но необходимо было принести справку из полиции, а за последние месяцы Аркадий Ионович был там раз двенадцать. Он очень хорошо аттестовался в "Национальном бюро", и теперь везде сорил липовыми чеками - из какой-то своей старой чековой книжки. Даже в магазине Миллера он не удержался и расплатился таким чеком. Он купил там пленку Вилли Токарева на одной стороне, а на другой было записано всего три песни, и одна из них, про "Поручик Голицын, готовьте патроны", вообще начиналась с середины. Но на пленке был штемпель "нееврейская тематика" и Миллер просил за нее девять долларов. И был страшно недоволен, что ему подсунули чек без покрытия.
         Кроме того, требовалась справка от врача из Национальной поликлиники и просили сбрить бороду. Я думаю, что справку от врача Аркадий Ионович в принципе достать тоже мог, потому что с молодости был невероятно физически выносливым. В последние годы он мог запросто выпить до двух литров финский водки в день, но, конечно, после национального указа финская водка подорожала в семь раз, и на два литра в день никаких денег хватить не могло. И так он пил в течение пяти дней, иногда даже шести, но на шестой день наступал приступ язвы и его начинало сильно рвать с кровью. Но вот сбривать бороду Аркадий Ионович не хотел ни за что на свете. Тем более, что из-за этой бороды его чуть не взяла швейцаром в американским дом, где жило несколько миллионеров. И американцы не хотели, чтобы к ним в дом шлялись посторонние, не американцы Аркадий Ионович познакомился с одним из миллионеров, когда вместе со Шнайдером просил на улице Кинг Джордж Пятый на финскую водку - тот дал ровно шекель пятьдесят и визитную карточку, и обещал взять па работу швейцаром, но пока тянул.
         Я поднялся по крутой наружной лестнице и тихо постучался. Замка на дверях не было, но долго никто не открывал. Я прислушался, потом несколько раз ударил в дверь кулаком. Наконец, Аркадий Ионович, близоруко щурясь, открыл мне на цепочку.
         - Кто это? - проворчал он. - Ночь уже. Я только что заснул.
         Я коротко рассказал ему про грузина.
         - Почему вы сами не берете, - спросил он ядовито. - Знаю, чем вы заняты. Вы совершенно не способны совершать бескорыстные поступки. Какой у него индекс?
         - Девятнадцать. - пробормотал я. Он присвистнул:
         - Как же его фамилия?
         - Рафаэлов или Габриэлов, - с трудом я заставил себя вспомнить.
         - Конечно, я его знаю, - оживился Аркадий Ионович. Он не был пьяным, но от него все-таки сильно несло водкой. Нищий Габриэлов из Баку! Борин коллега! Где вы его выкопали?
         - Его должны зарезать, - сказал я нервно, - я вас в первый и последний раз прошу о таком одолжении. Хотите, я у вас заберу графа? И следующего тоже возьму я. Серьезно. Там такие ручьи на улице - у меня полное пальто воды. Спрячьте его на неделю. Ну что мне, на колени перед вами вставать?
         - Да кончайте вы свою истерику, - сказал Аркадий Ионович, - знаю я, какой он христианин. Он мне тут за неделю все загадит. Он мусульман! На свой куйрам-байран лупит себя по чем свет стоит. Настоящий дикий мусульман. Шляется в мечети проснть деньги. Немудрено, что его хотят зарезать. Он целый месяц жил в ешиве у Фишера. Фишер еле от него избавился. Сказал, что он не может держать у себя крещеных мусульман. Но с котами я не возьму. Это я вас предупреждаю. У меня искривлена носовая перегородка. От котов я начинаю задыхаться.
         Все-таки мне удалось договориться, что грузин придет к нему утром. Перед сном я выпил рюмку водки, чтобы уснуть. Катастрофически не было денег. Утром попытаюсь продать хозяину стерео. Новое оно стоило четыреста, но я готов был отдать в счет квартирной платы. Все думают, что мой хозяин бухарец. Его фамилия Магзумов. Он не бухарец. Отец был бухарец. И он сильно пьет. Тут все пьют. По утрам он оставляет в лавке старого деда, а сам пьет, шляется по жильцам и собирает с них деньги. Его дед тоже Магзумов. Тоже бухарец. Тут все бухарцы.

Глава четвертая. СНЫ

         Жизнь надо поскорее заспать. Проспать ее, закрывшись с головой одеялом, чтобы ничего не слышать. Выползать на свет только по необходимости. Но припрется нищий Габриэлов н будет, сволочь, будить. Пить с ним невозможно. С Аркадием Ионовичем тоже вместе пить нельзя. У нас не совпадают гло- бальные цели. Мне часто надо выпить только каплю, самую малость. Только чтоб началось. Если есть женщина, то для прозы вообще можно не пить. Трезвым я ничего написать не могу. Даже хроники, а уж ниже рангом прозы не бывает. А что еще сегодня можно писать? От быта всех тошнит. Бабы? Какие к черту бабы. Об убийстве пишут романтики. Есть две главные разновидности: убийство из ревности и есть еще убийство из жадности. Так вот - бульк - и утопить кого-то, потому что ты хочешь повысить свой жизненный уровень. Но если я попытаюсь описать убийство из ревности, то у меня тоже получается суховато.
         Потому что мне не мерещатся летучие мыши, и половой аппарат в моей картине мира мало отличается от органов слуха. Про половой аппарат ни для кого уже нет никаких тайн. Ну кого сейчас может заинтересовать факт, что двое взрослых людей ложатся вместе в постель. Об этом хочется знать как можно меньше. Хорошо утром пить анисовую водку с теплой булочкой и потом снова спать. Когда я сплю, меня не преследуют убийства из ревности. Мне снятся русые волосы до попы. Соболиным крылом. Руки в вязаных варежках. Женщина в двадцать лет по имени Катерина. Черт ее знает, как ее теперь зовут. Отличница с химфака. Еврейский индекс - ноль. Мне снятся удивительно пошлые сны. У меня такой художественный вкус. Мне может присниться Алла Пугачева и еще какая-нибудь чушь, что зимой она ходит без шерстяных рейтуз и от мороза у нее краснеют бедра. Но все-таки чаще всего я понимаю, что это все та же малохольная женщина, которую я любил. И сон всегда не стопроцентный, а с каким-нибудь дефектом. То есть, если в постели, то у нее никогда не туманятся глаза и она раздраженно на меня смотрит. Или снится Алушта. Я приезжал к ней в Алушту. Почему-то за этим все ездят в Алушту. Она была не одна. И с сомнением сказала мне, что, в принципе, не очень увлечена, но ей неловко без видимой причины все бросить. И я в тот же день уехал. Просто повернулся и сел в троллейбус. Пошлялся по Симферополю. Страшная гадость. Посмотрел итальянский фильм "Полицейские и воры", как воруют колбасу. Я тогда очень старался писать, и у меня ничего не выходило. Вроде того, что лежишь в семнадцать лет с кем-нибудь в постели, и то, чего ты ждешь, все равно ничем не ускорить. А если так ждать прозу, то даже из кресла лишний раз подняться страшно. Чтобы ее не спугнуть. Тогда Катерина сказала: "Кажется, ты все-таки пишешь. Но постарайся как можно дольше ничего не писать. Когда-нибудь потом, когда пройдет несколько лет и мы с тобой все начнем с начала". И еще несколько раз мы пытались все начать сначала. Я даже сейчас иногда думаю, что все еще впереди - хоть она совсем никуда не собирается уезжать из России и завела ребенка от какого-то постороннего человека. Я вообще не понимаю сегодня, есть ли у нее плоть. Помню, как она пахнет. Как пахнут кончики волос. Но она потемнела и стала носить короткую стрижку. И запах мог исчезнуть. Ей уже тридцать пять лет. Это не такой преклонный возраст, но я думаю, что у меня разорвется сердце, если я увижу у нее коронки или седые волосы. В дверь давно стучали.
         Черт подери, просыпаешься из такого глубока, и кто-то барабанит по голове.
         Я боролся с собой, чтобы не открывать. Надо дисциплинировать себя. Ни с кем не разговаривать и записывать все подряд, как Ксенофонт. Что рано утром встал и купил у Мордехая булку с жесткой корочкой за двадцать пять агурот. В комнате было уже совсем светло. Значит, уже был полдень. Я встал и подмел комнату. Я совсем ничего не могу записать в грязной комнате. В голову лезли сонные мысли, что какая-то девушка сидит печальная на другом конце зала и говорит по телефону. А я вдруг думаю, что это "она" и провожу по плечу ладонью. И она меня узнает по прикосновению кожи. Но я не успел довспоминать, потому что снова пришел хозяин. Я различаю его стук. Но я снова не стал открывать. Посмотрел в окно, как он спускается по лестнице в магазин, взял стерео и пошел за ним следом.
         - Почему на дверь не вывешиваешь свой индекс? - спросил Магзумов. Я махнул рукой.
         - До конца года должен выехать. Когда собираешься платить?
         Я пододвинул к нему стерео.
         - Сколько ты за него хочешь?, - спросил он. - Месяц хочу прожить, но чтобы ты меня не трогал. Чтобы я тебя даже не видел. Потом я или заплачу за полгода вперед или уеду.
         - А если "не уеду?" - спросил Магзумов.
         - Если не уеду, то снова будем разговаривать.
         Он недовольно пожал плечами, но приемник все-таки спрятал. Сказал, что подумает и даст мне знать. Лучше, чем хозяину, этот приемник зимой было не продать. Зимой ни у кого нет денег.
         День был неплохой. Немного потеплело. Было облачно, но несколько раз солнце показывалось, и снег почти стаял. Все же я его потрогал. Как-то мне психологически важно подержать в руках снег. Дождемся еще, будет много снега, хватит на всех. Я вернулся домой н снова лег. Но скоро пришел этот человек из Баку. Я не сразу ему открыл, но еще с лестницы почувствовал сильный запах лосьона "Афтершейв". Я прошел на кухню и почистил зубы холодной водой. Этот тип стоял на лестнице и невозможно было греть воду. Я надел байковую рубашку и брюки, а пижаму спрятал в шкаф. И после этого спросил: "Кто это?" Он сказал: "Свои", и я открыл дверь. Нищий со вчерашнего дня побрился и выглядел, как хозяйский масляный кот с одним зубом.
         - У тебя неплохо, - сказал он и осмотрелся. - Не продаешь? - спросил он про картину в углу.
         У меня есть одна хорошая картина, но продавать ее нельзя и разрешения на вывоз тоже никогда не получить. Перед отъездом придется подарить ее Арьеву.
         - Я для вас обо всем договорился, - произнес я вслух, - есть комната. Остается только принести туда матрац, и можно будет жить, пока не будет тепло.
         - А когда будет тепло? - сказал нищий. - Это философский вопрос.
         - Хотите чаю?
          - Не откажусь", - он наклонил голову набок.
          Я согрел ему чай.
          - Хороший чай, - сказал нищий, - где покупал?
          Он начал меня уже очень сильно раздражать. Как раз сейчас, когда стабильная полоса жизни подходила к концу, и я обязан был что-нибудь успеть сделать, мне не хотелось больше тратить на людей ни одной секунды. И голодать. То есть - не есть. То есть есть, только если где-нибудь случайно перепадет. Мне не хотелось этой рабской зависимости от еды. Мимо забегаловок спокойно не пройти. Дома кроме чая было шаром покати. Мыши среди бела дня грызли в шкафу туфли. Оставался батон в целлофане, который не пах, и несколько ложек коричневого сахара. Но мне было совершенно все равно. Я понял универсальную формулу, почему наступает момент, когда писатели перестают писать. Я знаю ее и сейчас.
         Мне нужно было еще раз спуститься вниз посмотреть почту, но я не хотел оставлять Габриэлова одного, потому что знал, что он станет копаться в бумагах. Я сделал на кухне стоя еще два глотка чая с жасмином и повел его к Аркадию Ионовичу.
          - Пойдемте, здесь недалеко.
          Я его совсем не боялся, но чувствовал себя перед ним совсем беспомощным. Хорошо, что удалось скинуть его Аркадию Ионовичу. Но тот очень злопамятен, теперь и от него житья не будет. Я сердился даже не на грузина, а на пастора: нагрузит тебя таким монстром, и теперь тот до весны будет хитро на тебя посматривать и понимать, что никто не возьмет на себя грех выгнать его зимой на улицу. И зима, как на беду, холодная, с мокрым снегом, и нищим подавали очень плохо. Я старался совсем с ним не разговаривать. Шел впереди по узким курдским улочкам. Вот здесь я тоже раньше жил. Все квартиры были самодельными и убогими. Все на слом. Жизнь на слом.
         Около дома Аркадия Ионовича я остановился и прислушался: мне не хотелось, чтобы его хозяин раньше времени заметил Габриэлова. Хозяин-марокканец торговал в нашем районе наркотиками и боялся осведомителей. Он прятал наркотики в кустах за синей помойкой. Но в доме было тихо. Я постучался и сразу ушел. Пусть сами разбираются. Я им тоже не нянька.

Глава пятая. АКАДЕМИК АВЕРИНЦЕВ

         За дверью стояли два человека, Я тихонько сказал: "Я болен. Ани холе". По голосу я узнал Аркадия Ионовича. Я понимал, что сейчас его морда вытягивается до лошадиных размеров. Через секунду он проорал из-за двери:
         - По-хорошему открывай. Холе! Я тебе дам, сука, "холе". Привел ко мне с котом.
         - Я правда не могу открыть, - сказал я через дверь и посмотрел в замочную скважину. Аркадия Ионовича было не узнать. Я не успел рассмотреть его третьего дня. Наверное, он всю неделю пил, потому что его лицо опухло и стало несимметричным. За ним следом лез Габриэлов с котом в лиловом портфеле. Взгляд у Габриэлова был совершенно безумным.
          - В чем дело, Миша, перестаньте дурить! Я же предупреждал вас, что не смогу взять с котом!
          - Я - кавказский человек! - огрызнулся Габриэлов враждебно.
          - Да молчи ты, кавказский человек. Миша, может вы сами возьмете кошечку? Хороший очень кот. Он говорит, что кот знает четыре языка. Как академик Аверинцев. Даже азербайджанский знает. На кой черт ему тут азербайджанский?!
         Я снова посмотрел в скважину: из-под молнии выглядывала вялая черненькая кошечка, наверное, с полгодика. На шее у нее болталась не ленточка, а такая болотная веревочка, которыми затягивают бандероли.
         - И вы знаете, что самое неприятное? Он всерьез собирается этого кота убить, зашибить его дверью.
         - Придется убить, - печально сказал с лестницы Габриэлов, - ей не выдержать зимы. Ее сожрут. Домашняя кошечка. Четыре языка знает.
         - Но он согласен под залог. Если вы заплатите двадцать пять новых шекелей, то он согласится кота отпустить. Тогда он уже не будет так переживать, что кота сожрали. Он очень тонко устроен. Он - кавказский человек.
         - У меня столько нет, - сказал я с досадой. - Я могу вам дать равно половину залога. И ни копейкой больше. Сходите к Арьеву на плац-Давидку, он додаст.
         Я просунул в щель двенадцать новых шекелей, а мелочь подбил под дверь ногой.
          - Одной по сто не хватает, - сказал Аркадий Ионович.
         - Пошарьте чем-нибудь под дверью.
          Я понимал, что Габриэлов этих денег даже не нюхнет. Но мне хотелось откупиться от Аркадия Ионовича, чтобы он не корил меня весь год удавленным котом. В щель было видно, как мои гости внимательно пересчитывают деньги, потом, к моему удивлению, Габриэлов уложил их в карман демисезонного пальто.
         - Вам не удастся купить билет за одну сраную кошку, - засмеялся Аркадий Ионович.
         - Ничего столько болтать, - злобно ответил Габриэлов, -туда можно ехать морем.
         Я заметил, что за одни сутки Габриэлов приобрел над Аркадием Ионовичем непонятную власть.
          - Вы же профессиональный нищий, - равнодушно буркнул Аркадий Ионович, - на черный день. . .
         Дальше я не расслышал. И они ушли к Арьеву. Аркадий Ионович обязательно хотел пройти через бухарский скверик, где выпивал Боря Усвяцов с компанией ешивских знакомых, и им, конечно, должна была очень понравиться эта процессия с котом. Тем более, что Габриэлов шел в дымчатых очках, которые он где-то утащил, и с портфелем! Но Габриэлов упорно сторонился русских.
         По дороге они зашли в несколько парикмахерских, пытаясь продать кота. Все-таки двадцать пять шекелей было очень дорого. Пока соглашались взять только две девушки-аргентинки, но у них не было денег, а бесплатно Габриэлов отдавать кота не хотел. Арьеву они позвонили снизу и сказали, что они от Михаила Васильевича.
         Женя Арьев - поэт, но по утрам он служит. Он не праздный поэт. От службы у Жени болит печень. Про это он и пишет. Он пишет стоя. Застынет у витрины и может простоять целый час. Но он ничего не видит и не слышит: он представляет себя на улице Лермонтовской.
         - Вам чего? - тоскливо спросил он в трубку.
          - Мы вам привезли кота,- сказал Аркадий Ионович.
         - Какого кота? - нервно спросил Женя.
         - Хорошего, породистого кота, - сказал Аркадий Ионович, чтобы его успокоить - просто замечательная кошечка. Мы вас ждем на втором этаже около "информации".
         - А нельзя ли нам с вами все обсудить по телефону? - пролепетал Женя.
         - Нет, - жестко отрезал Аркадий Ионович, - если вы не можете спуститься, то мы к вам поднимемся сами.
         - Да, я спускаюсь, спускаюсь уже, - обреченно выдавил из себя Арьев.
         Пока Женя не спустился вниз, они бродили по видовой площадке вокруг большого фикуса. Габриэлов хотел выпустить кота прогуляться на веревочке, но Аркадий Ионович сказал, что в портфеле кот выглядит солиднее.
         Ждать им пришлось минут десять. Увидев их, Арьев сразу все понял и запаниковал. Больше всего он боялся, что они могут явиться к нему в офис. С ним в комнате сидело несколько толстых румынок из "Национальной службы", которые давно были уверены, что у Арьева именно такие друзья. Или Аркадий Ионович с Габриэловым по пути сволокли бы чего-нибудь со столов, и румынки всегда теперь будут думать на него. Габриэлов сразу же стал доставать кота из портфеля.
          - Ну, будете брать? - любезно предложил Аркадий Ионович. - Решайте. Двадцать пять новых шекелей. Ровно. "Бидиюк". Иначе этот товарищ, которому принадлежит кот, грозится задавить кота дверью. Ну что вы побледнели?
         - Так убивают котов, - как эхо отозвался Габриэлов.
         - Да что это с вами? - повторил с удивлением Аркадий Ионович, вглядываясь в Арьева.
         С Женей действительно творилось что-то невероятное. Какая все-таки тонкая организация эти поэты! Я отныне просто зарекся засылать к ним своих товарищей. Потому что - тьфу - любые ничтожные происшествия вдруг неузнаваемо коверкают их жизнь. Неожиданно на службу к поэту являются два полутрезвых хмыря с котом на веревочке. И вот вся жизнь, которую поэт тщательно планирует с утра, отвратительно катится неизвестно куда. Он вдруг забывает про пенсионный фонд, заработанный каторжным трудом, он забывает про свой еврейский индекс, забывает про любовницу-англичанку, которая привыкла шляться по филармониям, а это тоже влетает в копеечку, он забывает про все на свете! И дело не в деньгах. Арьев выгнулся, заметался и раздул ноздри. Поэт-концептуалист Арьев не мог являться к себе в контору с котом! Но и дать этим хамам задавить дверью кошку - нет, это тоже было выше его сил. Казалось, что выхода нет!
         - Подождите меня здесь, - рассеянно сказал он своим гостям, - я сейчас!.
          Какое там "сейчас!" Ни то, ни другое, ни третье! Наверх к себе в контору Арьев решил никогда больше не подниматься. Он просто вышел на улицу, поежился от холодного ветра и побрел куда-то по улице, обдумывая про себя определенный план. Дело в том, что совсем накануне Арьеву предложили заведовать отделом в некотором таинственном издании, и хоть он невероятно кипятился я кричал, что его перо непродажно, но потом что-то его отвлекло, он затих, и к этой непродажности уже не возвращался.

© Михаил Федотов


А у вас какой индекс?