Ребекка Изаксон

Пастель

    Она не любила предаваться воспоминаниям, погружаться в стерильное прошлое, будто сверкающее за стеклом витрины дорогого магазина, куда и носа не кажешь, а значит и не сольешься с этим блеском, а значит не твоё, - за стеклом, и всё тут, и не было, как ни вспоминай; и не проистекаешь из вчерашнего блестящего, и ничто из дня сегодняшнего не свидетельствует о том, что начиналось всё иначе. Не любила, и что тут поделаешь с наваливающейся тяжестью и сумеречностью после экскурсов в "туда", куда трамваи уже не ходят, весело позванивая, где остановки давно пусты и никто уже не радуется приближающемуся трамваю.
    А "сегодня" уже не подъёмно, только маленькие радости ещё обнаруживаются: пол помоешь - босиком пройдёшь, или пирог испечёшь - языком поцокаешь. Ну, ёкнет раз другой, да так и осядет, никуда не поведёт. Гнала она от себя эти пустые воспоминания, да и привыкла уже к ним не обращаться, даже когда запахи или звуки, вдруг невесть откуда нахлынувшие, увлекают. Перевязала пуповину и замерла. Осталось лишь состояние томного погружения в лишенное образов "никуда". Так, погружение и всё. Водолазка. Но сегодня ни с того ни с сего зацепило. То ли всплыл паром, который был глубоко забыт и не приелся в прежних копошениях в закромах памяти, то ли что-то новенькое мелькнуло. Как-то внезапно накатило и увлекло без сопротивления.
    Паром, переправляющий грузы и пассажиров через Керченский пролив, тогда казался металлическим великаном. Он не мог быть паромом или должен был называться по-другому, каким-нибудь "крейсером", что ли. Настоящим паромом был плавающий пол с будкой для паромщика на случай дождя. За 2 копейки можно было переправиться на другой берег по узкой прохладной речке. "Брезентовый" паромщик перебирал трос мозолистыми руками, а если не перебирал, то скручивал тонкую самокрутку, вырывая из висящей на гвозде в будке книги листы; доставал из кисета, расшитого бисером, табак, сыпал, облизывал склеивал и пускал голубые колечки.
    А этот керченский - не паром, и дождь по нему не мог лупить, как по плавающему полу. Что-то не совпадало. Но за "крейсером" плыли дельфины - маленькие, серые. И шляпа, купленная мамой в Анапе, сорвалась с головы и полетела, закувыркалась прямо к дельфинам. Но как ни перегибайся через перила - ничего не видать. Только рассерженный мамин взгляд. Прощайте, дельфины. И томительное сидение на скамейке до самой Керчи. Чайки над головой, и болтание недостающими до палубы ногами. А потом душный автобус и гора Митридата. Но при чём тут пионер Дубинин и его самолёт? Царь Митридат и пионер Дубинин. Всё перемешалось: царь Дубинин и пионер Митридат. Душный автобус. Ноги прилипли к пыльным и жарким сиденьям. К Аджимушкайским каменоломням ползёт задыхающийся автобус. Маленькая конопатая тётенька что-то рассказывает про партизан в завывающий мегафон. Героям не хватало воды. А за окном автобуса голубое море.
    Она не слышала звонка, скорее почувствовала, что пора открыть дверь. За окном сгустились сумерки. Господи, который час? Ноги затекли и ступают как ватные, не побежать. Звонок разрывается. В темноте долго не может найти ключ и верно попасть в замочную скважину. У звонка истерика. Как бы его унять. Резкий свет с лестничной площадки наотмашь бьёт по глазам.
      - Спала, что ли? - недовольно буркнул черный силуэт голосом мужа, переступая порог. - Свет чего не включаешь?
    Тусклая лампочка вспыхнула и погасла. Чертыхнулся слившийся с темнотой силуэт:
      - Когда в этом доме будет порядок? Лампочку, конечно же, не купила, забыла, как всегда? Чего от тебя ещё ожидать?
    Включив в ванной свет, она приоткрыла дверь, всё ж не в темноте, и молча отправилась на кухню разогревать вчерашний овощной суп и жарить докторскую колбасу. Мылся он долго. Суп успел остыть и затянуться плёнкой.
       - Может быть, подогреть, - с лёгким налётом вины в голосе спросила она мужа.
      - Сойдёт. Полчаса стоять под собственной дверью и не только твой суп съешь. Вон, колбаса горит, огонь поменьше сделать трудно? - и, нарезав тонкими ломтиками хлеб, он принялся есть суп.
    Она послушно уменьшила огонь под сковородкой и, сняв рукавом вылинявшей шерстяной кофты крышку, залила колбасу яйцом. Скорлупа упала на пол, оставляя на видавшем виды линолеуме дорожку белка. Потянувшись за тряпкой, она неловко раздавила пяткой скорлупу и остановилась, косясь на мужа.
      - Ну что застыла, иди ногу мой, - устало произнёс муж, - сколько лет, а всё одно и то же.
    Она присела на корточки - юбка обнажила толстые коленки - и принялась мыть пол. Он смотрел на её раздавшийся зад и рыхлые бледные ноги, на заскорузлую пятку с прилипшими осколками скорлупы, но потом вдруг спохватился, выложил со сковородки яичницу, разложил по обе стороны тарелки нож и вилку, достал из холодильника кетчуп и продолжил прерванный обед. Она, покончив с мытьём пола, подсела к столу, гремя стулом, и, разлив по чашкам чай, спросила:
      - Ну?
      - Ничего нового. Без перемен, - он, не желая вступать в разговор, составил грязную посуду в мойку и отправился в комнату, на некоторое время задержавшись у зеркала.
    Она потянулась следом и, достав из корзины вязание, застучала алюминиевыми спицами, время от времени поглядывая на мужа, разрезающего деревянным ножиком страницы новой книги. Она знала, что ближе к десяти он оторвётся от книги и спросит:
      - А не пора ли тебе спать?
    И она кивнёт, хотя спать ей ещё не хочется. А он сладко потянется в кресле, потеплевшим голосом пожелает спокойной ночи, торопливо клюнет её в лоб и проводит в спальню подталкивая, а выходя, оставит дверь приоткрытой. Так уж как-то сложилось со временем. Она, не включая свет, постелит постель, взобьёт подушку, посидит на краю старого дивана, глядя на полоску света, скользящего из-за приоткрытой двери, и ляжет. Сон не будет идти. И она будет ворочаться в постели, пока ей что-нибудь не пригрезится. А там и до сна рукой подать.
    …а за окном море. Мегафон уже осип, но партизаны не сдавались в труднейших условиях… Она выбирается из окружения пышущих жаром ног и животов и ловит ветер ртом; ветер путается в ресницах и волосах, свистит в ушах, щекочет нос. Там внизу на берегу моря люди в белых панамках метут песок маленькими метёлками. Они выкопали колонны из белого камня. Камень искрится на солнце. Они собрали колонны по кускам, но верхушек нет у колонн, и крыши нет, но камень искрится, и песок искрится. Наверное, здесь жил Митридат, может и самого Митридата откапают "панамки", и всё начнётся сначала, с Митридата, и никакой Помпей его не одолеет.
      - … пройдёмте товарищи в каменоломни и там вы …
      - А что там на берегу?
      - Не знаю, девочка, это не мой объект. Пройдёмте товарищи держитесь друг друга.
      - Мам, я сбегаю к панамкам, ты потом меня заберёшь. Я не хочу к партизанам, не хочию-у-у-у.
      - …товарищи не отставайте вы можете заблудиться…
    Белый камень сверкнул и исчез. Всё. Темно и сыро, холодно. Кто-то идёт впереди с факелом. Факел коптит, кто-то подталкивает в спину, кто-то крепко держит за руку. Факел коптит….
    Она садится в постели. Диван скрипит. Пружины подвывают. Она не помнит дорогу из каменоломен, и обратной дороги на "крейсере" тоже не помнит. Ещё раз. Так, надо вернуться: Вот белые колонны из песка растут. Под ними "панамки" что-то метёлочками метут, сидя на корточках, а там за спиной каменоломни. Мама ведёт за руку в тёмную пасть пещеры. Темно. Мелькает то ли море, то ли небо. Факел коптит… Нет, не помнит.
    Может, на правом боку вспомнится лучше... или на левом. Простыня в гармошку, под одеялом слишком жарко, можно расправить, но ведь можно и не входить в каменоломни, можно остаться с "панамками" и смотреть на синее море и ждать, пока "панамки" откопают Митридата и сметут метёлочками с его лица искрящийся песок. Можно пальцами потрогать бороздки колонн. Гладкий камень, наверное, море его лизало, и ветер песком шлифовал.
      - Панамки, а, панамки, а что это за объект у вас такой?
    "Панамки" смеются, а где-то левее уходит "крейсер" через пролив, увозя с собой тётеньку с мегафоном, маму, толстые ноги и жаркие животы, автобус и поезда. Пока, "крейсер", ты не паром и никогда им не был, паром остался на маленькой речке, а паромщик пускает колечки голубые и ждёт пассажиров…
    Он сидел в комнате, отложив в сторону книгу, так и не разрезав все страницы, и всё вслушивался в звуки спальни. Что-то долго она сегодня ворочается, быстрей бы заснула, и тогда начнётся его время. Он подходит к спальне и вслушивается в её дыхание. Вроде бы спит. Он закрывает плотно дверь и облегчённо вздыхает. Из-за книжного шкафа он достаёт лист картона и включает яркую лампу с отражателем. Комната выцветает. Он открывает книжный шкаф, запускает руку за книги и выхватывает свёрток, обёрнутый плакатом с выставки арабской каллиграфии. Он разворачивает свёрток и улыбается. Пастель, коробка пастели, однажды увиденная в магазине и втайне от жены купленная. Он прежде не рисовал, но вот теперь рисует каждый вечер после десяти. И кнопками прикалывает картон к деревянной доске. Кнопки ломаются, но он не торопится, - жена спит, спит и будет спать до утра, у неё крепкий сон, а кнопок целая коробка; прикалывает, и ставит на стул перед собой, и не дышит. Взгляд скользит по круглым мелкам, аккуратно выложенным в ряд. Он проводит по ним неспешно пальцем и останавливается на синем. Почему-то на синем. Синим мелком он рисует небо, а потом море. На море штиль. На узкой полоске песчаного берега вырастают колонны с каннелюрами, а вот капитель... Капитель не получается. Ни ионийская, ни дорическая не получается, и колонны остаются без верхушек.
    За окном тускло светит фонарь. Ночная бабочка бьётся в стекло. Из-под мелка выплывает паром с будкой для паромщика и плывёт прямо к песчаному берегу, прямо к колоннам.
      - Эй, паромщик, брезентовый паромщик, где твои колечки?

18 июля 1999г.

© Ребекка Изаксон


Восвояси