Феликс Новицкий

ЛАСТОЧКИ НАД ЛОТКОМ СЛАДОСТЕЙ

Эссе

1

         Иоланта смотрела, не отрываясь, в светлое прозрачное небо. Остров казался необитаемым, но чувство одиночества не приходило: незримое присутствие, неосознанная, но осязаемая аура посторонних, настораживала и беспокоила. Беззвучно парящие над морем чайки, были словно царапины на старой пленки немого кино. Сквозь ее тонкие пальцы сыпался сухой мелкий горячий песок, она все старалась зачерпнуть его горстью, но песок нахально сочился и сочился струйками и смешивался с телом берега. Песок был похож на зыбкие потери прошлого давнишнего тепла. Но прошлое, как и друзья в нем, уже более не вспоминались. Вчера белый силуэт трехмачтового судна растаял за горизонтом, слегка надорвав его линию, как изношенную самую тонкую струну потрепанной гитары.
         Этот любимый душе безлюдный островок и себя на нем Иоланта видела в который раз. Верно, сон смешивался с явью и было не различимо их единение. Игра разума, создающая реальность, вначале поражала. Но к этому быстро привыкаешь и реальные события постепенно, словно на медленном огне кипящее молоко, разбухают и разбухают. Вот так и смиряешься в повседневности с этой разнообразной игрой разума. Но теперь, во вновь сотворенной реальности, смотреть в бесцветную уже к вечеру полупрозрачную небесную непроглядь с царапинами чаек, становиться тоскливее и тоскливее. От одиночества. А оно вот-вот проявиться, выползет из сухого песка тоненькой змейкой. (- И откуда в морском прибрежном песке змейки? - подумалось ей. Только подумалось. Ответ был не важен в сущности. Ответ не менял сущности появления змейки). Она отвернулась и представила, что песочная змейка ("Ах как поэтично я назвала эту мерзость") ей только почудилась. ("Игра моей печали", - подумалось ей еще немножко) Но действительно, что у иных оказывается там за спиной, во сне не существует. И стоит нам вот так запросто легко отвернуться от не желаемого - оно безвозвратно растворяется в заспинной темноте. И остается лишь в памяти, в нашем воображении. А это (мы думаем так) - ничто.
         …Закат вот-вот должен был вырвать оборванную струну горизонта и беззастенчиво перемешать в общем сосуде и небо и море. Два в одном - это всегда наступление мрака. Иногда - взрыв. Два в одном - стабильно и накрепко только в любви. Любовь неба и моря, что может быть восторженнее и нерасторжимее!
         …О, да! - вместо "нет" сказала Иоланта сама себе, - Ночь прекрасна, потому что в ней царапанье чаек не ощутимо (И где же спят чайки? И как они летающие спать могут? Остановленный кадр пленки с застывшими царапинами).
         - Ночь прекрасна,- повторила она. Но тут же подумалось ей, что она на этом пустынном острове вне ночи. И теперь более чем днем остров казался не одиноким, а населенным кем-то, хотя тепло песка еще свежо под ногами.
         Игра сна уже переставала восхищать. И как бы она не поворачивалась теперь к ночи - за спиною в любой стороне была только темень. Лишь иногда тешил успокоением свет далеких звезд. Но под их сиянием песок холодел и холодел, а звезды, не соприкасаясь друг с другом, незаметно переползали по небесной сфере, оставляя во взгляде негаснущие следы света, подобные тонким песочным змейкам.
         - Забвение было коротким, но без одиночества, - осознание этого чувства пришло к ней спокойно и неожиданно. И не удивило. Она теперь уже не знала, что такое быть одинокой. Она была такой. И сон не рушил реальности. Реальность попросту становилась сном. И это радовало. Это успокаивало ее. И все теперь уже не осознанные чаяния и страдания вот-вот должны были быть оплачены, оплачены единственным мигом, когда медленно, натягиваясь в свете утра, струна горизонта вдруг неожиданно лопалась от давления распирающего жара. От разрыва, беззвучного для слуха Иоланты, но неистового для остального мира, звука, разрыва струны горизонта, черно-белые царапины чаек на постепенно окрашиваемом синевой небосводе оживали и в пронзительном великолепии крика начинали стремительно, но грациозно носиться от синевы к синеве, от синевы неба к синеве моря. И только ей, подобно чайке, высоко взлетевшей, было ощутимо, как видно там за тонкой струной горизонта белое трехмачтовое судно. Судно держало курс к острову. И это еще незаметное, но ощутимое движение парусника ее возбуждало…

2

         Море иногда, но не часто штормило. И тогда у самого берега острова оно становилось похожим на фыркающую и шипящую кошку. Пена, подобно вздыбленной шерсти, то неожиданно приглаживалась, то вновь бунтовала в самом непредсказуемом месте. Языки воды, словно длинные пушистые кошачьи лапы, вытягивались по песку, стараясь ухватить за ноги. Кошка так долго царапалась, что когти давным-давно стерлись о песок и прибрежные скалы и теперь только мягкие подушечки лап лишь зрительно наводили страх, но, даже зная их безобидность, все равно хотелось каждый раз отдергивать ступни от обжигающего холодка волны. Не царапнув желанную жертву, кошка сердилась, злее становилось ее шипение, а упругий и крепкий хвост, понятное дело, скрытый в глубине моря, резко двигался от сердитости, но было лишь заметно, как поверхность воды колеблется от этого движения и волнами лапы накатываются и накатываются на берег. Игра такая быстро надоедала, кошка успокаивалась и засыпала, нежась под солнцем.
         Простор и до того спокойный, успокаивался еще более и ожидание перемен не томило, ибо привычка и сознание уже не настраивали сущность на неожиданное. Размеренность радовала и не возмущала спокойствия. Хотелось бесконечно нежиться на солнце, а в разгар полуденного зноя тело тянулось в тень таинственных растений, на мягкую траву. Загоревшие, слегка и красиво загоревшие тонкие пальца Иоланты брали стакан с газированной прохладной водой, ее мягкие губы прикасались к прозрачному стеклянному краю, она с наслаждением обволакивала прохладой свою разгоряченную душу. Но душа еще больше пробуждалась в желаниях и фантазиях, соприкоснувшись с прохладою воды. Так становится заметен контраст вещей или явлений, когда несовместимое вдруг неожиданным образом в поле нашего зрения оказывается рядом. И тогда мы вдруг уже другим неожиданным образом замечаем в обыденном то, что доселе было не контрастным, не то что серым, но вовсе не заметным, не привлекающим наше внимание.
         Ее остров так долго нежился в реальности сна, что перестал быть заметен и в синеве неба, и в спокойствии океана. Возможно, только шторм делал этот кусочек суши реально ощутимым, да и то скорее лишь потому, что в чем-то незначительном менял границы береговой линии да разглаживал песок, скрывая дневные следы у кромки воды.
         Шторм возбуждал Иоланту, но она не любила этого своего возбуждения. Возбуждение было не обычным, на грани страха и неосознанной боязни внешнего насилия. И все же в отдельные мгновения то ли забвения, то ли неожиданного вылета из сна, ее сущность неистово жаждала шторма, жаждала своего участия в этой всепоглощающей силе природы. И непонятную, необузданную страсть эту невозможно было остановить никаким сознанием, никакой силой воли. Но воля и рассудительность не покидали Иоланту в минуты этих штормовых желаний. Но как невозможно силой разума, внешней настырностью остановить и прекратить любую природную стихию, так и невозможно было ей самой укротить эту страсть свою, эту любовь к силе и накатам волн, пенящимся бурунам и стону ветра. В такие мгновения чувственность ее была спокойной и только душа, только чувства возбуждались до неистовства. И подобно шторму, она затихала лишь тогда, когда естественность перехода стихии к успокоению, к штилю, осуществлялось неожиданно и неосознанно спокойно…

3

         Бывало, шторма выносили на берег лодки. Встреча с ними - это особенная страница жизни и сновидений Иоланты. Особенная в том смысле, что лодки на самом деле, как и все вещее в нашем восприятии не были реальными в той степени, в которой мы простые смертные привыкли воспринимать явления и события окружающего нас мира. Нет, конечно, на острове не фантомы появлялись из небыли и так же таинственно исчезали. И может быть, кому то из окружающих и хочется, чтобы существование наше было наполнена жизнью безобидных фантомов. Вот они по малейшему желанию, даже не по желанию, а лишь легкому дуновению в каком-то далеком уголке истомленной души, легкому ветерку, подобному приятной неожиданности, всплывали и в памяти, и перед глазами. Всплывали и трансформировались из снов в реальность уже не сновидений, а взглядов и действий. И тогда, проникновение и соприкосновение с этими, якобы реальными фантомами, становилось до того необходимым нам, что отсутствие даже представления о них рождало не уют.
         В трудные часы не познанного одиночества, в периоды затянувшихся не контактов Иоланты с лодками, жар недуга окутывал ее тело, пелена тумана медленно, подобно легкой дымке над водой озерца в низине, поздним августовским уже прохладным вечером, слегка подрагивая перед глазами.
Иоланта ждала и боготворила каждую лодку, даже те, которые еще не были выброшены на берег. Представления, или скорее предчувствия их далекой и не видимой гибели таились в ее воображении. И так же как и мы не переживаем за гибель того, кто нам незнаком, о ком мы никогда не слышали, но о ком вдруг в толкучке и толчее жизни нам повествуют: "Он умер", так и представление Иоланты о погибших, но еще не прибитых к берегу острова лодках, было лишь априорным. Но в этой априорности уже состоялся и тот шторм, и та волна, что неожиданно, но естественно раскалывала ветхое перед стихией суденышко, и состоялись уже, рассыпанные, подобно спичкам из коробка, палубные лодки на поверхности моря.
         Исчезал в ночи шторм. И только в полохах молний на поднимающихся волнах ревущей от напряжения одиночества воды, были еле различимы, подобны призракам, разбросанные лодки. Их тысячи там, в бесконечных просторах морей и океанов. Их более чем. И все они, все до одной, все далее и далее, и по воли течения, и по воли желаний своих и желаний тех, кто их неосознанно ожидает, а то, к счастью, и, подчиняясь ослабевающим гребкам чудом спасенных, кто жив и притаился в некоторых из них, расплываются от места потери некогда приютившего их судна.
         Лодки в самостоятельности своей были вольны отдаваться просторам моря. И в этой вольности - толи радость свободы, толи боль одиночества. В этой вольности смешалось и то, и другое и родилось вовсе неизвестное чувство, которое можно представить только плывя в одинокой лодке в послештормовых просторах уже притихшей и такой обворожительной морской и небесной глади….
         Стояли сумерки. Стояли ровно, не сгорбившись. Вместе с ними, а может быть и в них Иоланта стояла неожиданно спокойная у выброшенной лодки. Она не могла вспомнить, какая это была по счету лодка в ее островной жизни. В темнеющем небе что-то кричала припозднившаяся, а может быть обреченная творчеством, чайка, и в звуке этом заключался тот счет, что вела природа лодкам. И не жаль было, что не дано понять этот счет птичьего разума. И существенность числа лодок, существенность порядкового номера вот этой последней было не существенным или настолько несущественным, что не могло повлиять ни на дальнейшие события, ни на теперешнее состояние внутреннего мира Иоланты. В те мгновения, когда она заметила на песке, рядом со скалистым отлогом берега, эту лодку, настроение ее души было спокойным и повседневным. И ничего не екнуло в ее сердце, и ничего не подсказывало неожиданного. Лодки, не были единственной постоянной сущностью ее существования на острове, и реальностью никогда не становились, а лишь легкими сновидениями промелькивали в этой прошлой реальности.
         Неожиданно пришедшая мысль не показалась ей странной:
         - Может быть, в этой лодке кто-то есть?
         Иоланта прислушалась прежде всего к себе. Она умела чувствовать теплоту живого на расстоянии: ее аура, до того спокойная в одиночестве, начинала подрагивать, ощущение свободы и вольности тела сковывалось, как будто-то некая преграда мешала и телу и душе быть вольными и свободными. Иоланта легко и медленно подошла к лодке. Было сумрачно и глаза ее не различали, есть ли кто там на дне. Но внутренний голос уже сказал ей, что там никого нет. И вместе с тем тепло живого так и исходило от почерневших досок. Иоланта протянула руку и прикоснулась к борту. Пальцы ее ощутили твердь влажной просоленной доски, но твердь это не была мертвой. Чувство прикосновения оказалось сродни такому же, когда прикасаешься к живому. Это было ощущение и тепла, и непонятной мягкости, и тайного сопротивления того, к кому прикасаются, и еще множество ощущений родилось в Иоланте, ощущений бесспорно подтверждающих, что прикосновение было к живому. Нет, она не отдернула от страха руку, это живое было вовсе не агрессивным, а скорее наоборот - притягивающим и манящим. И, отодвигая руку (не стоять же вечно, держась за борт!), Иоланта скорее сделала это с некоторой неохотой. И вот уже нет реального контакта. Вот уже надвигающееся ночь совсем скрыла силуэты бортов, но чувство тепла от прикосновения не исчезло и желание новых прикосновений не уходило. Неосознанное Таинство Страсти уже будоражило ее внутренний мир. Что-то неспокойное, но желанное влилось в Иоланту и осталось в ней навечно.

4

         Вот и сумерки, устав долго стоять ровно, ушли восвояси и уступили место прохладной и обворожительной августовской ночи. Ночное ложе Иолатны - это нежные пушистые травы, они цельным ковром обволакивали ее прекрасное тело. Ах, эти бесстыжие травинки: каждая так и норовила прикоснуться к загоревшей, но бархатистой коже, смеясь пощекотать, наслаждаясь и своим и ее удовольствием. В объятии трав, на грани реальности и небытия сна, становились непонятными очертания окружающего и беззастенчиво стирались границы восприятия. Чувство реальности покидало и мир, и одинокий остров. Остров переставал принадлежать морским просторам, и погружался в безграничные просторы тьмы, где уже невозможно было понять и принять существование вещего. И нельзя уже было верить утверждениям иных, что исчезающие в ночи сущности никуда в сущности не исчезают. Так и не верьте им. Они, убеждающие нас в этом, вынуждены честно зарабатывать свой хлеб, поэтому им ничего не остается, как открывать, исследовать, а затем обязательно (такое у них сильное самолюбие) громогласно представлять общественности то, что якобы до них было неведомым. Вот и с ночным мраком у них такая же хитрость. А на самом деле, там в ночной небыли ничего и нет.
         На самом деле в ночи уже не было острова, и непонятно где и каким образом спящих чаек, не было желтого песка с укрывшими в глубине песочными змейками. Не существовала та лодка, с трепетом и теплом живого, что случайно когда-то была выброшена на берег штормом, которого тоже теперь в ночи забвения не существовало. Тело Иоланты растворилось и стало телом ночи, шелестом сна, а желания Иоланты превратилась в бесконечное многообразие парения, и все это в реальности своей, подобно самостоятельным сущностям бытия и нереальности начинало творить свой мир, мир желаний и страсти. Никому не было дела до того, что должно было стать в этот момент сна определяющим, с вальяжными поклонами выходящим на авансцену, представляясь перед зрителями в образах эфемерных, но одновременно таких реальных. Сон Иоланты был таким естественным, что стал походить на реальность. Что может быть более логичным, более незыблемым, чем реальность сна!
         Ночь бесконечно расширялась сиянием снов. Вспыхивали блески восторгов и необязательных впечатлений. Иоланта медленно скользила от сна ко сну. Прозрачность настроений и сменяемость образов не поддавались осознанию. Лишь в бестелесную оболочку восприятия проникало принятое, но не осознанное Таинство Страсти.

5

         Новое состояние вовсе не было банальным чувством парения, а тем более не походило на физический полет. Тело Иоланты покоилось в зеленых травах неги сна. Травинки, обманутые ее физическим присутствием, тайно радовались и по-своему, гордились, как только могут гордиться растения, своей обманчивой причастностью к тайным наслаждениям Иоланты.
         Но сущности Иоланты уже не было нигде, да и сама сущность, на самом деле оказалось не тем, что когда-то уверенностью давних преданий нарекли душой.
         Твердь острова уже по-иному переходила в песочную береговую линию, перемещаясь в своем движении и своей неподвижности все дальше и дальше в морские глубины, и там, в бездонной темноте, было не распознать различия тверди и воды.
         Море, где у горизонта так банально вливаются, стекаясь в воду просторы небес, уже проникло в островную твердь, лохматыми лапами прибоя.
         Ложная убежденность острова была наивна в том, что Иоланта сущностью своей принадлежит только ему.
         Как мы восхитительны в своем несчастье угнетателей-филантропоп. Наивна наша твердь в непорочности убеждений своих. Обман нам и в радость: спокойствие укрепляет монолитность и порождает иллюзию не разрушаемости. И мы не предаем серьезного значения тому, что у самой кромки воды, скалы убеждений незаметно (в вечности!) дробятся на микроскопические песчинки.
         Переродившаяся твердь убеждений просыпается сквозь пальцы желаний.
         Окружающее, совсем не то что нас окружает, но истинно мягкое и живое окружающее, как ребенок, беспричинно улыбаясь, смотрит в безуспешные попытки Иоланты остановить убегающее приятное движение струек песка, и вечного полета чаек, шторма и льющейся воды, будь то в колеблющейся волне или прозрачности запотевшего стакане.
         Обретая мудрость, мы неожиданно отказываемся от тверди сущего, но в мгновения ностальгии так страстно тянемся к реальным, к уплывшим, и еще не вернувшимся трехмачтовым парусникам.
         Но чувство штормов помимо нашей воли уже овладело мигом ностальгии. И теперь мы вольны истинно ощущать влечение теплоты, прибитых к нашим берегам, лодок. Мы, подобно Иоланте - возвращаемся с себе истинным.

6

         Иные в меру своей настырной разумности стремятся описать суть, надеясь получить в итоге банальность представления. Банальность эта настолько начинает завораживать нас, что, сплотившись в кольцо культового танца, создаем туманящий ритм преклонения, начиная бесконечное движение в храме представляемого. Восхищение определенного вскоре испаряется, но привычка - завораживает. Радость привычки - словно раскрас тел и подобна добровольному окольцовыванию. И вот мы безмерно рады своему счастливому рабству до конца. До ухода из мира бренности. Другая расцветка и кольца иных - знак к вечному проклятию, мета изгнания.
         Там вдали ночи, за линией горизонта кружится мир в первобытном хороводе. Но над всем сущим в ореоле нимба - Таинство Страсти. Это не мы там в нем в этом Таинстве, оно Таинство живо само по себе вне нас. Оно - как в реальности сновидений первобытная ночь в своей незаметности, проникающей в сущность нашу.
         ….Пробуждение Иоланты было спокойным и неожиданно легким. Искра воспоминания и влечение к лодке - вот первый всплеск реальности ее сознания. Вчерашнее чувство прикосновения к живому не исчезло, а только усилилось. Неведомая сила, спокойная и определенно знающая себе цену, тянула Иоланту к берегу, к тому месту, где должна была быть лодка. Иоланта поднялась и почувствовала, что навсегда прощается с мягкой травой, с монолитным и крепким телом дорогого ей острова. Она медленно двигалась по прибрежной полосе и уже знала, что ступни ее прощаются с этим песком. За спиной выползали песочные змейки и с печалью, которой могут печалиться такие создания, провожали ее. На утреннем куске видимого неба прощально прокричала чайка, который раз, застыв стоп-кадром, переходя из цветного изображения в черно-белое.
         …Лодку с Иолантой медленно уносило все дальше и дальше в бесконечные просторы открытого моря, казалось к упругой линии такого ненадежного горизонта. Из глубины воды пучеглазые рыбы вглядывались в воздушный мир как-то необычно таинственно и загадочно и с неким нескрываемым восторгом различали на правом борту лодки едва заметную, вечно не стираемую надпись: "ВЕЛИКОЕ ТАИНСТВО СТРАСТИ".
         …На следующий день дуновением бриза трехмачтовый парусник прибило к необитаемому пустынному острову. Одинокая чайка в навечно в стоп-кадре повисла в прозрачном небе над морской гладью. Лапы прибоя царапали песок. А волны фыркали вовсе не для устрашения, а лишь подчиняясь своему природному инстинкту.

Необходимые размышления автора

         Подумалось разумным представить Вам кое-что из так называемой творческой кухни "Ласточек". Суть в данный момент не в том: удалось - не удалось, как получилось. Суть не в том, какие промежуточные варианты, главы, наброски и конструкции формы и сюжета так и остались промежуточными. Одни из них - видимы, другие нет. Одни - до сих пор беспокоят сомнениями - может быть к месту, другие - отброшены без тени сомнения в их никчемности, и уже не вспомнить при желании, что там было в тех словах, фразах, конструкциях.
         Строительные леса разобраны. Ленточки упаковки развязаны. Пред Вами то, что есть перед Вами.
         Задуманное подсознательно желалось воплотить вечным. Понятно - идея-фикс. А суть вечного - мыслилось (ощущалось) перенести в художественную форму. Предчувствовалось столкнуть вместе вечность бытия и вечность истинную, понять, проникнуть хотя бы слегка в суть нашего внутреннего мира, представленного и частичкой мироздания и сутью самого мироздания. Понять желания свои и себя через героиню, понять все ее окружающее, как само отражение внутреннего (жизни души). Мыслилось прикоснуться к конкретным движениям всего вокруг и проникновению этого движения в нас. Хотелось столкнуть само движение и его отсутствие. Отсюда и сфера моря и неба, и чайка, то парящая, то стабильная. Банально предчувствовалось объединить живое и не живое. Недвижимость живого, когда оно принято за неживое, и движимость не живого - когда оно истинно наполнено теплотой.
         В замысел, а теперь в осмысление и восприятие "Ласточек", мною сознательно вкладывался смысл совмещения жизни и вечности, совсем упрощенно: телесного и духовного начал. Более философски: понять и представить художественным образом единение всего того, что в меру своего понимания дробим на понятия, определения, сущности, обрамляем части цельного в границы и якобы представляем автономность этих частей. Так удобнее нашему разуму, рассудку, нашему естественному восприятию. Так нам кажется удобнее (ложно кажется) передать воспринимаемый нами мир другим, таким же, воспринимающим и понимающим этот мир, как мы сами его понимаем. Короче, разговаривать на одном языке.
         В "Ласточках" наивна попытка сути отображения сущего и духовного, нас - в наших желаниях.
         Мне, как автору, трудно объективно оценить то, что получилось.
         Удалось ли изобразить таинственность, непонятность представляемого, и в тоже время, нарисовать конкретные сущности в моем видении: личность, море, остров, песок, чайки и т.д. и т. п.?
         Удалось ли соблюсти меру философских рассуждений, поэтических озарений, приход которых не поддавался разуму, меру художественности и некоторого примитивизма изложения?
         Мне трудно судить об этом.
         Взять хотя бы завершение сюжетной линии, концовку "Ласточек". Неожиданно ли логично все в своей завершенности либо более представляется надуманным? То, что ожидается другое, так это просчитано и было предположено заранее. Мне не кажется, что на лицо отсутствие логичности, хотя в том, о чем хотелось сказать (вернее выразить) мыслилась и определенная сознательная авторская нелогичность. Подтверждением этому может быть и ответ на вполне закономерный вопрос: название "Ласточки над лотком сладостей! - случайно ли и причем здесь? Ответ для меня более чем ясен: не при чем, подобно тому, как и внутри повествования "Ласточек" все не причем, все рассыпано (так хотелось) и все в тоже время собранно именно так, а не иначе, но собрано не только в реальные художественные понятия, но и в более нечто широкое, где и движения, и чувственность, и упругость тела героини, и горизонт, и сон, и реальность, и все-все возможное и невозможное объединено. Что может быть более раздельным и по смыслу и по содержанию и по форме, чем название "Ласточки над лотком сладостей"? В название я попытался заложить и отобразить суть всего ниже написанного. Что может быть теперь в состоявшемся - более монолитным, неразделенным, единым и по замыслу и по исполнению, чем "Ласточки над лотком сладостей"?
         Мне думалось: чего больше в изложенном: безграничной игры больного воображения, патологии мысли, художественности или разумного в меру профессионального моделирования? Не знаю как кому, а мне сегодня трудно ответить на вопрос творческого посыла "Ласточек". Да и не первостепенна задача теперешних размышлений об этом. Стоит сказать только, что навыки приобретенного ремесла (либо неумения) конечно, присутствуют, но хотелось бы их скрыть от внимания читающего.
         И еще вот о чем необходимо сказать. Во время создания "Ласточек" я ощущал некую причастность к тому, что представляется, но с другой стороны я чувствовал и причастность ко мне того, что там, в просторах фантазии, существует и не существует. Все воображаемое каким-то образом влияло на меня и долго не давалось в руки в период предлагаемых вариантов отдельных глав.
         Вот именно эту неразрывность хотелось представить и внутри самого произведения и вне его, где условная форма изложения, его внутренняя напряженность либо расслабленность сливается и со мной , и со всем, что его, произведение, окружает.
         Кто-то возможно в "Ласточках" отыщет еле заметную аналогию с другими классическими произведениями, они и мне, как автору видны и понятны. Здесь я ничего не могу поделать: вымарывать просочившееся - грешить против истины любви.
         Думалось сделать вещь по своему содержанию и форме созвучную с современным восприятием тех, кто прикоснется к "Ласточкам".
         Совсем не уверен, что "Ласточки" заметно промелькнут над каждым читающим, но уже теперь знаю, что кроме меня есть еще одна прекрасная душа на этом свете, которая приняла "Ласточек".
         Мне теперь не о чем печалиться: самой Иолантой, плывущей в живой лодке Великого Таинства Страсти, я принят, но она не вольна мне.

Феликс Новицкий, февраль 2001 года

© Феликс Новицкий, 2001


Так хотелось