Ребекка Изаксон

Любовь

Интродукция

Вервэна, устрицы, луна и море,
Порабощенный песней Демон -
Вот книги настоящей тема,
Чаруйной книги о Святом Аморе.

Она, качелящая ваши грёзы,
Утонченныя и больныя,
Приобретает то льнянные,
То вдруг стальные струнные наркозы.  

Всмотритесь пристальнее в эти строки:
В них - обретенная утрата.
И если дух дегенерата
В них веет, помните: всему есть сроки…

  ( “Вэрвэна” Игорь Северянин )

Когда Севериан был мальчиком, и желания его еще не успели развиться, на вопросы взрослых, которые непременно случались, он неизменно отвечал кивком головы, и взрослые, толкуя на свой лад кивки Севериана, поступали с ним в соответствии со своими представлениями о желаниях ребенка. Он не огорчался, когда его лишали сладкого или укладывали отдохнуть среди дня и, вероятно, ответь он иначе на вопросы взрослых, то наслаждался бы прогулками по саду, смакуя конфету. Но о каком наслаждении может идти речь, когда у мальчика не было желаний и ему ровным счетом было все равно, где подолгу всматриваться в глубины надкушенного мармелада. Вопросы же взрослых вызывали в нём краткое смятение и все попытки ответить вежливо на вопрос ни к чему не приводили - он не знал, хочет ли он покататься верхом на пони и какой воздушный шар ему больше нравится зелёный или синий, и хочет ли он вообще шар. В такие минуты он обнаруживал себя пустым, кивал и застывал в обнаруженной пустоте до тех пор, пока что-нибудь происходящее рядом не привлекало его внимания. И если желания Севериана еще не развились, то мама уже давно достигла того возраста, в котором они цветут пышным цветом. Так однажды мама привела Севериана в музыкальный класс. Навстречу им из-за отслужившего концертного рояля выпорхнул маленький проницательный еврей, которому было много лет, и он был весьма опытным педагогом. Он даже не посмотрел на мальчика. Он обратился сразу к маме, глядя поверх очков: “Мадам желает, чтобы из этого ребенка вышел большой музыкант?” “Желаю”, - страстно ответила мама и покраснела. Севериан плохо понимал, что происходит и наблюдал за тенью учителя, то растягивающуюся во весь рост на паркете, то ломающуюся у стены. Длинопалые, узловатые кисти, тронутые артритом, мелькали перед глазами мальчика, хлопали и Севериан сквозь запах мастики хлопал в ответ и что-то пел , затем опять хлопал. “Тебе понравилось?”- теребила мальчика мама и Севериан кивал, не замечая, что он уже дома. Потом мальчику купили скрипку и нотную папку. Начались уроки музыки. Мама за руку водила Севериана в музыкальный класс и он покорно тянулся следом по длинной узкой улице с булыжной мостовой вдоль витрин магазинов и подворотен, откуда тянуло сыростью и будто в колодцах звучали голоса. В музыкальном классе Севериан послушно водил смычком по струнам, приводя учителя то в восторг, то в отчаяние. Мама, как запаздывающая тень, отражала чувства маленького еврея, в то время как Севериан неотрывно следил за быстро двигающейся тенью учителя, продолжая водить смычком по струнам. Обратная дорога была неспешной и прерывалась у маленкого кафе “Горячий шоколад”. Звякал коротко колокольчик и у прилавка появлялась пышная Фирочка. Севериан долго дул на горячий шоколад, волнуя тонкую пенку. Пенка то морщилась, то трепетала, то вот-вот готова была потонуть, увлекая за собой мальчик. И когда мама, секретничающая с Фирочкой, спохватывалась и отправляла Севериана подышать свежим воздухом, он нисколько не сожалел, что шоколад остался не выпитым.

Он знал, что мама задержится у Фирочки и появится не скоро, и принимался неторопливо рассматривать содержимое витрины кафе, которое никак не вязалось с горячим шоколадом. Сначала Севериан рассматривал оловянных солдатиков, готовых прямо с витрины ринуться в бой, затем маленький деревяный аэроплан с красными звездами на крыльях, потом двухэтажный домик, внутри которого то зажигался , то исчезал свет. Если чуть-чуть наклониться и прижаться к витрине носом, то через окошко, в глубине комнат можно было увидеть крошечную мебель: письменный стол у окна, буфет с посудой и даже крошечный графинчик на круглом обеденном столе в центре комнаты. Но свет исчезал и Севериан останавливал свой взгляд на железной тонконогой лошадке, расписанной яркими ромбами.В боку у нее виднелось отверстие для ключика. Посреди игрушек сидела кукла. Пожалуй она была самой большой и нарядной игрушкой. Её воздушное платье вмещало множество рюшечек, кружaвчиков, бантиков, бусинок, складочек из-под которых, виднелись фарфоровые ножки, обутые в розовые атласные туфельки. Златокудрую головку венчала легкая соломенная шляпка, украшенная маленьким букетиком искусственных фиалок. С фарфорового розового личика на Севериана глядели неподвижные голубые глаза, обрамленные золотистыми пушистыми ресницами, красный ротик почти улыбался, а пухлые фарфоровые ручки, с крохотными розовыми ноготками тянулись к мальчику. Он протягивал кукле указательные пальцы прижимая их к стеклу и некоторое время так стоял, пока взгляд его не задерживался на фианите, мигавшем с голубой бархатки на фарфоровой шейке. Искусно граненный камешек неожиданно вспыхивал при определенном угле зрения, и Севериан, зная об этом, принимался искать верный угол, - от чего то приседал, то приподнимался на носочки, отходил то назад, то вбок от витрины. За этим занятие его заставала раскрасневшаяся и пахнущая шоколадом мама. Она торопливо спускалась с двух каменных ступенек, брала мальчика за руку и цокая каблучками вела Севериана домой разучивать гаммы. Севериан, бросая прощальный взгляд на витрину, замечал позади куклы смеющегося разукрашенным ртом клоуна, нелепо лежавшего на боку. Он приходил в легкое замешательство от того, что клоуна прежде не замечал и каждый раз давал себе обещание, что непременно в следующий раз отыщет его среди игрушек. Но каждый раз о своем обещании забывал.

Шло время. Фирочка уехала в далекую Америку с горячим шоколадом и витриной. Мама, потерявшая голову от любви к юному командиру Красной Армии, умчалась за ним на сопки Манчжурии и Севериан поселился у тёти Эммы, бывшей институтки Смольного, бывшей “рэволюционэрки”, а теперь машинистки учреждения. Продав кое-какую одежду и украшения, и купив скрипку побольше, тётя Эмма и Севериан продолжали реализовывать мамино желание. Мальчик ходил в музыкальный класс, но уже по другой улице и один. Тётя Эмма, покуривая “Беломор”, стучала на машинке или читала газеты, бурно реагируя на очередные новости и однажды, схватившись за сердце, слегла. Квартира сменила табачный запах на запах валерианы. Тётя Эмма страдала от отсутствия папирос и крутила ручку настройки радио “Днiпро”, светящего в темноте единственным зеленым глазом. Однажды она позвала слабеющим голосом племянника, чтобы сказать: ”Твоя мама желала… А впрочем…”, и, махнув пергаментной кистью, умереть. Севериан, достигший к тому времени юношеского возраста, хоронил тётю Эмму один, положив под ее холодную ладонь пачку папирос. Спустя несколько дней он покидал музыкальный класс не оборачиваясь, ускоряя шаг переходящий в бег. На базаре, обменяв скрипку на костюм, Севериан пошел учиться на бухгалтера.

Профессиональная жизнь Севериана потекла в полуподвальном помещении безликой конторы в обществе двух бухгалтерш - Кирочки и Зинаиды Адольфовны, двух подружек, обосновавшихся в полуподвале с давних времен. Седеющая бледнолицая Кирочка, постоянно торопилась на стоптанных каблучках. Казалось обувь её старилась уже в магазине, а затем подбивалась железными цокающими подковками для вечности. Подковки предательски отваливались или высовывались из-под каблука маленькими шпорами, порой цокала только одна нога, и тогда Зинаида Адольфовна вместо недостающего звука неподбитого Кирочкиного каблука постукивала карандашом по столу. Кирочка, преданная бухгалтерскому делу, этого не замечала и торопливо щелкала косточками затертых счетов. Хорошо сохранившуюся для своих лет фигурку Кирочка облекала в одежды бледные и лицом сливалась с ними, чем походила на снегурочку с широкими черными бровями, которые Кирочка красила раз в полгода химической краской. Правда муж иногда одаривал ее кофточками цвета “электро” и она приходила в контору неся на своем восприимчивом к цвету лице отсвет электро-зеленой или электро-оранжевой кофточек. Зинаида Адольфовна не заставляла себя долго ждать и называла подружку лампочкой. Кирочка не обижалась и приходила назавтра в чем-нибудь другом. Надо отметить редчайшую особенность Кирочки - она никогда не обижалась и не гневалась, разве что в пересказах, передавая истории в лицах она хмурила крашенные брови, изображая гнев или надувала губы, изображая обиду, в то же время не причастная к изображаемым чувствам. Зинаида Адольфовна же - прямая противоположность Кирочке. Черноволосая, яркая, в блестящих одеждах. Крупные украшения в ушах, на руках, пальцах, и пышной груди, которую она устраивала на рабочем столе два раза в день - с утра до обеда и после обеда до конца рабочего дня. Она часто похахатывала басом, находя в вещах простых и незатейливых много забавного. А иногда она откровенно скучала, подперев крупной, увешанной браслетами рукой щеку так, что один глаз превращался в щелку, а другой, продолжительно рассматривал Кирочку: “Кирочка, вот уже сколько лет мне не хватает в тебе чувства”. Кирочкины пальчики ускоряли бег ручки, от чего цифры становились мельче. “И чулки опять у тебя который день драные”,- вызывала Кирочкины чувства Зинаида Адольфовна, скользя взглядом по разутым ногам подружки. “Ой, - удивлялась Кирочка - зашью, непременно зашью”. Зинаида Адольфовна безнадежно махала рукой в сторону подружки и, извлекая из маленькой дамской сумочки тюбик губной помады, густо красила губы не заглядывая в зеркальце. Затем несколько минут наблюдала Севериана, уставившегося на её раскрашенный рот.

- Север,- протяжно басила матрона,- ну скажи на милость, зачем тебе нужны эти черные нарукавники? Они тебе не к лицу. Они тебя портят.

Севериан по-сыновьи молчал, и рука Зинаиды Адольфовны в который раз ленно падала на стол, звеня многочисленными браслетами. В один из таких дней, окрашенных скучанием Зинаиды Адольфовны, распахнулась дверь, и на пороге их полуподвала появилась Аделоидочка.

Нет, мне не под силу описать этот вдруг явившийся образ, разве что Северянин справился бы блестяще с этой задачей, но не станем тревожить поэта и наделим Аделоидочку коралловой алостью губ сами, а там, может быть, несколькими строками ниже объявиться другой поэт, скажем Севериан, кто знает… А пока Кирочкины ноги в дырявых чулках нырнули в растоптанные туфли и юркнули под стул, черные нарукавники Севериана незаметно исчезли, а пышная грудь Зинаиды Адольфовны медлено сползла со стола, звякнув серебрянным кулоном и замерла. Казалось, в привычный полуподвал, в котором уже ничего не могло произойти, влетела невиданная бабочка. Что-то непостижимое было в ее облике, и казалось, что всё, что к ней прикоснется, будет преображено и приобретет новое существование. Так оно и случилось. У Кирочки появились новые лаковые туфельки, а позже и новое платье, как нельзя лучше подчеркивающее еще сохранившиеся гибкие линии. Севериан стал носить галстуки на неизменно белоснежных сорочках, а Зинаида Адольфовна перестала скучать и принялась с любопытством наблюдать за происходящим.

В полуподвале завелись цветы и голубая леечка. На видавший виды пол легла ковровая дорожка, а на стенах заняли своё место живописные пейзажи, на удивление удовлетворяющие вкусы всех обитателей теперь уже не полуподвала, а кабинета. Из радиоточки тихо лилась музыка, Аделоидочка варила шоколад на маленькой электрической плитке и сварив, протянула чашку шоколада Севериану. Он отпил глоток, и шоколад горячей вязкой струёй потек, заполняя сладостью пустоту Севериана. И он узнал этот вкус, и он узнал, что ему всегда нравился горячий шоколад, несомненно нравился. Он вспомнил решительное мамино “желаю” при встрече с маленьким евреем и узнал в себе мамино желание, но оно отчего-то не было связано со скрипкой. Он растерянно посмотрел в голубые глаза Аделоидочки, обрамлённые золотистыми ресницами и, впервые взяв девушку под руку, повёл её гулять в парк.

В парке играл духовой оркестр. Прогуливающиеся пары двигались в ритме вальса сами того не подозревая. Музыканты, раздувая щёки, извлекали из медных труб бархатные звуки. Круглый с пышными усами дирижёр, раскланивался с прелестными барышнями, задержавшимися на минутку подле оркестрантов. Солнечные пятна, проникшие сквозь крупные листья старых каштанов, дрожали на песчанных дорожках. Синие тени деревьев растянулись в сочной траве, и лишь набежавшее облако вынуждало их спешно собираться у корней каштанов, чтобы затем опять сладостно, сытыми кошками вытянуться в траве во всю длину. Аделоидочка окунула лицо в букетик фиалок. Севериан любовался на золотистый завиток, непослушно оставшийся на тоненькой шейке, тогда как шелк волос, с утра повиновавшись хозяйке, покоился изысканной улиткой на затылке. Порой Севериан несколько отстранялся, чтобы незаметно полюбоваться Аделоидочкиным профилем, словно сошедшим с античной камеи. Он втайне восхищался ею, но, казалось, произнеси он слова восхищения - и всё станет будничным, померкнет или вовсе исчезнет. Он боялся слов и мучительно искал им новую форму, способную наилучшим образом донести до Аделоидочки его восторг. И конечно же мы с вами уже знаем, что Севериан неизбежно изберет стихотворную форму, ибо нет ничего более достойного для выражения печалей и восторгов влюбленного. И даже, если его поиск приведёт к оригинальному результату, к формам до сих пор человечеству неизвестным, скажем, как некогда теория относительности Энштейна, то на этом пути его подстерегает опасность оказаться непонятым. А как мы знаем, целью поиска Севериана была не форма ради формы, а обнаружение некого словесного изящества, передающего томление души пробуждающегося поэта. И жажда быть понятым, тайно надеяться на благосклонность Аделоидочки влекла его, как вешние воды бумажный кораблик, конечно же к стиху. Он подвел Аделоидочку к зарослям вервены и взяв в ладони её узкую хрупкую кисть, трепетно прижал к своей груди. Так постояв в задумчивости, вдруг закрыл глаза, глубоко вздохнул и на нежнейшем выдохе продекламировал свой первый стих:

Проплывает вдали канонерка.
Над кружком камамбера
Ты читаешь Флобера.

И зачем тебе видеть, грезэрка,
Как плывет вдалеке канонерка:
Ведь корабль - не гетера…

Вдруг снаряд,- и твоя этажерка,
Где стихи эксцессера,
Тлеет исчерно-серо…
Так плывёт вдалеке канонерка…

- выдохнул Севериан.

Он открыл глаза и увидел жемчужную слезу на розовой щеке Аделоидочки. Солнечный луч в капле играл всеми цветами радуги и Севериан, не снеся щемящего восторга, опустился на колено и произнес прозу:

- Аделоидочка, будьте моей навеки! - и замер.

Слеза скатившись по щеке, упала росой в траву. Аделоидочка очнувшись вопрошала:

- Откуда известно вам, Севериан, что я сегодня завтракала сыром, откуда также вам известно, что в эти дни я читаю Флобера и что дожидается меня сей томик на этажерке? - и не дожидаясь ответа, ответила сама:

- Только любящее сердце может такое знать. Я согласна быть вашей на веки!

И они поженились.

Маленькая квартирка без удобств выходила окнами на задний двор рыбного магазина. Звуки приезжающих и отъезжающих машин, металлический лязг ящиков, ругань грузчиков и густой запах рыбы в полдень не омрачали счастливого существования молодоженов. Севериан, сидя за огромным старинным столом с резными ножками в виде львиных лап и ажурными медными ручками на многочисленных дверцах и ящиках, оставшимся в наследство от тети Эммы, писал стихи. Они не всегда ему удавались, но он не огорчался и наученный музыкальными уроками помнил, как страшно было глядеть на нотный лист новой пьесы и думать, что ему никогда не удастся осилить армию замысловатых нот, точек, закорючек, как хотелось убежать подальше от пюпитра, но бежать было некуда, да и мамино желание было сильней его страха и, как он сдавался и принимался осваивать такт за тактом, фразу за фразой и так до конца. Сейчас он использовал свой старый опыт в поэтическом ремесле, с удивлением открывая для себя много нового в слове. Аделоидочка хлопотала за спиной поэта, напевая весёлые мелодии, смахивала перьевой метелочкой пыль с фарфоровых статуэток, готовила ароматные обеды, вышивала крестиком или читала, сидя в глубоком кожаном кресле, если не Флобера, то Петрарку. Севериан, сложив на его взгляд удачный стих, читал его Аделоидочке. Она же, прикрыв глаза, тихо слушала его. Ротик приоткрывался, несколько обнажая жемчужные зубки, губы увлажнялись, все больше розовели щеки, оттеняя золотистость ресниц, головка склонялась ниже и пряди светлых волос соскальзывали на лицо, но она этого не замечала, прибывая в стихах о ней и для неё. Когда же голос поэта смолкал, Аделоидочка поднимала головку, медленно поправляла волосы и, покрываясь румянцем, благодарила поэта, не замечая, что уже в который раз повторяется.

Иногда по вечерам к ним заглядывали гости. Аделоидочка радостно суетясь, накрывала круглый дубовый стол в центре комнаты накрахмаленной льняной скатертью, расшитой по краям украинским орнаментом. Из буфета извлекалась нарядная посуда. Среди чашек, рюмок, тарелок появлялась селедочка, соленые огурчики, дрожащий холодец, маринованные грибки, копченная колбаска и конечно же запотевший хрустальный графинчик. Блюда менялись. Появлялось “горячее”: иногда утка с черносливом, иногда молочный поросенок с гречневой кашей, иногда телячьи отбивные, иногда котлетки с изюмом под грибным соусом. Гости случались часто и тут будучи чуткой к языку кулинарии, Аделоидочка не повторялась, за исключением вишневой наливки, занявшей свое постоянное место среди десерта. Густая сладкая наливка придавала особое благодушие гостям и те, попивая ее маленькими глотками, смакуя между нёбом и языком, просили стихов. Севериан, раскрасневшийся после наливки храбро соглашался и принимался читать нараспев стихи с листа, дирижируя себе рукой. Иногда он сбивался, потеряв строку, и, нисколько не конфузясь, театрально выдерживал паузу и, умело вписывал ее в ритмику стиха, чем стих вовсе не портил. Довольные гости громко хлопали, называя Аделоидочку - Музой, а Севериана - Поэтом.

Шло время. Поэт и Муза ходили на службу, возвращались в пропахшую рыбой квартирку, принимали гостей, Поэт читал новые стихи, а Муза парила над белой скатертью, ублажая кушаньями родственников и сослуживцев. Потом из соседней квартиры съехал жилец, начальник районного ЖЭКа, часто бывавший в гостях у счастливой четы и особенно благоволящий к Аделоидочке. Используя служебное положение, сосед организовал комиссию, признавшую рыбную квартирку не пригодной для жилья и выписавшую ордер на освободившуюся жилплощадь. Севериан, растрогавшись заботой соседа, сочинил стих, пожалуй единственный посвященный не Аделоидочке, а работникам ЖЭКа. Комната в новой квартире была огромной и скорее походила на балетный класс, от чего Аделоидочке так и захотелось сделать ножками какое-нибудь па, и она не задумываясь стала танцевать, чем несказанно порадовала Севериана, тут же сочинившего что-то про легкие ножки. На кухне же Севериан и Аделоидочка были приятно удивлены, обнаружив за фанерной перегородкой белый унитаз. Поэт дёрнул за керамическую грушу, свисавшую на цепочке. Под потолком зашумело, забулькало и отозвалось водопадом в самом унитазе. Затем все стихло и только белая керамическая груша раскачивалась маятником изредка поскрипывая в тишине.

Ближе к вечеру стали собираться многочисленные разряженные гости, приглашенные на новоселье. Аделоидочка вышла к гостям в лиловом крепдешиновом платье, украшенном брошью мерцающей фианитовыми камешками. Золотистые локоны, рассыпанные по хрупким плечам блестели в свете электричества. Она плыла среди гостей, одаривая каждого вниманием и благодарностью за то, что пришли. Гости чувствовали себя как нельзя лучше, громко смеялись, шутили, оглядывая друг друга, шумели стульями, усаживаясь за стол накрытый неповторяющимися Аделоидочкиными кушаньями. Севериан, надев по случаю новый стального цвета шерстяной костюм, поскрипывал праздничными туфлями и распоряжался за столом, разливая содержимое запотевшего графинчика по рюмкам, что оживляло гостей ещё больше. Сияющим взором он следил за Аделоидочкой. Она сегодня была хороша как никогда. Похвалы гостей в адрес хозяйки, подогревали его чувства, приводя их в еще больший и за тем в беспрерывный восторг. Севериан был сегодня в ударе, чтение стихов особенно в этот вечер удавалось. Выразительность и артистизм поэта отвлекали многих от вкуснейших блюд и порой наступал волнующий для него момент, когда в паузах он слышал тишину.

Твоих неповторимых глаз, Ильферна моя,
Никто не целовал из нас, Ильферна моя,
А кто бы их увидеть мог, тот не жил бы дня.
Когда бы в них взглянуть хоть раз, Ильферна моя.
Тебе одной дары миров, сиянье огня,
Цветы, восторги и экстаз, Ильферна моя.
Тебе, одной тебе, поёт лира звеня.
Тебе хвалу воздаст Парнас, Ильферна моя.
Я твой, я безраздельно твой! Люби же меня!
Тебя увижу в смертный час, Ильферна моя!

И ни у кого не возникало вопроса о странном имени Ильферна, всем давно было понятно, о ком и для кого слагает стихи Севериан. Аделоидочка благодарно лучилась глазами. Рукоплещущие гости требовали Музу. Она, откликаясь на их призыв, смущенно рдея приподнималась над столом, чтобы затем, нащупав стройной лодыжкой стул, мягко на него опуститься и спрятать в ладонях счастливое лицо. Приятно утомленные пищей и стихами гости долго и шумно прощались в прихожей. Наконец они ушли, и упоенный успехом Севериан, устроившись на кухонном табурете, ослабил узел шёлкового галстука, запрокинул голову и закрыл глаза. Он грезил, порождая в сладких грёзах поэтические строки, вырастающие в стихи, во множество стихов, - и вот появляется уже целая книга стихов в блестящем переплёте, и он её дарит божественной Аделоидочке на виду у изысканной публики. Аделоидочка смеётся и нежно целуя Поэта принимает драгоценный подарок. Севериан вводит в грёзы запах роз, расцвечивает наряды публики, озвучивает аплодисменты. Звучит музыка маленького оркестра, проникновенно солирует скрипка, приближаясь к совершеннейшему из звуков, но что-то происходит со скрипкой, какой-то, непорождённый грёзами звук, грубо и фальшивя вторгается и захватывает соло грёз Поэта. Образы поблекли и растворились один за другим, тогда как звук, вызывающий болезненность в душе Севериана, наоборот усиливался. Он открыл глаза, но звук не исчезал и продолжал терзать нежный слух Поэта. Севериан принялся нервно крутить головой в поисках источника этого грубого звука. Взгляд его скользнув по стенам кухни остановился на фанерной перегородке. Мысли Севериана метались, как необъезженные кони, отдаляя миг грядущего открытия, которое неумолимо приближалось. И вот Севериану стало ясно, что сей грубый звук исходит из-за перегородки от его Аделоидочки. Аделоидочка писала.

Севериан и Аделоидочка обживали новую квартиру. Вещи постепенно занимали свои места, приходили гости, пеклись пироги, на столе неизменно появлялась вишнёвая наливка. Всё было как прежде за исключением маленькой детали: Севериан неожиданно для окружающих стал петь. И каждый раз трудно было предугадать, когда он запоёт, и только наблюдательная Зинаида Адольфовна дивилась тому, что петь как-то неожиданно громко, и всё больше “рэволюционные” или “пионэрские” песни он начинал в то время, когда Аделоидочка скрывалась за фанерной перегородкой. Вначале гости от неожиданности вздрагивали и удивлённо глядели на Севериана, а позже, попривыкнув к его новому увлечению, подхватывали песню и заканчивали стройным хором.

Какое-то новое подкожное волнение - необъяснимое, томящее, вынуждающее торопиться, проливать горячий шоколад, ронять авторучку, оставляя чернильные пятна на полу, комкать листы бумаги, так ничего на них и не написав - препятствовало прежде свободному проистечению стиха. Стихи не шли. Образ книги стихов в блестящем переплёте возникал всё реже, и порой к дружескому застолью Севериану нечего было прочесть, и он стал повторяться. Кирочка, аккуратно записывающая стихи Севериана в толстую тетрадку, повтор обнаруживала, но виду не подавала и продолжала в который раз записывать уже неновые стихи. Раскрашенный рот Зинаиды Адольфовны тихо улыбался. Гости полюбили петь хором и приносили с собой песенник, чтобы разнообразить репертуар хозяина.

Может быть сюжет счастливого сосуществования Севериана и Аделоидочки развивался бы в сторону совершенствования вокальных даных Севериана, и нам со временем посчастливилось бы послушать его пение с известных сцен, кто знает. Но пока на сцене этой истории опять проявились похороны троюродной тётушки. Аделоидочка, по доброте душевной любезно предложила родственникам для прощания с тётушкой свою квартиру, и те с радостью согласились, ибо на похороны заслуженной тётушки ожидалось много народа. Всё было организовано честь по чести, не считая маленькой заминки с батюшкой, отказавшимся поначалу отпевать тётушку из-за её атеистических воззрений. Батюшку долго уламывали и он, говорят, таки согласился. А пока вдоль стен на не крашенных лавках тихо переговариваясь, всхлипывая, крестясь или молча сидели родственники, бывшие сослуживцы, соседи или просто посторонние, любящие поучаствовать в мероприятиях, где народ мало друг друга знает, вопросов лишних не задаёт и хорошо кормит и поит.

Гроб устроили в центре комнаты на письменном столе Севериана. Со свечей стекал воск, образуя на столе желтые застывшие озёра. Тётушку прежде Севериан не видел и теперь, глядя на её заострённое лицо, не испытывал ничего кроме усталости от происходящих событий: обилие народа, густой запах герани, тонкие тёмные ткани на зеркалах и окнах препятствовали свободному проникновению взгляда в пространства иные, где можно было бы отдохнуть от утомительных событий. Он даже пожалел, что не купил однажды у уличных художников понравившийся пейзаж с глубокой перспективой. Не найдя лазейки для взгляда, и почувствовав, что окончательно окоченел, Севериан поднялся и, с трудом передвигая затёкшими ногами, почему-то согнувшись, как-будто продвигался среди первых рядов кинотеатра во время уже начавшегося фильма, двинулся за фанерную перегородку, где долго расстёгивал ширинку непослушными замерзшими пальцами. Глядя на раскачивающуюся керамическую грушу, Севериан думал, что все события происходящие по другую сторону перегородки не что иное, как похороны его письменного стола и удивился, что эта мысль оставляет его невозмутимым. Он ещё не успел понять от чего невозмутимым, как ему пришлось прервать свои размышления по причине ворвавшегося к нему в уборную громкого пения. В проёме комнатной двери, спиной к нему, стояла женщина в траурных одеждах и неистово насыщала драматизмом всем известную песню “Взвейтесь кострами, синие ночи”. Обогнув поющую, Севериан с любопытством взглянул на неё и с трудом в пунцовом напряженном лице узнал знакомые черты. Пела Аделоидочка.

Прошло несколько лет. Мне как-то позвонила Зинаида Адольфовна и похохатывая сообщила, что купила книжку стихов Севера в роскошном переплёте. Надо будет её непременно навестить, тем более, что есть повод.

Май 1986

© Ребекка Изаксон, 1999
Вернись, товарищ, в светлое будущее